Omissione

— Говори. Я тебя слушаю. Самым внимательным образом. Сергей смотрел на любимого и не знал, что сказать. Как оправдаться? Как сделать так, чтобы Олег его простил? Да и можно ли за это вообще простить? Меньшиков сидел в кресле напротив и был похож больше на мраморное изваяние, нежели на человека. Весь натянут, как струна, и болезненно остр, как бритва. А в глазах застыла боль, да такая жгучая, что Безрукову захотелось провалиться на месте. Это ведь его вина. — Ну? — Олег выразительно изогнул бровь. — Я жду. — Я не знаю, что тебе сказать, — очень тихо произнёс Серёжа. — Как будто сейчас это всё будет звучать фальшиво и совершенно ни к месту. — Ты попробуй хотя бы. Расскажи, как это было. Меньшиков и сам не знал, зачем спрашивает это. Зачем ему это знать? Зачем причинять себе ещё больше боли? Наверное, потому что вся боль уже вышла вместе со слезами и кровью. А теперь пустота. Перед внутренним взором возникали некрасивые сцены измены. Как Серёжа целует Костю, прижимается к нему всем телом, вплетает пальцы в его волосы, раздевает его. Как сам Хабенский толкает его Серёженьку на постель, гладит его, ласкает, долго и страстно трахает. А Серёжа стонет под ним, смеётся своим мягким и красивым смехом, снова и снова приникает к губам Кости. Целует так нежно и мягко. Так целуют только самых любимых и дорогих. Так Серёжа целовал и самого Меньшикова когда-то. Когда-то очень давно. — Молчишь? — произнёс Олег холодно. — Ну молчи. — Это было после съёмок, — внезапно ответил Безруков. — Он попросил меня поехать с ним домой, якобы забрать что-то… Он…поцеловал меня на пороге спальни… Мы упали на кровать и очень долго целовались. А потом переспали. Это было…долго и страстно. — Всё? — Да, — чуть ли не шёпотом отозвался Сергей. — Мне…мне очень жаль… Олег громко рассмеялся. А в его разворошённой и уничтоженной душе что-то болезненно шевелилось. Жаль… Какое наглое, жестокое враньё! — Правда? — Меньшиков посмотрел в серо-голубые глаза. По-прежнему самые любимые. Долго в них смотреть не получалось — слишком больно было. — Да я не верю! Что ж ты сразу-то не сказал?! А кстати, давно это было, м? — Ровно неделю назад. Сердце, и без того обливающееся кровью и хрипящее в агонии, закровоточило ещё сильнее. Его словно пронзили сразу тысячи шприцев с кислотой. Это было в прошлый вторник. Восьмого ноября. — Какая точность! — с трудом выровняв голос, отчеканил он. Серёжа тогда сказал, что у него очень долгие съёмки, и он до поздней ночи будет на площадке. Олегу было обидно, конечно, но он прекрасно понимал любимого. Это ведь их работа, ничего не поделаешь. Он тогда заверил Серёженьку что ничего страшного, что они отпразднуют в другой день. А на самом деле вот оно как было. Узнал правду Олег, конечно, не от возлюбленного. Ему рассказал это его друг Филипп. Янковский тогда пришёл к нему, долго подбирал слова, старался не смотреть в глаза, отчего-то. А после того, как сказал, просил прощения, думая, что Олег может на него злиться. А Меньшиков был ему благодарен. — Олег… Меньшиков вновь вскинул взгляд на Сергея. Когда они только познакомились, Олег был в ужасном состоянии. Он совершенно потерял себя. Каждый раз, смывая грим после спектакля или съёмок, снимая с себя маску своего персонажа, он задавался вопросом: «А кто я на самом деле? Настоящий я? Да и есть ли я вообще?» Эти вопросы мучили его, назойливо кружа в голове. О, как же Меньшиков ненавидел это чувство! «Настоящего я» у него и правда уже не было. Ведь каждый раз, снимая одну маску, он натягивал другую. Маску