Опора

      Когда, казалось бы, самый обычный и давно уже привычный повторный выезд на место преступления идёт не по плану, Рома абсолютно не удивляется. И даже когда чуйка во всё горло кричит ему об опасности, поджидающей его в опечатанной совсем недавно квартире, он всё равно поднимается. Вместе с ним поднимается противная горечь, и рука теперь уже сама тянется за пистолетом, надёжно спрятанным в кобуре под пиджаком.              Своей чуйке Рома, к сожалению, слишком привык доверять. Знает, что она редко его обманывает. Однако стоит только ему подняться и увидеть, что печать на двери не тронута, в груди поселяется замешательство. «Неужели, обманула?» Тогда, аккуратно сняв печать и открыв дверь, Шилов бесшумно проскальзывает в квартиру, и всё в нём снова взрывается беспокойством и тревогой. Рома знает: здесь он один, и в случае чего выбираться тоже придётся самому. Это не пугает, нет, просто в последнее время привык работать с кем-то.              «Самое ужасное» - проскальзывает кажущаяся совсем нелепой мысль: «что я даже Стаса не предупредил о своих планах».              Коротко усмехнувшись, парень двинулся в глубину квартиры, где, как он был уверен, оперативники что-то упустили при осмотре, несмотря на все заверения присутствовавших здесь его друзей. Тщательно осматривая каждую комнату на предмет присутствия кого-либо и чего-либо, хоть отдаленно похожего на улики по их делу, Рома двигался всё дальше и дальше, а ощущения всё громче кричали о приближающейся опасности.              Что с ними делать сейчас, Рома решительно не имел понятия. Он мог бы спихнуть это на то, что ребята, из-за нехватки людей, вынуждены работать поодиночке, но и сам прекрасно понимал, какая это глупость. Он мог бы спихнуть это на то, что так и не дозвонился до Стаса, который должен был сегодня работать отдельно от всех по совсем другому делу, и на беспокойство о лучшем друге, но нет, дело явно было не в этом. Если бы Рома не был уверен, что со Скрябиным всё в порядке, и тот не отвечает на звонки просто потому, что работает, он бы и не сунулся в эту квартиру, не убедившись в безопасности друга. В целом, ради уверенности в безопасности друг друга, они оба готовы были перевернуть весь город, хотя знакомы были всего несколько месяцев. Так что нет, дело было не в дружеской заботе.              Дело было в едва дышащей и совсем незаметной в лучах непривычно яркого петербургского солнца, пробивающихся в окна, тени, притаившейся за одной из открытых дверей.              Это была та комната, ради которой Шилов приехал. Тайник, сейф, дыра в стене, тщательно замаскированная так, чтобы даже опытные опера пропустили, как угодно. Полный каких-то бумажек, вроде документации, на первый взгляд далеко не на русском языке, баснословных денежных сумм в долларовом эквиваленте и бумажные пакеты, в которые, очевидно, заворачивалось оружие.              Единственное, что успело насторожить Шилова – тайник был вскрыт, причем явно человеком, который знал, как с ним обращаться. Но он не успевает повернуться и выстрелить, прежде чем звук предохранителя на мгновение стопорит кровь, бушующую в висках, и грохот выстрела заглушает все, включая вопящее чувство опасности, о котором он благополучно забыл, едва завидев тайник, который так целенаправленно искал. Не чувствуя боли, он падает, но сил на то, чтобы подняться, не находится. Теплой густой лужицей под ним скапливается его собственная кровь, и он едва ли чувствует, как постепенно проваливается в забытье. Адская боль, непонятно, то ли от спины, то ли ближе к плечу, заглушает всё.              Запоздало пробегает мысль, что, может быть, и хорошо, что не предупредил никого: волноваться не будут. Едва ли замечая, думает о том, как облажался и позволил подойти к себе со спины: редкое позволение от него еще со школьной скамьи. Думает о трезвонящем в кармане телефоне, но слышит его, как из-под толщи воды и, не в силах сопротивляться, закрывает глаза, в которых всё плывёт. Знает, что нельзя терять сознание, равно как и знает, что нужно добраться до столика, на котором стоит городской телефон, что нужно вызвать скорую и вернуться к ребятам в отдел, но не представляет, сколько потратит на это сил. Его собственный телефон остается забытым во внутреннем кармане пиджака, напоминая о себе тихим рингтоном и высвечивающимся именем контакта «Стас». ***       Когда Рома, гордо перезаписанный Джексоном в его телефоне «Ромашка», звонил ему первые три раза, Стас не ответил, потому что по воле случая оставил телефон в машине, пока сам ходил общаться с людьми. Четвертый и пятый звонки попали как раз на тот момент, когда Скрябин, приехавший в тюрьму навестить одного из тамошних заключенных, как раз проверялся на наличие чего-либо запретного для проноса. Поэтому Стас не удивился, когда, выходя, узнал, что Шилов звонил и спрашивал о нём. Зная беспокоящуюся натуру своего друга, Скрябин только улыбнулся Егорову, сообщившему ему эту новость, и выдохнул:              - Что же, это неудивительно. – Он знал на все сто процентов, что, если бы Рома не был уверен в его безопасности, младший товарищ весь город на уши бы поставил, лишь бы отыскать потерявшегося товарища, с которым и знакомы-то всего ничего. Это было немного странно поначалу – ощущать себя на месте защищаемого, но потом стало превращаться во что-то вроде взаимной, постепенно крепчающей дружбы.              