le fils de l'amie de la mère (сын маминой подруги)

      Ваня Пущин.        Это имя, сказанное так часто, уже не просто раздражало, а заставляло возненавидеть всех его носителей.       Костя Данзас прекрасно помнит день, когда его мама впервые его произнесла. В тот день он, пятиклассник, принес очередную двойку по математике, в этот раз по причине «очень важного дворового матча с пацанами».   – Вот ты, оболтус, только плохие оценки постоянно получаешь, а сын моей подруги, Ваня Пущин, на одни пятерки учится, ещё и в олимпиадах участвует.       «Соболезную» – подумал тогда Данзас и не придал обвинению особого значения. Куда больше его волновало грядущее лишение компьютера.          Однако это оказалось вовсе не одноразовой акцией, и вот уже на протяжении пяти лет Данзас был вынужден выслушивать постоянные: – А вот Ваня Пущин победителем олимпиады стал, а ты когда хотя бы в одной поучаствуешь? – А вот Ваня Пущин итоговую контрольную по русскому на пять написал, а у тебя что? – А вот Ваня Пущин матери каждый день помогает, а ты что? – А вот Ваня Пущин еще и в музыкальной школе учится, а ты на что время тратишь?       А Данзас, между прочим, на бокс ходит. Но для мамы это так, развлекаловка. Ещё и опасная к тому же. – Друг твой на тебя плохо влияет, ерундой всякой занимаетесь…       Это она про Сашу Пушкина, лучшего друга Данзаса и ближайшего товарища по всяким шалостям, которые они творили вместе с самого детства. И хотя Данзас тоже не особо жалует новое пушкинское увлечение – рэп – поддержать друга для него всегда стоит на первом месте. А тем более, когда надо из принципа не соглашаться с мамой. –...а вот жил бы Ваня Пущин здесь, в Санкт-Петербурге, с ним бы дружил…       И какое же счастье, что это не так, и что Пущин находится преспокойно в своей Москве в семистах километрах отсюда и сам не горит желанием подружиться с Данзасом. В этом он уверен – у Пущина явно куча друзей ему под стать: заумных ботанов. Каждому свое.       В общем, претензии матери были понятны: она ждала, когда Данзас превратится из оболтуса в такого же отличника, окончит музыкальную школу и станет обходить таких, как Саша Пушкин, за много-много километров.       Однако воплощать в жизнь такой план исключительно с помощью постоянных сравнений с Пущиным явно было неудачным решением. Потому что за пять лет, как и было сказано ранее, единственное, что удалось переменить в Данзасе – отношение к людям с именем Ваня. Больше всех пострадал Иван Сергеевич Тургенев - к «Отцам и детям» Данзас испытывал прочную неприязнь.       И ему оставалось только надеяться, что он никогда не встретится с «сыном маминой подруги». *** – Какая свадьба, мам? Я, вообще-то, с Саней уже договорился сходить в кино, там же новый фильм Марвел, – возмутился Данзас. День сегодня был отличный, теплый и солнечный. И в календаре все прекрасно – апрель, начало каникул, грядущее лето. И вдруг его с утра пораньше ошарашивают новостью, что никаких развлечений не будет. – Помнишь, я тебе рассказывала про Ваню Пущ… – Да, – раздраженно перебил Данзас. – Так вот его старшая сестра выходит замуж. Жених – петербуржец, поэтому проходить будет здесь. И нас с тобой тоже пригласили, – безжалостно пояснила мать. – Так что доставай что-нибудь приличное, если у тебя вообще это есть, и одевайся. – А как же кино? – В кино вы всегда можете сходить, а свадьба раз в жизни, – мать вздохнула. – И вообще, тебе только на пользу наконец познакомиться с…       Данзас вздрогнул. Только сейчас до него дошло, что ему не просто надо, перечеркнув все свои планы, появиться на свадьбе незнакомого ему человека, а ещё и встретиться лицом к лицу со своим врагом. – Ненавижу свадьбы. Никуда я не пойду, – сдавленным голосом сообщил Данзас.       