takes one to know one

Под покровом ночи, за несколько часов до рассвета и первых признаков жизни в городе, Нил Джостен с трудом пробирается по дороге из гравия в центр небольшой деревни. Он держится края тропы, чтобы не шуметь и оставаться в тени зданий, теснящихся вокруг улицы. Дождь лил почти всю первую половину ночи, прилипнув к волосам и промочив одежду, но затем тучи рассеялись, и город осветила луна. Большую часть пути от последней железнодорожной остановки он прошёл пешком, по полу-засохшей растительности и заброшенным сельским тропам. По пути он полагался на доброту незнакомцев с щербатыми зубами, которые помогали ему пережить это время: они давали ему тёплую еду, ночлег или подвозили его на сене в повозках, чтобы дать отдохнуть уставшим ногам. Но он знает, что долго так не продержится. Слишком много людей видели его, его лицо, и хотя они улыбались, предлагая ему свои услуги, он видел немало людей, подозрительно морщивших лоб при его приближении. Он знает, что эти люди без зазрений совести выдадут, куда они его увезли, когда к ним придут с вопросами. Ему придётся найти место, где он сможет затаиться на какое-то время, где никто не видел как он приходил или уходил. Где-то, где никто не знает его имени, или вообще ничего не знает про него. Этот город появился на горизонте перед ним почти полчаса назад. Он настолько огромен и одинок, что на какое-то время его скроет. Он надеется. Хотя захолустный городок посреди пустыни – не лучшее место, чтобы спрятаться, не вызывая подозрений у местных жителей, он знает такие места. За последние недели он побывал в десятках таких городов, и везде была одна и та же дорога, ведущая между простыми деревянными зданиями по обе стороны: парикмахерская, банк, бар, простой магазин. Над ними – тёмные окна, в которых могли жить только их владельцы. Значит, поблизости должны быть фермы. Эти города окружены обширными участками обработанных земель и многочисленными семьями, которые приезжают сюда несколько раз в неделю торговать, болтать и выпивать. Здесь есть большие амбары и толпы животных, среди которых можно спрятаться. Приняв решение, он сходит с главной дороги, проходит мимо одного из зданий и следует по тропинке, проложенной в земле упорством ног и копыт, настолько затоптаной, что даже дождь не может ее размыть. Горизонт вдали только начал розоветь, когда перед ним возник тёмный контур ранчо. Он ускоряет шаг, несмотря на ноющие ноги — ночи здесь прохладные, а он всё ещё мокрый от дождя. Перед ним раскинулось ранчо. Он идёт вдоль пастбищной ограды, местами аккуратно отремонтированной, пока не ныряет под деревянные балки боковых ворот, опирающихся на серые кирпичные плиты. Вдоль огороженных пастбищ разбросано несколько сараев, а протоптанные тропинки соединяют их с главным домом в центре. Он переходит на лёгкий бег под медленно краснеющим небом. В главном здании горит свет в нескольких окнах, и вдали кудахчут куры, явно проснувшиеся и ожидающие завтрака, поэтому Нил направляется к центральному амбару. Он находится гораздо ближе к центру ранчо, чем ему бы хотелось, но предпочитает прятаться в амбаре, а не в сарае. Главные двери амбара заперты, но распахнуть их было бы слишком очевидно. Вместо этого он взламывает замок маленькой задвижной двери сзади и пробирается через неё. Он приземляется на небольшую кучу сена с другой стороны и выдыхает. Здесь, по крайней мере, теплее: воздух нагрет движением и дыханием спящих животных. Он слышит их, а поднявшись по узкой лестнице на сеновал, видит сквозь просторные щели в половицах, что это лошади. Не самое лучшее место — лошади шумят громче и их легче напугать, чем коров. Кроме того, на ранчо такого размера владельцы, вероятно, полагаются на своих лошадей, чтобы передвигаться, а значит, будут