Наверное, поэтому Витька Егоров, тоже знающий их общего друга, так снисходительно и, тоже улыбаясь, говорил со Скрябиным. Кажется, все их знакомые, достаточно пообщавшись с ними обоими, несмотря на явную осторожность Ромы в вопросах доверия и не самую открытую душу Стаса, сходились во мнениях, что между ними есть какая-то невидимая, но очень крепкая связь, которая с годами, несомненно, имеет все шансы превратиться в братскую, уходящую далеко за пределы человеческого понимания. Они, конечно, всякий раз, когда об этом говорили, встречались взглядами, но по молчаливому согласию непроницаемых острых глаз и глубоких печальных, ничего не говорили в ответ, лишь потом, наедине, приподнимая уголки губ в улыбке, явно вспоминая об этих словах.              Знакомые не так давно и всё ещё постигающие искусство доверия друг другу, тепло касаний и всеобъемлющую горькую нежность заботы, они уже прошли множество испытаний. Перед глазами Стаса до сих пор иногда мелькают и самые первые дни знакомства, когда он сорвался ночью в прокуратуру, чтобы найти Рому избитым в кабинете следователя Юры Голицына вместе с ещё больше избитым задержанным и внаглую храпящим на, несомненно, каких-то важных документах Джексоном, и уже более поздние, когда младший по возрасту, но старший во всём остальном товарищ скрывал от них раны, синяки, а потом и их последствия, когда неоднократно прикрывал Скрябина и учился доверять, как не умел до этого.              Стас не знал, что должно было случиться в жизни человека, чтобы он стал таким, каким был Рома, но он был почему-то уверен, что ничего хорошего. В первые минуты знакомства Шилов смотрел на него, как бы оценивая, под его холодным расчетливым взглядом хотелось съежиться, но, когда вдруг, после нескольких часов эти глаза внезапно потеплели, словно он смог расположить к себе дикого котенка, Скрябин удивился. А потом не переставал удивляться вообще. За первую же неделю он заметил, насколько новый товарищ был расчетлив в работе, умен и остёр при этом на язык, как он не стеснялся предлагать альтернативные пути, стремясь защитить коллег от опасности, как он был аккуратен и, в основном, холоден, когда дело касалось его личной жизни. Он был невероятно наблюдателен и чуток, следил за каждым движением вокруг себя, если не уходил глубоко в мысли, задумавшись, смотрел словно сквозь и, не задумываясь, защищал каждого из них: от компьютерщицы Насти до их непосредственного начальника, которому порой грубили в коридорах, а он это видел.              И только через неделю Стас смог узнать об одном из Шиловских увлечений, тогда и не подозревая, что всего через пару месяцев Рома позволит себе открыться им настолько, чтобы познакомить их с его любимой бильярдной и показать им своё искусство. Сказать, что Стас восхищался — ничего не сказать. Восхищался изяществом, с которым Рома обращался с кием, гибкостью и хищной улыбкой, стоило только кому-то из его соперников усомниться в его мастерстве. Восхищался тем, как Рома общался со своими соперниками в бильярде. Этот молодой человек, несомненно, отличался от того, которого они видят на работе, и эта многогранность тоже была объектом восхищения, даже если другие её совсем не замечали.              Рома знал, как его удивить на протяжении всего их недолгого знакомства. Стас интуитивно понимал, что это все еще лишь малая часть того, что он знал о новом друге. Рома постепенно разрушал свои бетонные стены недоверия, Стас не торопил, помогая и подталкивая на нужных этапах. Рома скрывал травмы, надеясь не беспокоить друзей, Стас всё старался успокоить бешено колотящееся сердце, когда Рома едва не падал в обморок или прятал измазанные в крови руки в карманах, вытирая их, чтобы, едва заметно дрогнув, сказать, что, мол, показалось. Стас безоговорочно верил человеку, которого знал меньше полугода, который редко позволял другим заботиться о нём, но сам заботился о каждом, отдавая всего себя. Скрябин медленно, но уверенно становился единственным, кому было позволено без лишних вопросов и упрёков осматривать младшего на предмет травм и был тем, кому позволялось находиться рядом, даже когда Шилов, казалось, не хотел видеть вообще никого, хотя это было не всегда.              Поэтому сейчас, выходя из тюрьмы и, наконец, включая несчастный телефон, на экране которого тут же высвечиваются пять пропущенных от контакта «Ромашка», Скрябин с нежной полуулыбкой набирает номер, несмотря на то, что, по сути, ничего особо важного за сегодня пока не раздобыл. Впрочем, когда звонок остается без ответа, он не удивляется и, думая, что позвонит еще раз через полчаса, движется дальше по делам. Возможно, к следующему звонку им даже будет что обсудить по работе.       ***       Боль. Адская боль пронзила его спину, руку, шею и затылок, когда он попытался подняться достаточно, чтобы смахнуть липкими от крови руками городской телефон с журнального столика. Слёзы скопились в уголках глаз, и тихий вскрик всё же сорвался с его плотно сжатых губ. Ему нужно было поторопиться. Соседи, пусть даже невнимательные, наверняка слышали выстрел, и прибытие его коллег было только вопросом времени. Нужно было набрать всего один номер, чтобы его перевязали, и он сбежал от врачей.       Еще одна попытка достать телефон и… Да, у него получилось. Набрав номер и объяснив ситуацию, запоздало ужаснулся количеству крови, но успел предупредить, чтобы никому в управлении не сообщали. Не был, конечно, уверен, что его послушают, но хотя бы попытался. После слабо, подрагивающими пальцами зажал сквозную рану и позволил себе подумать о том, как это бесполезно и как, возможно, расстроится Стас, когда узнает, как именно он умер. Почему-то в этот раз умирать не хотелось.       Привыкший к боли и смерти, ступающей по пятам, Шилов давно смирился с тем, что рано или поздно его ждет та же участь, что уже забрала нескольких его сослуживцев. Хотя он определенно не хотел сойти с ума или спиться, Рома понимал, что никто не отменял и смертельно опасные задержания и ранения. Когда был один, было проще. В районе, когда особо не имел там друзей, поддерживая с ними сугубо служебные отношения и общаясь в основном только с ребятами из универа, где учился на заочке. Тогда никто не воспринимал молодого парнишку, только закончившего училище, всерьёз, а он и не собирался что-то доказывать. Только работал, снова и снова идя на смерть и постепенно заслуживая и репутацию, и слухи. Кто-то говорил о его безбашенности, кто-то проявлял уважение, но друзей он так особо и не нашёл там. В армии, куда попал в свои 20 лет, когда их даже не познакомили, просто бросили всех в одну казарму, и от него почти тут же отвернулось несколько человек, едва узнав, что у него уже есть высшее образование, к тому же, законченное экстерном. Когда бросился прикрыть собой парнишку на два года моложе, зная прекрасно об опасности, и получил за это пулю, было проще и легче. Даже когда познакомился после этого с человеком, старше его самого, наверное, в три раза, который, казалось, без слов понимал его, ведь наверняка видел таких, как он, не один десяток, и тот человек стал его постоянным поставщиком медикаментов, всё равно было проще. Когда вернулся к работе, тоже думал, что будет легко. Смирившийся со старухой с косой у себя за спиной, Рома уверенно продолжал идти вперед, не страшась угроз и не опасаясь расстроить кого-то из близких. Наверное, просто потому, что близких как таковых уже и не было.              А потом случился перевод в Главк. Случились Стас, Серёга, Юра, Джексон… Случились люди, нагло ворвавшиеся в его жизнь и намертво поселившиеся в его непривыкшем никому доверять сердце. И если Голицын с Серёгой двигались медленно, позволяя ему самому выбирать моменты, когда приоткрыться, но неизменно заботились о его благополучии, Жека бесцеремонно рушил все стены сам, постепенно приучая Шилова к внезапным касаниям и тяжёлой руке, к ударам по плечу до синяков, к медвежьим объятиям и окутывающему со всех сторон теплу, которое он каким-то образом умудрялся излучать, несмотря на свой грозный вид, то Стас… Стас был другим. Стас настаивал на взаимном осознании безопасности друг друга, на осмотрах на предмет травм, и, хотя не лез в душу, медленно рушил возведенные Ромой стены. Старший товарищ, расположив к себе Шилова ещё с первой минуты знакомства, медленно, но верно становился неотъемлемой частью его жизни, знакомил его с понятием дружбы и истинной братской любви, с мягкими объятиями и бегающими от беспокойства глазами, с безоговорочным спокойствием и сглаживающей все его острые углы нежностью. Это было ново, это пугало, казалось бы, привыкшего ко всему Шилова, но это было, на удивление, не больно.              Привыкший к страданиям, на новом месте он снова ждал их, а получил то, на что с раннего подросткового возраста научился не заглядываться дважды: получил искренность, заботу, дружбу, на которую уже и не надеялся, и, наверное, поэтому в этот раз привыкшему к постоянному присутствию Смерти за спиной Шилову так не хотелось умирать. Наверное, поэтому его пальцы всё ещё сжимали сквозную рану в его теле, не отпуская и не сдаваясь, когда, наконец, прибыли медики. Наверное, поэтому он в кой-то веки без колебаний позволил себе помочь, хотя и отказался от госпитализации.              Не желая беспокоить уже и без того наверняка мучавшегося вопросами о его исчезновении Стаса, Роман дождался, когда рану перетянут бинтами достаточно, чтобы он мог двигаться дальше, и, смыв кровь с рук и поспорив немного с врачами по поводу госпитализации, всё же добрался до машины. Голова кружилась и адски болела, поэтому садиться за руль было бы, наверное, одной из самых глупых его идей. Решив всё-таки вызвать такси, облокотился на кузов своего автомобиля, поморщившись от кольнувшей боли.              