Мать прищурилась. – Ну ты и лох, – рассмеялся Пушкин спустя десять минут, когда разозленный Данзас, уже одетый в ненавистный ему костюм, позвонил другу, чтобы сообщить об отмене кино. – Хотя жалко, что на фильм не сходим. Там, говорят, такая графика… – Сходим, просто в другой день, - рассеянно возразил Данзас, пытаясь постигнуть мастерство завязывания галстука-бабочки. – Меня не кино волнует, а этот… ботан. – А что ботан? Как будто тебе обязательно с ним общаться. – Мать заставит, ты же сам знаешь. Слушай, а может, побьем его? – воодушевился Данзас. – Не-а, брат, не выйдет, – с явным разочарованием отозвался Пушкин. – Ты же мне сам рассказывал, что у него, скорее всего, из-за всяких нудных книжек зрение минус сто и бинокуляры присутствуют. – И что? – Как что? Мы, пацаны, очкариков не бьем.       В самом деле, дворовые правила сохранялись среди ребят даже спустя уже десять лет. – Ладно, тогда я подумаю, как ему теплый прием устроить, – Данзас махнул рукой на неподдающуюся бабочку, решив оставить все как есть. – Пусть знает нас, петербуржцев. – Тогда холодный прием надо, – усмехнулся Пушкин. – Удачи, брат. Если совсем плохо будет, маякни. Меня твоя мама убьет, но постараюсь тебя вытащить. – Спасибо, - с признательностью ответил Данзас, отключаясь. ***       В здании ресторана, где проходила свадьба, находилось множество гостей. Практически все – молодые, как и невеста с женихом. Взрослых, впрочем, тоже было достаточно. А вот детей… раз два и обчелся. Причем все они были много младше Данзаса.       «Издевательство какое-то», – со вздохом подумал он. – Я вас оставлю, там идет… – шепнула ему на ухо мать и растворилась в толпе гостей. – Привет, так это ты Костя? – раздался сзади голос.       Данзас резко развернулся… и замер.       Первое, что он увидел – волосы. Рыжие. Волнистые.       Потом – глаза. Голубые, как небо за окном. И никаких, к слову, очков.       Потом – аккуратно завязанный галстук-бабочку. Как на картинке. Не придраться.       До этого Данзас собирался сказать что-то колкое в адрес ботана. Так, чтобы сразу показать свое презрительное отношение.       Но сейчас он забыл не только оскорбления, но и вообще как говорить.       Ваня Пущин улыбнулся, отчего на щеках появились ямочки. – Кажется, у тебя проблемы с галстуками? – спросил он, как ни в чем не бывало протягивая руки и завязывая ему несчастную бабочку. Напоследок коснулся шеи – случайно, но заставив тем самым пробежаться с полчища мурашек. – Я… проблемы? Нет. Спасибо, – сказал Данзас просто, чтобы сказать, не вдумываясь в смысл. Взгляд его не отрывался от глаз напротив. Пущин понимающе кивнул. – Я тоже не сразу разобрался. Ну да ладно, неважно. Ты тоже играешь в «Giving adrenaline»?       «Ты что, ясновидящий?» – ошеломленно подумал Данзас, но тут до него дошло, что Пущин, по всей видимости, заметил наклейку на чехле его телефона. – Да, играю, – к Данзасу наконец вернулась способность строить предложения. – А ты про нее знаешь? – Знаю… – усмехнулся Пущин. – Сорок первый уровень вчера прошел. – Сорок первый?! – лучшим результатом Данзаса был тридцать третий, и он невероятно им гордился. В частности, потому что рекорд его лучшего друга Пушкина составлял двадцать девятый уровень. – Гонишь. – Не гоню, хотя можешь мне и не верить. – Верю, – сказал Данзас быстрее, чем Пущин закончил фразу, и тут же отвел взгляд в смущении. – Скажи… – продолжил он, не решившись назвать Пущина по имени, – а как ты успеваешь играть, если ты так хорошо учишься?       