mindless self indulgence

      традиция гласит: если однажды увидишь таноса, — выловишь в толпе, услышишь его фристайл, просто мазнёшь взглядом по фиолетовой макушке, — он никогда не съебётся из твоей головы. вцепится, как ебучий клещ, ввинчивающий мысль о том, что «бля, надо было узнать его получше» между полушариями, налепит её на мозжечок и утопит буквы в ликворе.       потому что завтра может быть поздно. это все знают, по слухам, по лицу, по ухмылке и вечной беготне по любым уединённым углам, которые субон замечает профессионально, где бы ни оказался. танос — легенда, а легенды уходят рано, самые яркие звёзды срываются с неба всегда мятежнее остальных, не сидится им на небесном просторе спокойно. танос бегает по клубам, словно зайчик duracell, осыпает биты тоннами слов, пренебрегая дыханием, словно хочет сказать слишком многое за слишком малое время, и один хуй не успевает. у субона в голове — космические галактики, чёрные дыры, квазары и сверхновые, в крови — антидот к понятию «счастье», но если спросить, никто не скажет, что хоть однажды видел его разбитым или растерянным.       субон не разбит, не потерян и не перемолочен жерновами безразличного мира, субон просто...       — съебался, — именно это было первым словом, которое сказал ему намгю вместо официального знакомства. забавно, что познакомился намгю с таносом раньше, чем наоборот, потому что его величество передоз решил соединить эти выжженые аддикциями души воедино, видимо, чтобы до конечной галопом было веселее.       танос не знает, сколько был в отключке в том клубе, не помнит, какие сны видел в шаге от комы или же в самой коме, ему просто плевать на врачей, на советы и на всё остальное тоже. на дёрганого управляющего клуба тем более — как там его зовут, намсу? — и тем не менее, эта нервная дрожь в его руках почему-то осталась где-то там, где нельзя открывать глаза, чтобы видеть. они никогда не общались по душам, можно сказать, они не общались вообще, и всё же он поселился в голове легко и уверенно.       у таноса нет друзей. его мир делится на фанатов и тупиц, никак иначе, и с этим жить легче, когда знаешь, что живёшь в ебучем зомби-апокалипсисе, который устроил сам и откуда нет никакого выхода, кроме как ногами вперёд. по приколу можно считать дни, но субон считает купюры, которые меняет на граммы.       ладно, однажды он таки задаётся вопросом, кто ж этот намгю такой, какого хуя его стало слишком много и к какой же категории окружения он относится.       — а ты, блять, кто? — безжизненно выдыхает в полной тишине, как-то привычно непонятно глядя в никуда, где небо покрывается первыми сумерками. смотреть на намгю он не любит, неизвестно почему, просто как бы ни старался, взгляд вечно соскальзывает. вопрос застаёт намгю врасплох: тот давится дымом и хрипло смеётся, бормоча что-то вроде «чувак, ты в порядке?». ага, риторическая хуета, спасибо. если бы танос услышал вопрос, то явно посоветовал завернуть эти слова в косячок да смачненько раскурить, пока голова кругом не пойдёт и грудь не сожмёт асфиксией.       — не, ну реально. who are you, man? — танос отрывается от окна, чтобы уставиться на намгю взглядом психиатра, изучающего нового пациента с подозрением на шизофрению.       — ты заебал, — устало выдыхает незнакомец со знакомым лицом, но даже откинувшись на кресле, он не может скрыть улыбку. танос ебанутый. что-то в нём не так, шестерёнки словно в обратную сторону крутятся, и намгю бы не удивился, если б однажды танос начал говорить словами задом наперёд, рассказывать о говорящих продуктах или же объяснять лекции по квантовой физике. чёрт, чем же его этот уёбок так цепляет?       — юзать меньше надо, наркоша, — лениво отгрызается, заново затягиваясь джоинтом. танос как будто живёт в другом мире. рядом с ним пространство просто тает, словно на картинах безумца дали, и намгю это нравится, что-то в этом есть, может, какая-то изощрённая свобода. что-то, отличное от тусклости и тяжести собственной жизни, которая забывается, как иное измерение.       таноса никогда не достаточно. намгю дуреет, как кот от валерьянки, в трипе его внимательно обнюхивает, залезает на колени, целует разгорячённые щёки, тычется в плечо носом, немо требуя ласки. почему-то ему нужно, чтобы именно его рука заправила прядь за ухо, чтобы именно он недовольно цокнул «отъебись, чел», запуская пальцы под одежду. рядом с ним намгю в невесомости и эйфории.       где-то за пределами мира и даже собственного сознания.       — я тебя не знаю. познакомимся, kitty? — субон хрипло смеётся, секундно заходясь кашлем, а после ведёт по бёдрам пропахнувшими химией пальцами. и от этих пальцев намгю чувствует столько, блять, всего, что никогда не может удержаться. похуй на свои страхи, тревоги, поебать на мораль, закон, логику.       — i'm your boyfriend, вспоминай, — лисья ухмылка отвлекает, пока намгю, нихуя не контролируя себя и отчаянно не желая ничего менять, раздевается. он пьян и ещё, кажется, под кофе проглотил пару таблеток.       — i don't have a boyfriend, не пизди, — флирт приятный, ненавязчивый, а ладони всё настойчивее и любопытнее. танос им откровенно любуется, даже не скрывает, смотрит, приоткрыв рот, словно на чудо света, и намгю приходится сглотнуть. на него никогда не смотрели так.       — уверен? я мог бы им быть, — намгю всё же робко подаётся вперёд, чтобы уловить терпкость дыма и выветрившийся парфюм от футболки. чтобы рассмотреть бездонный мрак в чужих зрачках и понять: танос знает, что завтра не наступит.       — ага, а нахуя, — как всегда, вопрос, отрицающий все моральные ориентиры, толкающий в пропасть экзистенциализма, и у намгю это вызывает уже выработанную усмешку. танос смотрит на него... с обожанием? или это прошитый органикой мозг выдаёт желаемое за реальность, да и не похуй ли? завтра не существует.       — для кайфа.       намгю поспешно сглатывает, легко цокает пересохшим языком. поцелуй. поцелуй. целуй, долбоёб, ну пожалуйста, танос, танос, ну.       — мне и без отношений кайфа хватает, — эта сволочь настойчиво игнорирует очевидное желание намгю, и тот аж обиженно закусывает губу, тяжело выдыхая. какой же он тупой. как же он заебал. специально провоцирует? — нахуя они тебе?       а ответить намгю не может. он не знает ответ, он только очень, очень хочет провести немного больше времени: две секунды из одной, три дня за один, всю оставшуюся жизнь за одну ночь.       — поцелуй меня, дебил, — цедит сквозь сжатые зубы, сминая в руках оверсайзную футболку таноса. намгю смотрит на свои руки, на ткани явно будут заломы, и непроизвольно он концентрируется на том, как танос дышит.       дышит. так спокойно, размеренно, как будто в нирване, далеко от всех проблем и разъёбанного веществами тела. несвойственно выделяющийся, бросающийся в глаза даже будучи единственным в комнате. намгю хочется к нему внутрь, под кожу, узнать, что там. хочется поцеловать его, ощутить больше прикосновений, позволить быть там, где быть запрещено, отдаться ему так, как ни одна блядь не отдавалась за немыслимые суммы.       — а после трахни. ты не хочешь? — тревога скользит по лицу, танос замечает, как в моменте забавно округляются глаза от сказанного, словно сам испугался, что озвучил этот страх.       и снова это дыхание. субон на него смотрит иначе, изучает, и намгю не знает, как это воспринимать. дыхание учащается, и после громкого вымученного выдоха танос натянуто улыбается, выплывая из своих глубин и непроходимых дебрей.       — презики, — что-то в улыбке светит надломом, и будь в комнате чуть светлее, намгю готов поклясться, он бы рассмотрел. танос словно устал. словно постарел от пары коротких фраз, и предчувствие царапает изнутри и так разодранную тревогами грудную клетку.       — ...я мигом, — намгю хмурится, чувствуя необъяснимую тошноту, смотрит, как танос заново поднимает шею, чтобы прочитать потолок.       он быстро. ему нужно меньше минуты, чтобы добраться до кармана куртки, и намгю, подгоняемый комком из волнения и желания, быстро сползает с таноса, бросает взгляд на лицо.       тот не смотрит. намгю хмурится, уже начиная отсчитывать секунды, и резко очухивается где-то за дверью, так и не дойдя до куртки.       блять. он видел такого таноса. в тот день. в тот день, когда...       молча, сглатывая липкий комок, он бросается обратно, сметая всё на своём пути, цепляется за чей-то ботинок, вписывается в дверной косяк, убирает налипшую на нос прядь, врывается ураганом в комнату.       — субон!       танос сидит в том же положении. смотрит в потолок.       — блять, субон, сука!       намгю бросается, обхватывая лицо руками. зрачки не реагируют. завис? он завис, просто вштырило, просто.. ладонь жмётся к груди, секунда, другая, и намгю нахуй эти секунды шлёт, игнорируя пелену на глазах. ну же. вот сейчас. сейчас. вот-вот. просто... вот сейчас стукнет.       — танос, танос, уёбок, эй!! — дрожь в руках превращается в тремор, и намгю, утирая быстро лицо, на нервах бьёт наотмашь. — очнись, бля, ну, а? не смешно.       