Сейчас, после выпрошенного всеми правдами и неправдами укола обезболивающего, боль была не такой адской, хотя все еще волнами распространялась по руке, спине и шее. Да и кровь, наверняка, уже не так сильно стремилась покинуть его тело, но именно из-за её потери врачи настаивали на больнице, от которой он отказался. Зная, что добрые медики даже при всём желании не смогут ему предоставить достаточно необходимых ему медикаментов, связался со старым знакомым и попросил подготовить необходимое к его приезду.        ***       Когда за последние три с половиной часа Рома не ответил ни на один из его звонков, Стаса уже начинало преследовать мерзкое чувство, что он что-то упустил, причем упустил что-то важное. Да что уж там, оно неистово орало ему об этом прямиком в мозг, минуя все существующие органы слуха. Покалывающее ощущение беспокойства и начинающие подрагивать пальцы всё никак не давали ему покоя.              На самом деле, Скрябин не сильно много знал о деле, над которым работали остальные «их» ребята, поскольку сам параллельно работал совсем по другому делу, ни коим образом не перекликающемуся с их нынешним. И, наверное, именно это заставляло его волноваться ещё сильнее. Успев за недолгий срок знакомства изучить скрытную и недоверчивую натуру Ромы Шилова, который, несмотря на немалый опыт и огромный набор навыков, всё ещё, казалось, мастерски умел притягивать к себе неприятности, Стас беспокоился за друга всякий раз, когда сам не мог быть с ним рядом. Рома неоднократно за это время скрывал от них всё, начиная с лёгкой головной боли и до обширных синяков, покрывающих всё его тело, которое он только мог скрыть под одеждой.              Шилов терпеть не мог, когда за него волновались, не мог принимать чью-либо помощь, практически всегда на интуитивном уровне ожидая боли, даже если эта боль была от шипящей ватки с перекисью. Он никогда не жаловался и, по возможности, не вздрагивал, если всё же подпускал кого-то помочь, но после этого закрывался в себе, не подпуская никого, кроме самых доверенных лиц, коих, как оказалось, до недавнего времени не было. Он закрывался, боясь показать испытываемую им боль, глубоко уходил в свои мысли, отшатывался от касаний, не отвечал на звонки и сообщения, стараясь не сломаться. Стас не знал наверняка, но со временем начинал догадываться об этом, просто потому что происходило это не иначе как после очередной травмы.              Поэтому сейчас, когда друг не ответил уже на седьмой звонок, а Станислав был на полпути в родное отделение, его, кажется, необоснованное, но чрезмерно сильное волнение захлестнуло его разум. Резко остановившись, стал выискивать нужные сейчас номера. Первым делом позвонил Серёге, ведь тот, несомненно, был вторым по счёту человеком, кому Ромка учился доверять. Да и работать они сегодня, вроде как, должны были вместе.              Не получив от друга вразумительного ответа, но взяв с того обещание, что поспрашивает у ребят, стал звонить дальше. Грызущее беспокойство всё не унималось. Но, едва закончив говорить с Джексоном, вдруг случайно чуть не сбросил звонок того, кого так отчаянно искал и за кого волновался. Резким движением отвечая на звонок, одновременно с этим, не стараясь даже сдержать эмоций, выдохнул:              – Ромка… Ты где, мы все тебя ищем? – в резко наступившем облегчении даже не посчитал нужным упомянуть, что сам лично поднял Сережу и Женю на уши, чтобы те помогли ему найти слишком долго не отвечающего друга. Не нужно это было сейчас, не та ситуация. Не осознавая сам, в ожидании ответа задержал дыхание и расслабился, только услышав голос товарища.              – Стас… Да я звонил тебе, предупредить на всякий случай, как раз, чтобы вы с ребятами меня не теряли. – Голос Шилова в трубке звучал необыкновенно устало. Он замялся и прерывисто вздохнул, прежде чем продолжить: – Я на квартиру ездил, где мы труп осматривали. Подумал, что что-то могли упустить. – Еще один вздох и старательно лишенный эмоций голос.              – Рома, ты чего? Звучишь как-то устало.              – Извини, устал. Со вчера работаем, а понимания, как и информации как таковой, нет почти, так, крупицы какие-то. Честно говоря, очень хочу спать, поэтому сегодня уже в отдел не поеду, сразу домой. Сам как?              – Нормально, я почти закончил, и, наверное, был бы не прочь обсудить всё, но я всё-таки за то, чтобы ты сначала выспался хоть немного. А не то солью тебя начальству, так тебя быстро на больничный оформят, – Скрябин, конечно, шутил, хотя, несомненно, их начальник заботился о каждом из них, уделяя особое внимание недавно попавшим в его отдел ребятам, которые готовы были биться за справедливость и правду так же, как и он сам когда-то, когда только начинал. Стасу их начальник нравился, а вот Рома вёл себя отстранённо, хотя и рьяно защищал того, тем самым показывая своё доверие.              – Ладно-ладно, напугал. Еду домой, спать. Нашим только скажи, что я нашёлся. Не хочу ни с кем сейчас общаться, извини.              – Не за что тебе здесь извиняться, перестань. Ты на себе или тебя забрать завтра?              – Если тебе по пути. – Знал, что да, по пути. А Стас думал, что, даже если бы крюк надо было делать, всё равно сказал бы, что по пути. Но он не успел бы ответить в любом случае, потому что сразу после этого Рома сбросил звонок.              И даже если Стасу не понравилось, как звучал голос младшего товарища, он решил тактично промолчать. Решил промолчать и утром, когда тот сел к нему в машину, на несколько тонов бледнее обычной и без того бледной кожи. Молчал и тогда, когда, зарывшись в документы на весь день, Рома замирал, глядя в одну точку, а потом, словно очнувшись, едва заметно разминал, казалось, затекшие мышцы. Молчал о своем беспокойстве, но говорил о деле. Они провели три часа в нескончаемом беспрерывном обсуждении работы Скрябина, что позволило ему окончательно убедиться в своих собственных предположениях. Но когда Стас заметил, как Шилов неловко прислонился к дверному косяку, встав едва ли не в первый раз за этот рабочий день, и, выдохнув, мотнул головой, словно разгоняя накатившее головокружение, старший всё ещё молчал о своём беспокойстве. Только, нежно улыбаясь и едва придерживая товарища невесомыми толчками в спину, вывел его вечером на улицу и отвёз домой, спать. Он так и не сказал ничего о состоянии друга.              Когда снова увиделись следующим утром, Скрябин первым делом подкинул Рому до его собственной машины. Тот выглядел все еще бледным и уставшим, но Стас никак не мог понять причины, потому как, если вчерашним вечером Скрябин не только вывел друга, но и проверил его температуру, и она, если и была, то была невысокой, то сегодня сохранившаяся бледность вызывала вопросы и вновь пробуждала это скребущееся в его сознании чувство беспокойства за друга. Хотя теперь, когда тот был на виду, оно было не таким чрезвычайно громким, как пару дней назад.              Стас, привыкший защищать с самого раннего возраста и привыкший осматривать своих подопечных на предмет травм всякий раз, теперь не переставал удивляться, когда познакомился с таким человеком, как Рома. Стас всегда, всю свою осознанную жизнь старался мыслить позитивно, и каждая пережитая травма всегда казалась ему чем-то незначительным, по крайней мере, до диагноза врача. В случае же, если его ожидания не оправдывались, он заботился. Неважно, о себе или о ком-то другом, но он никогда не переставал заботиться и защищать. Он всегда искал того, кому можно довериться, не скрывал своих серьезных травм, если была возможность, и даже в самые тяжелые для себя моменты старался приободрить окружающих. Рома же, который, казалось, был полной противоположностью ему, стал для него заземляющим якорем. Только с ним он мог себе позволить в состоянии беспокойства рисовать в воображении все возможные варианты, включая самые худшие. Да, это было горько, но за несколько месяцев их дружбы он, на удивление, привык.              Поэтому, несмотря на своё позитивное мышление, он даже почти не удивился, когда тем же вечером вскрылась правда. Не удивился, но безумно испугался. Он только-только вернулся в отдел, был уже поздний вечер, и из всех ребят из убойного на месте оказались только Рома, Серёга и Джексон, тщательно разрабатывающие полученную ими информацию, и их начальник, который вроде как сегодня дежурил сутки. Поэтому, первым делом отправившись на доклад, он зашёл к ребятам, когда те уже почти закончили строить планы на следующий день, на всякий случай перепроверяя друг друга и последовательность действий.              А потом вдруг в какой-то момент Джексон решил, что сейчас самое время обнять дорогого друга, и это стало фатальной ошибкой. Когда он, не изменяя себе, опустил тяжелую ладонь на плечо стоящего рядом с ним Ромы, тот внезапно побледнел еще сильнее, у него подкосились ноги, и друзьям, резко переполошившимся, почти пришлось ловить безвольное тело, пока Рома медленно возвращался в реальность. Улыбка одним махом сошла с лица перепуганного Жени, и он резко отдернул руки, уставившись на них, как на чужие. Стас же, по воле случая оказавшийся быстрее Сергея, поймал Рому и обвил неплотным кольцом объятий, пока он неловко и слабо пытался освободиться, причитая, что с ним все в порядке.              Сквозь ткань черной водолазки с высоким горлом Стас пальцами почувствовал немного сбившийся, несомненно, от активного рабочего дня бинт, и, прижимая к себе все еще не пришедшего в себя окончательно друга, бедром почувствовал в кармане того несколько коробочек, которые явно не были такими мягкими, как картонная пачка сигарет и такими маленькими как зажигалка. И тут воздух выбило из него окончательно. Судя по всему, Рома был ранен. И, судя по всему, он снова решил от них это скрыть, чтобы не волновать их лишний раз. Однако в этот раз Скрябин не был намерен отпускать наконец вернувшего себе хоть какие-то скудные краски Шилова, когда тот смог вырваться из слабой хватки старшего друга.              