проводить здесь больше времени, чем где-либо ещё. Нил выдыхает. Пока что это не имеет значения. Между висками разливается пульсирующая боль. Ему нужно отдохнуть и согреться, прежде чем он сможет думать о том, чтобы двигаться дальше. Сейчас он не может рисковать здоровьем. Он съеживается в углу чердака, ныряя под скошенную крышу, чтобы спрятаться за стогом сена, который одновременно и защищает его от холода, и скрывает от взгляда с лестницы. Его единственный рюкзак всегда лёгкий, никогда не бывает слишком полным, и теперь он роется в нём в поисках скудных пайков, украденных из последнего дома, который его приютил. Они, конечно же, были возмущены, обнаружив, что незнакомец, которого они так любезно пустили спать на полу в своей продуваемой сквозняками задней комнате, опустошил их кладовую перед уходом, но к тому времени он уже давно исчез. От солений и вяленого мяса почти ничего не осталось, но Нил уже много лет питается скудно. Он рассчитывает продержаться ещё несколько дней, прежде чем ему придётся искать что-нибудь ещё. Он откидывается на тёплое сено, жуя полоски вяленой говядины, которые выбрал. Они солёные, от них в желудке остаётся тёплая и тягучая тяжесть. Он откидывает влажные волосы назад, чтобы убрать их с лица, и его веки трепещут, когда он откидывает голову на сено. Ему следует бодрствовать хотя бы до тех пор, пока скотоводы не откроют амбар утром, чтобы он мог ознакомиться с их передвижениями и убедиться, что здесь, наверху, он в безопасности. Но он всю ночь на ногах, да и большую часть предыдущего дня тоже. Усталость тянет его вниз, он ещё глубже вжимается в сено за спиной, пока глаза не закрываются сами собой. Он засыпает еще до того, как солнце появляется из-за горизонта. --------------------------------------- К тому времени, как над ранчо тихо наступает утро, первые лучи золотистого солнца освещают верхушки деревьев и окрашивают небо в румянец, Эндрю уже целый час не спит. Сильный дождь, который лил почти каждую ночь уже несколько недель, разрыхлил почву, и его ботинки хлюпают в мягкой грязи под ногами, когда он проходит мимо сарая для инструментов и шаткого забора, отделяющего главный дом от тропинки к сараю. Куры кудахчут, уже собравшись у курятника, когда он приближается. Они набрасываются на тюк с кормом, который он разбрасывает, пока разгребает сено в их курятнике. Он открывает тяжёлый замок, запирающий дверь сарая, и его встречает тихий шорох животных, шевелящихся внутри. Даже в октябре воздух тёплый, густой, с привычным ароматом сена, корма и лошадей, а ранний утренний солнечный свет проникает через распахнутые окна. День за днём, год за годом он наполняет тачку кормом, чтобы потом сгребать его в корыта, меняет вчерашнюю воду и разбрасывает свежее сено по стойлам. Под ритмичными движениями его тело расслабляется, сбрасывая напряжение ночи. Он работает медленно, размеренно. Это рутина, он использует мышечную память, отрабатывая движения. Он знает каждую лошадь наизусть, знает их годами. Они трутся носами о его протянутую руку и позволяют ему прижаться к их шеям, когда он делает перерыв в уборке стойл. Самая младшая лошадь поднимает взгляд от еды, когда он подходит, и нежно трётся носом о его плечо, пока он не потянется и не почешет ей уши. Он назвал ее Фокс, в честь норы, которую он нашел возле дома в то утро, когда она родилась три года назад. Ближе к полудню Аарон заезжает за своей лошадью, и одна из его дочерей заскакивает в конюшню следом за ним. Она слишком мала, чтобы ехать одна, но Аарон легко поднимает её на спину своей кобылы, которую Эндрю подготовил для них, затем садится в седло и едет к пастбищу, чтобы пересчитать коров. Эндрю обычно проводит большую часть дня с лошадьми, выводя их по одной в загон, чистя копыта и распутывая гривы. В