междометия не помогают. то, как легко наклоняется голова от удара, потрясает до рвущегося вопля.       — блять, скорую, скорую!       влажные от слёз пальцы проёбывают сначала пароль, затем и цифры, и эти ебучие мучительные гудки намгю трясёт головой, трогает-трогает-трогает, смотрит в чудесные глаза.       ...и не чувствует, что его прожигают насквозь. не ощущает, что его видят. как бесполезная игрушка в детстве.       в телефоне что-то говорят. какие-то звуки на незнакомом языке, тангю забывает нахуй о телефоне. смотрит. неверяще. он сейчас моргнёт. вот сейчас. вскочит, заржёт, скажет, что prank, bro! что угодно, блять, ну что угодно.       — субон! — не замечает, как срывается на крик, с какой силой бьёт по щекам, от которой бедная голова на шее мотается, словно кукольная.       — субон, блять! — надежда тает, но намгю отказывается это признавать. отказывается верить, что это именно то. это не должно было произойти сейчас. не сегодня. не здесь, не так.       всё будет хорошо. намгю резко дёргается, включаясь в мир, подхватывает телефон, лепечет адрес, имя, всё, что в голову приходит, не слушает операторов, отчаянно обнимая того, кто стал дороже, чем сам подозревал. рыдает, даже не замечая этого, но почему-то успокаиваясь от отчаянного цепляния за факт, что всё будет хорошо. обязательно будет, не може не быть.       на гудках с той стороны телефон откидывается. кажется, он падает на пол с хрустом, от которого треснет экран, но намгю снова припадает к щекам субона. смотрит. трясёт.       нет. нет. нет. нет. нет. нет. это невозможно. нереально, неправильно, неподходяще, ненормально, не так. он смотрит снова в глаза, силясь самому впрыгнуть в эти космические миры, что у таноса прячутся внутри.       но их нет. их больше нет. ничего не прячется. пусто.       осознание накрывает, как ледяной ливень вперемешку с градом. намгю моргает. пусто. в голове пусто. он не моргает.       субон не моргает тоже.       и это конец. это, блять, всё. это конечная. это его конечная станция. он вышел. ушёл.       — с.. съебался, — выдавливает из всего себя, чтобы завыть на весь притон, дом, район, город, похуй. он съебался. он съебался. съебался. съебался, сука такая! мразь! гнида, последняя, нахуй, скотина!       когда намгю снова поднимает лицо из рук, понимает, что в комнате что-то... запредельное. жуткое. это не танос. больше нет.       что-то, что было им. он. его лицо, но не его глаза. его тело, но не его дыхание. его одежда, но не его стиль.       пусто. холодно.       жарко. намгю, не осознавая уже нихуя, ни что думает, ни что делает, вспотевшими ладонями касается его снова, плюя на этот иррациональный ужас. словно восковая копия. ведёт пальцами по коже. всхлипывает.       он не может закрыть ему глаза. не хочет.       — я.. я не хочу. не уйду. я хочу с тобой! с тобой, блять, с тобой, тварь! — и обнимает так, как никогда не позволял себе. так, что танос уже давно бы оттолкнул, задохнулся или пизданул. что угодно. намгю обнимает всё крепче, словно где-то там, глубоко внутри, ещё есть тепло, свет, та звёздная вспышка, и он её найдёт, продерётся, вытащит, обязательно.       он здесь. настолько близко, насколько можно.       — я тут, всё будет хорошо. слышишь? всё будет хорошо, скорая уже едет, — ласково увещевает, улыбаясь сквозь слёзы, прижимаясь к плечу с такой лебединой верностью, которую никогда не разрешал себе даже осознавать, да и сейчас не осознает.       ком в горле. не сглатывается. намгю берёт ладонь, почему-то прохладную, целует каждый палец, фалангу, как будто надеясь вдавить жизнь насильно, жмёт руку к своей щеке и падает ему на грудь.       — не оставляй меня. я здесь. с тобой. не уходи. не уходи. не уходи. пожалуйста, субон...       цветастая футболка субона — того, кто ещё недавно был им, — неторопливо пропитывается пятнами слёз. когда в комнату вваливаются люди, пятна неспеша расползаются по ткани, а когда появляются белые халаты и шум голосов, они сливаются в один едва заметный влажный след.       а когда след высыхает, оставаясь где-то в волокнах ткани атомами соли, высыхает настолько, что соль, когда-то бывшая слезами теряется, вымывается, растворяется, футболка, та самая, с заломами и давно исчезнувшим запахом, обретает нового хозяина, забавно слезая с его плеч каждую ночь и напоминая об объятиях того, кто был на них неоправданно скуп.       и всё же завтра наступило.       наступило — для одного-единственного намгю.