Три пары глаз обеспокоенно оглядывали его с трех сторон. Рома кожей чувствовал испуг, перемешанный со злостью, повисший в воздухе и в напряженном молчании между ними. Тихий стон утонул в прижатых к глазам ладонях. Понял, что пришло время объяснять.              – Рома… – Впервые за это время они видели, как Жека потерялся в словах, – я… Ромашка, извини, я… не знал. – Рома, ставший вдруг таким тихим по сравнению с тем, что они видели, отчаянно не желавший смотреть им теперь в глаза, только кивнул, уткнувшись взглядом куда-то в пол.              Было не совсем понятно, почему он так отреагировал. Да, конечно, всякий раз, если его травма вскрывалась раньше, чем она зажила, он отмахивался от неё как от чего-то неважного, но он никогда ещё не замыкался так. Словно боялся, что на него накричат, причинят ещё больше боли, чем уже причинили. Они впервые видели Рому таким. Злость, едва было зародившаяся в Скрябине, улетучилась мгновенно.              – Ну? Может, объяснишь? – Подал голос Серега почти сразу после Жеки. Как бы он ни старался, злость клокотала в нем. Он был проще, ему было сложнее скрыть свои эмоции, особенно когда это была именно злость, терпкая и холодная, но он безумно дорожил каждым из них. – Рома, что это? И когда? О чем ты вообще думал, снова от нас что-то скрывая? Почему ты нам не доверяешь, черт возьми? – В отчаянии Серёга хлопнул ладонью по столу, на который опирался теперь, а Рома неожиданно вздрогнул, и, как по щелчку пальцев, стал тем, каким они привыкли его видеть – спокойным, почти равнодушным. Выпрямившись, он устремил свой холодный взгляд прямиком на Серёгу и, словно сам удивившись, как звучит его голос, прохрипел:              – Я доверяю вам. Во многом, иначе бы нас здесь сейчас не было. Но с некоторыми вещами я справлюсь сам. – Было ощущение, словно он бросает им вызов. Наблюдая за их с Сережей переглядками, Стас впервые за эти месяцы чувствовал то же напряжение, которое было между ними в самые первые минуты знакомства. Не зная, что еще можно сделать, парень решил взять инициативу в свои руки.              – Ром, никто и не сомневается, что ты можешь сам. – Вздохнув, мягко сказал он, – Но, пойми, не желая нас волновать, ты делаешь только хуже. Неужели ты правда думаешь, что мы не будем беспокоиться, видя тебя таким? – Под воздействием мягкого голоса Стаса настороженные ледяные глаза Ромы потеплели, из них исчезла жесткость, и сам он весь словно сдулся. Стас не знал, что его подтолкнуло, но он едва ли не инстинктивно подхватил отошедшего было от него друга в лёгкие объятия, из которых он, к удивлению, не пытался освободиться во второй раз. – Пойми, Ромка, мы помочь тебе хотим. Не потому что ты слаб или немощен, а потому что мы дорожим тобой и боимся потерять. Опять же, боимся, потому что ты наш друг. Ты не просто наш боевой товарищ, ты для нас вроде младшего брата, невероятно сильного, но всё ещё иногда нуждающегося в простой опоре, чтобы не утонуть в этой бесконечной боли, понимаешь? – Будучи на голову выше, Скрябин мог только почувствовать, как Рома, наконец, совсем сдавшись то ли окутывающему его теплу, то ли мягкому голосу друга, уткнулся ему в плечо и обнял его одной рукой. Вторая безвольно повисла вдоль тела и, Стас не сомневался, после удара Жеки все еще очень болела. Жека, судя по его беспомощному виду и пристальному, застывшему взгляду на точке, куда пришелся его удар, тоже так думал. – Ну что, расскажешь, что случилось?              – Это на той квартире произошло. – Рома отстранился, – где труп наш был. Я туда ездил снова, мне казалось, мы что-то упустили. – Стас мгновенно вспомнил тот их разговор, когда ему казалось, что Рома звучит слишком устало. Серега и Джексон переглянулись, видимо вспомнив, как Стас тогда их всех поднимал, чтобы Ромку найти. Потом оба опустили глаза, словно чувствовали какую-то свою вину в произошедшем, а Стас смотрел всё пристальнее. Рома продолжал тихо, как будто не хотел, чтобы была хоть какая-то вероятность, что их услышат. – И я был прав. Те документы, что лежат здесь, – он подошёл к столу, за которым ранее они обсуждали план, – это копии того, что я нашёл там. Оригиналы, увы, запачканы.              – Кровью? – Подал голос успокоивший свою злость и, кажется, понявший всё Соловьёв. Ответом ему послужил молчаливый кивок и взгляд в самую душу. – Что произошло?              – Засада. Выстрел в спину. Один. Я не успел ответить. – Не зная, как реагировать на резко побледневшие лица друзей, на споткнувшегося о воздух Стаса и резко вдохнувшего воздух Жеку, Рома опустил взгляд на бумаги. – Я не хотел никого беспокоить. Вызвал скорую, меня перевязали, потом раздобыл необходимые медикаменты, чтобы продолжать работать…              — Ты идиот… – перебил его внезапно Скрябин. И только сильнейшее беспокойство в его глазах говорило, что это сказано с заботой, а не с желанием ударить побольнее.              – Может быть. – неопределённо пожал плечами в ответ. – Но это, в принципе, вся история. Дальше вы и так знаете: и то, что Стас меня разыскивал, и то, что все приняли за простуду, и то, что всё вскрылось вот так.              – Ладно, хорошо, понятно. Спасибо, что рассказал. Серёг, пойдём покурим. – Переглянувшись с коллегами, произнёс наконец пришедший в себя Джексон.              Когда парни вышли, Стас в два шага преодолел разделяющее их с Шиловым расстояние, отобрал бумаги, которые тот все еще собирал в одну стопку, и снова позволил себе его обнять: на этот раз уже крепко, так, чтобы друг не вырвался, не причиняя боли обоим. И даже тяжелый вздох и легкие похлопывания по спине – сигналы о просьбе отпустить, не стали поводом отступить. Скрябина необъяснимо трясло. И Рома, почувствовав это, не стал больше вырываться. Он, казалось, вовсе застыл, не понимая, что происходит.              Зная Рому всего несколько месяцев, старший уже безумно боялся его потерять. Рома прочно обосновался в его сердце, стал частью небольшой семьи, которая была у Стаса, наверное, поэтому, когда тот почти равнодушно произнес: «Выстрел в спину», – что-то внутри резко оборвалось и с грохотом разбилось о землю. Это было осознание того, как близко он был к потере друга, это было объяснение тому грызшему его тогда волнению, это была накатывающая теперь истерика из застывших на глазах слез и срывающегося с губ нервного смеха. Стас помнил, как больно терять друзей, он уже похоронил одного. Терять Рому было страшно до потери сознания, до паники, до прерывающегося теперь дыхания, трясущихся рук, до побеления костяшек сжимающих теперь ткань водолазки друга, до оставшейся так и пролитой влаги в глазах.              – Никогда так больше не делай, слышишь, никогда. Не смей больше скрывать от нас такие раны. Это, это, это ужасно, Шилов, – Стас резко называл Рому по фамилии, но еще реже он шептал, задыхаясь от горечи, которую испытывал. Вернее, никогда раньше. И Рома опешил. Он не знал, что делать. Неловкие объятия сомкнулись на спине Скрябина, и тот, кажется, нутром чувствуя, как напугал младшего товарища, стал постепенно успокаиваться. Медленно он отпустил товарища и тихо, едва слышно прошептал: – Я боюсь тебя потерять.              – Не понимаю. Вернее, понимаю, но не понимаю, почему.              – Ты мой друг. Мне этого достаточно.              Рома смотрел на него пристально, в замешательстве, словно пытался найти хоть каплю лжи в его абсолютно искренних честных словах, словно даже здесь должно было быть второе дно, но, кажется, не найдя, он сдулся, расслабился и кивнул, мол, хорошо, я тебя понял. Он не дал никаких обещаний, потому что знал — не выполнит, не сможет, но и Стас это знал, поэтому не требовал. Знал, что ещё не раз испытает этот всепоглощающий ужас, когда Рома снова скроет что-то ужасное от них, но не мог заставить себя потребовать от друга никаких обещаний. Хотел, но не мог. Да и их работа не предусматривала таких обещаний по определению. Поэтому оставалось только надеяться, что когда-нибудь Шилов он позволит людям заботиться о нем, что когда-нибудь он сможет довериться настолько, чтобы сообщить хоть кому-то даже о лёгком сотрясении мозга. Хотя, возможно, это было глупо и, в какой-то степени, наверняка, наивно.              – Дашь взглянуть? – кивнув в сторону повязки, спрятанной под темной тканью, произнес, глядя при этом в глаза младшему. Видел проскочившую во взгляде неуверенность, но потом со смесью удивления и удовольствия наблюдал за согласным кивком.              Впрочем, оказалось той ещё задачей снять водолазку, не повредив повязку. Скрябин искренне не понимал, как Рома надевал её утром. А потом, едва взглянув на грязный бинт, запачкавшийся за, скорее всего, два дня, резко вдохнул и выбросил все лишние мысли из головы. Благо в их аптечке было достаточно бинтов, чтобы заменить этот. Аккуратно, стараясь не дотрагиваться до пластыря, скрывающего, скорее всего, швы на сквозном ранении, снял бинты, потом обработал рану на спине, с облегчением отметив, что она не инфицировалась, пока Шилов сам обрабатывал такой же шов спереди, заклеил его незамысловатым пластырем и постарался как можно аккуратнее наложить бинт. И только поверхностное дыхание и вспотевший лоб говорили о том, как это было больно.              – От медицинской помощи, ты, конечно же, откажешься? – В ответ Шилов промычал что-то утвердительное и потянулся в карман брюк, вытаскивая оттуда небольшой оранжевый бокс. Наблюдая за тем, как друг вкалывает в мышцу обезболивающее, Скрябин сглотнул, понимая теперь, и как Рома так хорошо держался эти два дня, и что это были за коробочки, которые он почувствовал. И ещё сейчас почему-то, когда он видел Рому таким, отчаянно не хотелось, чтобы возвращались Жека и Соловей. Хотя, казалось, времени прошло достаточно. – Отвезти тебя домой? – ещё одно утвердительное мычание, и теперь уже Скрябин улыбнулся, помогая другу одеться, наблюдая за хмурыми взглядами, бросаемыми тем в его сторону и едва сдерживая смех от них. ***              К тому моменту, как они вышли, посмеиваясь над удивлённым лицом дежурного на выходе, нашедшего странным их позднее присутствие на работе, Джексон и Серёга уже начинали замерзать. За это время, которое они гордо прозвали «покурить», они успели и покурить, и в магазин сходить, и обсудить недоверчивую натуру Ромы, и снова покурить.              