обаятельного, весёлого, харизматичного молодого мужчины. Красивого, статного, любящего эту жизнь и себя. Как же далеко это было от правды. Как можно любить того, кого не существует? Он был — когда-то очень давно, — а теперь уже нет. Умер, но когда именно, Олег сказать не мог. Он упустил этот момент. А Серёжа тогда спас его, сам того не зная. Он был таким добрым и весёлым, пышущим энергией. Таким…настоящим. Это совершенно обескураживало. И то, как сильно и искренне он полюбил Олега… Не маску, нет. А…самого Олега. Того, которого, казалось, давно уже нет. Меньшикову тогда потребовалось два года, чтобы понять, что Безруков действительно любит его. Он был ласковым и внимательным, целовал руки, шептал нежности и смотрел так, что внутри начинало что-то теплиться. Зарождалось что-то настоящее. И Олег поверил ему. Доверил своё израненное сердце. Серёжа вернул его к жизни. Вылечил все его раны от давних предательств. Проник под кожу. Заполнил собой всё внутри. Стал жизненно необходим. А теперь предал сам. И надо бы его ненавидеть, ведь он причинил намного больше боли, чем кто-либо. Но Олег не мог. Вытрави он из себя всю свою любовь — ничего от него не останется. Но и жить вот так тоже не мог. Сергей выглядел уничтоженным. Видимо, не врал, ему действительно жаль. У него внутри что-то трескалось, и Меньшиков как наяву слышал этот треск. И в его душе — в том, что от неё осталось, — что-то дрогнуло. — Не уходи, пожалуйста, — голос Серёжи дрожал. И это так с ним не вязалось! Олег протянул к нему руку, предлагая подойти ближе. И Сергей подошёл. Но вместо того, чтобы сесть на диван, стоящий рядом с креслом, он… опустился на колени у ног любимого. Найдя руку Меньшикова, он прижался губами к тыльной стороне ладони, начиная покрывать её поцелуями. Нежными и тёплыми. И это выглядело так…отчаянно. — Прошу тебя… Прошу… Не оставляй меня… Прости меня, прости! — шептал Безруков, целуя пальцы Олега. — Такого больше никогда не повторится, я клянусь тебе! Только не уходи! Я не выдержу… Я так тебя люблю… Только тебя, я люблю только тебя… Я больше никогда и никого не полюблю хотя бы в половину так сильно, как тебя… Божество моё… Я никогда больше не изменю тебе, не посмотрю даже ни на кого… Меньшиков замер, наблюдая за действиями Серёжи. Израненное сердце встрепенулось, забилось с новой силой. Надеялось, что боли больше не будет. Глупое. Но как же оно было право! Серёжу хотелось простить. Хотелось забыть об измене, выбросить её из памяти, как страшный сон. И жить, как ни в чём не бывало. Хотелось остаться. Олег мягко повернул кисть, которую зацеловывал Серёжа, и мягко взял его за подбородок. Осторожно поднял его голову. А после наклонился и мягко коснулся губами его губ. Совсем легко, едва ощутимо, словно сомневался. — Люблю тебя, — судорожно выдохнул Меньшиков, чуть отстраняясь. — Господи, как же я люблю тебя… Сергей вплёл пальцы в волосы любимого и приник к его губам. Это был очень болезненный, нежный и глубокий поцелуй, наполненный всем самым лучшим, что было между ними. И всей той болью, что они причинили друг другу. Безруков с отчаянием целовал Меньшикова, ласково обнимая его за плечи. И пока Олег отвечал ему, обхватив ладонями его лицо, у Серёжи была надежда, что он ещё может что-то исправить. Но вот он отстранился. Тёплые ладони исчезли с лица Сергея. Меньшиков откинулся на спинку кресла. — Так не уходи, — Сергей всмотрелся в его почти чёрные, самые любимые, глаза. — Прошу тебя… Давай начнём всё с начала… — Я очень люблю тебя, — повторил Олег, отвечая на его взгляд. — Но это ничего уже не изменит.