Пущин, кажется, удивился. – А что там успевать? Два с половиной часа позанимался, полтора поиграл, да и все. – Но ты ведь еще в музыкалку ходишь? – Хожу. Ну да, ещё плюс четыре с половиной часа в неделю. Так это всего полтора еще три дня. Куча свободного времени остаётся.       Все это звучало так обыденно, что Данзас едва ли не впервые в жизни задумался о собственном графике. Ему вечно не хватало времени, хотя при этом, по ощущениям, учебой он не занимался вовсе. А может, проблема была лишь в отсутствии структурированности? – А ты чем увлекаешься? – поинтересовался тем временем Пущин.       Данзас уже хотел с удовольствием рассказать как можно больше про бокс, другие компьютерные игры и все глупые времяпровождения с Пушкиным, но тут, как назло, все гости наконец собрались, и началась программа.       Хотя правильнее было сказать – началась тягомотина. Ничего скучнее этой свадьбы Данзас в жизни не видел. Никаких тебе шуток и приколов от тамады, а одна сухая, безэмоциональная и, казалось, нескончаемая речь с едва ли не с полным приведением биографии молодоженов, причем еще и с упоминанием всех их многочисленных родственников.       Данзас покосился на Пущина – тот, по виду, слушал с интересом. Ну да, логично, все-таки в его случае замуж выходит сестра, а не абсолютно незнакомый человек, как у самого Данзаса.       «Даже и пожаловаться ему не удастся - обидится еще за семью» – с тоской подумал последний. – Костя, - вдруг шепнул ему Пущин,– может, свалим отсюда?       У Данзаса даже рот раскрылся. – Чего? Свалим? Шутишь? – Я серьезно. Или тебе хочется остаться и продолжить дальше это слушать? – Нет, – помотал головой Данзас, – совершенно не хочется. Но ведь это же твоя сестра…       Пущин усмехнулся. – Поверь, на моем месте она поступила бы также. – Верю, – вновь сказал Данзас, взглянув Пущину в глаза. Они двинулись к выходу, однако буквально столкнулись с матерью Данзаса. – Вы куда собрались? – На воздух, а то здесь жарко, - ляпнул тот. – Костя, ну как тебе не стыдно? Такого хорошего мальчика агитируешь на свои бунтарские поступки, – кивнула она на Пущина и прибавила, приблизившись к сыну и понизив голос, – это тебе не твой Пушкин.       «И это хорошо» – мелькнула мысль в голове Данзаса. – Давайте, возвращайтесь в зал, - и та оставалась на месте, пока они не выполнили указание. Пущин хотел что-то сказать, но Данзас его перебил: – Не на тех напали. Свалим через служебный вход. – Служебный?! – Ага, мы с Саней были как-то в этом ресторане, уже так делали. Не следят. – Знаешь, я не уверен… – протянул Пущин.       Данзас закатил глаза и наклонился к нему. – Что, хорошему мальчику слабо?       Пущин вскинул голову. – Вовсе нет. – Тогда пошли, – Данзас неожиданно для самого себя взял его за руку и потянул вбок, к двери. Он сказал чистую правду: никто и не смотрел на служебный вход. Вполне возможно, что по причине сна благодаря все еще продолжавшейся речи ведущего.       Спустя двадцать секунд они уже были на улице, с наслаждением подставляя лицо теплым лучам солнца. – Вот видишь, нечего было и бояться, – гордо произнес Данзас. – Да, ты прав… – улыбнулся Пущин. – И кстати, извини за «хорошего мальчика». Когда вернемся, скажу твоей маме, что это, вообще-то, я сагитировал… бунтарского мальчика.       Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, ведь мать Данзаса, разумеется, не поверила бы ни единому слову. – Ладно, Костя, показывай мне Санкт-Петербург, – сменил тему Пущин. – Далеко лучше не уходить, но мы и так в центре, – кивнул Данзас.       