Джексон его понимал в какой-то степени. Пройдя Афганистан, он тоже боялся доверять людям, хотя и вёл себя с ними не так настороженно. Единственное – Рома, как он знал, не был в горячих точках. Разве что жизнь могла его научить так не доверять людям. А это, по мнению Евгения Егоровича, могло быть еще страшнее. Серёга же не понимал товарища совсем. Да, конечно, он, как и любой другой здравомыслящий человек, понимал, что иногда друзья могут и предать, и осудить за слабость, но для него это вовсе не было поводом настолько закрываться от всех. Поэтому оба они решили предоставить этот вопрос самому чуткому из них и, без сомнения, самому удачливому в плане сближения с Шиловым — Скрябину, который наверняка найдёт подход к их товарищу. И, наверное, из-за этой уверенности они совершенно не удивились, когда друзья вышли к ним с улыбками, без единого намёка на напряжение между ними.              Только тогда Жека, наконец, сбросил с себя груз того, что, как он сам и не замечал, давило на него все это время. Видя Ромку таким необыкновенно спокойным, не чувствующим напряжения между ними, он восхищался оказанным им доверием. Серёга, казалось, тоже расслабился. Его несдержанность в эмоциях всегда становилась для него источником чувства вины, поэтому, когда Рома не стал закрываться от него после его, без сомнения, злобного рыка, он выдохнул с облегчением. Было заметно, как Стас старается почти незаметно беречь плечо Шилова от лишних движений, когда они разговаривали, прощались, и когда Рома садился к нему в машину. Это был, несомненно, жест заботы, который заставил остальных двоих улыбаться. Рома же, если и замечал, то явно слишком устал, чтобы сопротивляться.              Стоило сесть в машину, так сразу глаза закрылись сами собой. Не спал, нет, думал. Не понимал, почему так, не понимал, чем заслужил такую заботу со стороны ребят. Вспоминал прошлую дружбу и более раннюю, обернувшуюся катастрофой, анализировал и всё равно ничего не мог понять. Это было ново и необычно. Это было странно тепло и приятно. Самое странное, он вдруг понял, что от этих людей он не ждёт боли. То, что преследовало его повсюду, что стало уже настолько привычным, что стало постоянной фоновой мыслью в его жизни, внезапно ушло в компании этих ребят. Это было страшно. Это было невероятно. И он не мог подобрать слов, чтобы описать, что чувствует по этому поводу. Пытаясь объяснить самому себе происходящее вокруг, он лишь только глубже закапывался в замешательстве и растерянности.              Поэтому когда Стас мягко растолкал его, припарковав машину, Рома снова стал искать. Разговаривая со старшим в последние минуты этого дня, взглядом изучал друга, искал подвох, но не мог. Эта абсолютно открытая ему поза, добрый обеспокоенный взгляд и протянутая рука на прощание буквально кричали Шилову о честности и искренности Стаса. И он не мог понять, чем всё это заслужил.              ***              Следующие две недели прошли для Ромы самым странным, по его мнению, образом. Ни разу за это время ему не позволили остаться одному. В конце концов, Стасу даже удалось затащить его к знакомому хирургу Жеки на осмотр и на снятие швов. К слову, изначально Рома планировал снимать швы у своего доверенного человека. Только после этого друзья наконец оставили его в относительном покое. Они все ещё старались быть в курсе его местоположения, всё ещё старались не отпускать его одного никуда, но теперь не держали его под постоянным контролем.              В их разговорах теперь стало почти традицией сообщать о своём местоположении и планах на перемещения в ближайшее время. Во время выездов теперь в целом старались сопровождать друг друга, по крайней мере, хотя бы временно. И даже если никто, кроме них самих, не понимал, что происходит, их не пытались остановить. И если даже их непосредственный начальник не мог понять, почему они стали так бережно относиться к безопасности друг друга, он ни слова не имел против, только поддерживал это странное, но правильное рвение. И когда Рома всё ещё не понимал, чем заслужил такую заботу от друзей и время от времени всё ещё задавался этим вопросом, ребята отвечали: «Ты наш друг. Нам этого достаточно», - ему тоже становилось достаточно. Он чувствовал, что обрёл нечто большее, чем просто опору. Казалось, он обрёл братство.              Никто из них тогда ещё не знал, что через несколько дней Шилов оттащит Стаса как раз вовремя, чтобы пуля, предназначавшаяся его груди, пролетела мимо, что ребята скоро станут для него не просто товарищами, а семьей, и что пройдёт всего каких-то полгода, прежде чем он снова вляпается в неприятности осенью, но это уже совсем другие истории…