течение дня они все время куда-то ходят: когда Ники и его сыновья присоединяются к нему на уроках верховой езды или едут на другой конец ранчо, или когда Кейтлин нужно в город, но Эндрю проводит с ними больше всего времени. Он всегда больше всего любил их компанию, любил простую радость заботы о них, их теплое дыхание на своем лице, их тихое ржание, когда они его узнают, их сильную, теплую кожу под своими руками. Возвращаясь с Фокс на улицу, он стряхивает с рук тонкий слой пыли и слышит этот звук: тихий, похожий на кашель. Почти бесшумный, но явно не лошадиный. Он делает полный оборот на каблуках, оглядывает почти пустой амбар. День в самом разгаре, солнце высоко в небе, семья разбрелась по ранчо, занимаясь своими ежедневными делами. Через распахнутую дверь амбара он видит вдали Аарона и его дочь верхом на лошадях, едущих по краю пастбища. Ники наполняет кормушки для скота на лужайке, и Эндрю знает, что Эрик рано утром отправился чинить упавший забор у ворот. Иногда кто-то из мальчиков приходит помочь с лошадьми, или Кейтлин с второй дочкой останавливаются поздороваться, но обычно они не прячутся от Эндрю. Если они и прячутся, то только ради игры, и он легко находит их по хихиканью. Звук раздается снова, и он идет дальше, в амбар. Те немногие лошади, которых ему еще предстоит вывести на прогулку, спокойны и расслаблены в своих стойлах, провожая его взглядами, пока он идет по проходу между ними. У них большие амбары, а ранчо простирается далеко и широко по равнинам; иногда у них возникают проблемы с бродячими животными и незваными гостями. Эндрю всегда недоволен , когда кто-то вламывается в его амбар, особенно так близко к лошадям, когда вокруг бегают малыши. Но их легко прогнать, и обычно они не причиняют особого вреда. Он резко вскидывает голову на другой звук, на этот раз более приглушённый. Очевидно, сверху, откуда сквозь доски торчит сено. Дети прекрасно знают, что туда не залезешь, что Эндрю сдаст их родителям, и им запретят появляться в конюшне как минимум неделю. Он хватается за перекладины лестницы. Обычно она скрипит через ступеньку, но Эндрю много лет назад отточил искусство подкрадываться к племянникам, поэтому, поднимаясь, он не издаёт ни звука. Чердак на первый взгляд кажется пустым: заваленный сеном, но без каких-либо явных признаков присутствия человека. Солнечный свет проникает сквозь шаткую крышу и люк в передней части сарая, освещая каждую пылинку в воздухе. Он идёт на следующий тихий звук, направляясь к штабелю тюков в углу сеновала. Здесь ему труднее вести себя тихо: шаги шуршат по сену, а дерево стонет под ногами, но ему и не нужно быть тихим. Мальчику, которого он находит свернувшимся калачиком за тюками, некуда бежать, даже если бы он мог это сделать. Но он едва двигается, когда Эндрю подходит к нему. Он подтянул оба колена к груди, положив на них голову, и когда Эндрю хватает его за заднюю часть грязной рубашки, его голова откидывается назад, словно её открутили. Непривычно яркие рыжие волосы падают, открывая лицо, раскрасневшееся от жара, и его охватывает приступ кашля, прежде чем Эндрю успевает вымолвить хоть слово. - Чёрт возьми, — Эндрю отпускает рубашку, и парень падает обратно в сено. Он явно не спит, руки тянутся к лицу, чтобы потереть его, хотя ему с трудом удаётся удержаться на ногах, и Эндрю сомневается, что он сможет спуститься по лестнице целым и невредимым. Это не первый раз, когда в одном из их амбаров прячется потерявшийся; за забором царит беззаконие, а ранчо достаточно большое, чтобы идиоты думали, что их можно не заметить. Стеклянные голубые глаза смотрят на него из-под нахмуренных бровей, дыхание ребёнка становится тяжёлым и частым. Сквозь очевидную тошноту мало что можно разглядеть, но Эндрю сразу понимает, что паника. - Не