Они начали идти, и вдруг до него дошло, что они все еще держатся за руки. И Пущин, кажется, не имел ничего против.       Как и сам Данзас… – Так чем же ты занимаешься? – осведомился Пущин. – Боксом, – ответил Данзас, – а так особо ничем. – Здорово, я когда-то тоже хотел записаться, но мама не позволила.       Данзас смерил недоверчивым взглядом красивую, но достаточно субтильную фигуру Пущина. – Ты? На бокс? Вместо музыкалки? – Почему вместо? – удивился Пущин. – И туда, и туда. Но сейчас я как в том меме: “«Мам, отправь меня на борьбу.» «Нет, ты будешь ходить в музыкальную школу». Также я в уличной драке перед бандой гопников: играю на скрипке”.       Данзас рассмеялся, представляя себе эту картину. А заодно он осознал, что ему бы очень хотелось увидеть, как Пущин играет на скрипке. – На самом деле, первое, чему тебя учат на боксе – что все это как раз в драках и не работает, и учиться надо в первую очередь бегать, а не бить. И вообще, мы с Саней никого не бьем на самом деле, только прикалываемся, а так я и в драках никогда не участвовал.       Он сделал паузу. – Потому что не представляю, как можно где-то вне ринга со всеми правилами, в том числе и безопасности, ударить человека.       Боковым зрением Данзас заметил внимательный, изучающий его взгляд Пущина. – Я с тобой согласен, - произнес тот переменившимся голосом.       Какое-то время они молчали. Дойдя до набережной, они остановились, глядя на водную гладь Невы. – Слушай, а мне интересно, – заговорил Данзас, – твои пятерки, олимпиады и вся остальная фигня - твое желание? Или тебя заставляют? – А что, хочешь меня спасти? – хмыкнул Пущин. – Может, и хочу. – Не переживай, Костя, мне вправду нравится учиться. Но речь здесь не про школьную программу, это просто помощь для поступления. А вот те же олимпиады дают намного больше материала по интересующим меня предметам. Впрочем, по большей части я все равно потребляю информацию из других источников. – То есть ты не ботан, а разносторонняя личность, – кивнул Данзас. – А вот за ботана поясни, – приподнял брови Пущин.       Данзас рассмеялся. – Извини, просто слишком уж много слышал про твои успехи в сравнении с моими неуспехами. Вот и составил портрет весьма… нелицеприятный, – решил употребить он сложное слово, чтобы произвести впечатление на Пущина.       Однако тот вздохнул: – Нелицеприятный равно беспристрастный, а ты, наверное, имел в виду слово удручающий. – А, ну да, – смутился Данзас, отворачиваясь. – Прости, привычка, – виновато улыбнулся Пущин. – Ты сказал, что тебя сравнивали? Со мной? – Ага. Я из-за этого уже тебя возненавидел. – Ну, спасибо. – А чего ты ожидал, когда мне в течение пяти лет только и говорят: какой же ты, Костя, оболтус, ничем не занимаешься и на двойки учишься, когда… сын моей подруги получает десять пятерок в день и столько же олимпиад решает, а ты когда начнешь?       Он сказал это нарочито обвиняющим тоном, достаточно похоже изображая собственную мать. И по мере того, как Данзас говорил, улыбка медленно исчезала с лица Пущина. – Кошмар, – негромко произнес он, вновь беря Данзаса за руку. – Костя, мне жаль.       Данзас отмахнулся, но руку сжал ещё сильнее. – Я привык, мне все равно, – и, прежде чем Пущин успел что-то сказать (очевидно, возражение), добавил, – самое главное, что меня волнует – то, что я сегодня не сходил в кино с Саней.       Это было совсем не в тему, но Данзас сказал это, чтобы Пущин вновь улыбнулся, обозначая ямочки на щеках.       Сработало. – Сочувствую. А на какой фильм? – У Марвел что-то там. – Марвел? – оживился Пущин. – Я их тоже люблю, но больше комиксы. Как-то раз даже купил какой-то из выпусков, когда должен был «Героя нашего времени»... в итоге из школьной программы у меня до сих пор нет именно этой книги. Только моей маме не рассказывай, – вдруг добавил он со всей серьезностью. Данзас прыснул. – Расскажу обязательно. Пусть знают, что ты не такой уж и хороший мальчик. – Я тебе больше скажу, – подхватил Пущин, – я иногда так ими зачитываюсь, что домашнее задание не готовлю. Устное. Если оно было по желанию. – Ну это уже тянет на пожизненное, – заметил Данзас.       Они переглянулись и засмеялись вновь. Солнце выглянуло из-за облаков, золотя рыжие волосы Пущина и заставляя Данзаса прищуриться. – Простите, сколько времени? – вдруг подошла к ним какая-то женщина. – Телефон разрядился…       Пущин назвал время, и женщина, поблагодарив, ушла. – Черт, нам, кажется, пора возвращаться, – с сожалением произнес Данзас. – Еще кое-что.       Данзас вопросительно посмотрел на Пущина. А тот сделал шаг к нему. – Целуешься на первом свидании?       Слова, кажется, отдались прямо в сердце Данзаса, заставляя то забиться быстрее.       Он вновь взглянул на волосы, на аккуратно завязанную бабочку, на ямочки на щеках, а после - прямо в глаза. – Нет.       Пауза. – Но с тобой можно попробовать.       Поцелуй был продолжительный, отдавал сладостью кремовых пирожных со свадьбы и заставлял обоих ощутить их одним целым. – А теперь – пошли, – сказал Пущин, отстраняясь.       В тот момент Данзас бы пошел с ним на край света.       Но пришлось довольствоваться лишь рестораном со свадебным банкетом неподалеку отсюда. – Вы где были? – почти сразу заметили их обе матери. – Мы… – замялся Данзас, осознав, что объяснение они не придумали, но Пущин достаточно уверенно заявил: –...занимались. Геометрией. – На свадьбе? – недоверчиво уточнила мать Данзаса. – Знаете, у вашего Кости такие серьезные пробелы в теории, что, думаю, нам обязательно следует уделить занятиям больше времени. Причем, вы правы, в более спокойной обстановке. Может, у тебя дома? – и он повернулся к Данзасу.       Тот, который до этого возмущенно смотрел на Пущина, на последних словах расплылся в понимающей улыбке. – Да, это подходящий вариант. – Что-то мне не особо в это верится, – покачала головой мать Данзаса, но мать Пущина улыбнулась, беря ее за руку. – Да ладно тебе, разве ты сама не хотела, чтобы наши мальчики подружились? Тем более, они явно оказывают друг на друга хорошее влияние. – Определенно. Вы знаете, сколько он мне про силу притяжения рассказал? – усмехнулся Данзас, толкая Пущина плечом. Тот закатил глаза. – Костя, это физика. – Одна фигня.       Обе матери хмыкнули, но тут же из принципа вновь сделались серьезными. – Ладно, мальчики, конечно, общайтесь дальше. – А мы не будем вам мешать. – Знаешь, что я понял? – спросил Данзас у Пущина, когда те ушли. – Что? – Я обожаю свадьбы… ***       Пущин пришел к нему уже на следующий день. – Так с чем у тебя проблемы в геометрии? – поинтересовался он. – Со всем, – нетерпеливо отозвался Данзас, сгорая от желания поговорить – а главное, заняться – о чем-то более приятном. – Тогда давай разбираться, какая у вас была последняя тема? – Погоди, ты что, реально собрался меня учить? – недоуменно осведомился Данзас.       Пущин прищурился, глядя на него с интересом. – А ты думал, это был эвфемизм?       Данзас отчаянно перебрал в уме весь свой словарный запас, чтобы вспомнить значение этого слова, но, кажется, он никогда раньше его не слышал. – Что? – наконец сдался он. – Забудь, – усмехнулся Пущин, – просто давай в этот раз ты побудешь хорошим мальчиком и после моего объяснения сделаешь все задания - и не просто так, а ещё и правильно. А потом уже посмотрим. Или бунтарскому мальчику слабо? – Даже не произноси при мне это слово – сразу проиграешь, – рисуясь, отозвался Данзас.       Обещание было сдержано: пусть и ввиду очень серьезных пробелов в геометрии на объяснение было потрачено больше времени, чем предполагалось, зато задания после были решены с легкостью. – Принимай работу.       Пущин сверился с ответами и улыбнулся. – Все правильно. Молодец.       Данзас гордо приосанился. – Так что получай награду, – и Пущин, опустившись на его колени, поцеловал его. Только в этот раз - более порывисто, более страстно, более глубоко. – Да если бы у меня такая награда была каждый раз, – выдохнул Данзас в перерыве между поцелуями, – я бы уже давно всю геометрию выучил вплоть до одиннадцатого класса.       Зарываясь одной рукой в волосы Пущина, а другой прижимая его за талию к себе, Данзас переместился на его шею, оставляя засос. – Мама меня убьет, – заметил Пущин, потирая «пострадавшее» место. – Скажи, что это аллергия на цветение. – Она не так проявляется, глупенький. – Ну, мне откуда знать – у меня-то ее нет. Пущин толкнул его в плечо, тут же, словно в извинение, целуя вновь. ***       Следующие несколько дней прошли, как во сне, и по одному сценарию – сначала учеба, потом награда, а потом прогулки допоздна по Санкт-Петербургу с обозначением Пущину всех любимых мест Данзаса и обязательными поцелуями в каждом из них.       Оба как-то забыли о том, что вскоре им придется расстаться. Конец каникул наступил совершенно незаметно, и вот Данзас с матерью уже стояли на вокзале, провожая Пущиных домой. Матери, к слову, последнее время не могли нарадоваться на своих мальчиков, которые так сдружились, что проводили друг с другом все свободное время.       Знали бы они… – Как школа закончится, я уговорю маму взять билеты и сразу в Москву, к тебе, – пообещал Данзас, едва ощутимо касаясь руки Пущина. Тот закатил глаза и крепко обнял его. – Я буду тебя ждать – в этот раз экскурсия на мне. – И кстати, я считаю, что наши занятия будет необходимо продолжить. Я еще не выучил… – Данзас задумался, вспоминая, что вообще в принципе происходит в школе. – В чем состоит проблематика романа «Отцы и дети», – хмыкнул Пущин. – Ага, – не стал спорить Данзас. – Договорились? – Договорились. Мне же не слабо.       Они вновь обнялись, задержавшись немного дольше, чем обычно бывает при объятиях. ***       И только в последний день каникул Данзас осознал, что напрочь забыл про своего лучшего друга Сашу Пушкина. Испытав угрызения совести, он наконец позвал его в кино на все тот же фильм Марвел.       К счастью, Пушкин вовсе не выглядел обиженным. Наоборот, его глаза хитро блестели. – Я был уверен, что тебя на той свадьбе убили, а то ты, брат, прям пропал, – усмехнулся он. – Но, судя по твоему виду, каникулы у тебя прошли просто прекрасно.       Данзас кивнул – он и правда светился от счастья, не собираясь сдерживать рвущуюся наружу радость от того, что у него есть парень. – И, – продолжил Пушкин, – это, конечно, исключительно мои догадки, но что-то мне подсказывает, что это связано с твоим любимым ботаном. – У него, вообще-то, имя есть, - заметил Данзас. – Да? А ты мне его и не говорил никогда.       И Данзас с удовольствием назвал это имя. Имя, которое, сказанное за эти несколько дней так часто, уже не просто заставляло отозваться носителя, а, прочно засев в голове, являлось едва ли не единственной мыслью.       Ваня Пущин.