повезло тебе, приятель. У Эндрю нет столько терпения что-бы дать ему возможность насладиться моментом. Он поднимает мальчика на ноги за рубашку и оценивающе оглядывает его. Он выше Эндрю, но совсем немного. Его одежда сильно поношена, слишком велика для его худощавого телосложения и пропитана потом: не по сезону хлопковая рубашка болтается на плечах, а штаны истрёпаны по швам. Он дрожит даже в относительном тепле амбара. Эндрю помнит, как прошлой зимой один из сыновей Ники слег с лихорадкой, как дрожало его крошечное тело, несмотря на теплое одеяло и суп, которым его кормила Кейтлин. Врач приехал из города, чтобы осмотреть его, и Ники всю неделю был безутешен. С малышом в конце концов все было в порядке, но Эндрю не так уверен в этом ребенке. В любом случае, сначала ему нужно вытащить его с чердака. Раздаётся возглас протеста, когда Эндрю тащит его к лестнице, и он останавливается ровно настолько, чтобы дать мальчику поднять свой помятый рюкзак. Эндрю тяжело вздыхает, но позволяет ему это сделать, и, в свою очередь, не получает никаких жалоб, когда поднимает его, чтобы спустить по лестнице. --------------------------------------- Нил просыпается, весь в поту и растерянный, в чужой постели, в чужой комнате. Косые лучи послеполуденного солнца проникают сквозь пыльное окно справа, освещая край неаккуратно сотканного коврика. Обои отклеиваются от стены напротив, а на деревянном полу у двери виднеется пятно от воды, но постельное белье плотное, тёплое и мягкое, и тело глубоко утопает в мягком матрасе под спиной. У него пересохло во рту, горло сжимается при каждом вдохе. На низком столике рядом с ним стоит кружка, и громкий скрип кровати, когда он садится, чтобы выпить воды, привлекает женщину по ту строну двери. Она просовывает голову, каштановые волосы распущены вокруг ее румяного лица, которое расплывается в улыбке, когда их взгляды встречаются. - Ты проснулся,— говорит она, распахивая дверь плечом до конца, одной рукой прикрывая свой очень большой живот, а другой придерживая тарелку дымящегося супа. - Как ты себя чувствуешь? Голова у него всё ещё пульсирует, и он лишь смутно помнит, что произошло перед тем, как он потерял сознание: как он забрался на сеновал конюшни и уснул, свернувшись калачиком на сене, угнетенный мокрой одеждой и собственной усталостью. Он не знает, сколько времени провёл там, прежде чем перед его глазами мелькнуло странное лицо, и он проснулся здесь, но из-за жара казалось, что прошли недели. Он моргает, глядя на незнакомку, а она лишь улыбается, видя его безразличие. Она похожа на большинство женщин, которых он здесь встречал, и от неё пахнет песком, когда она подходит достаточно близко, чтобы протянуть ему суп. Руки у него дрожат, но она успокаивается и нежно обхватывает его пальцы. - Тебе надо поесть, — говорит она, когда он просто смотрит на неё. - Неудивительно, что ты так заболел: твоя одежда всё ещё была влажной, а Эндрю сказал, что нашёл в твоей сумке лишь несколько полосок вяленой говядины. Паника, словно кислота, обжигает горло Нила. Он даже не подумал проверить, всё ли рядом с ним, несмотря на пронзительную боль в голове, но теперь свободной рукой цепляется за простыни рядом с собой, словно пытаясь вытащить её из матраса. Конечно, они, должно быть, её забрали. Он даже не помнит, как его принесли в этот дом, должно быть, потерял сознание где-то между лицом незнакомца в сарае и домом. Он закрывает глаза, почти уверенный, что его мать восстанет из своей могилы только для того, чтобы ударить его по голове, а когда он снова их открывает, женщина все еще смотрит на него, слегка наклонив голову. - Твоя сумка внизу, если тебя это беспокоит, — говорит она не менее добрым голосом. - Эндрю проверил её, чтобы убедиться, что ты ничего не проносишь. Мы не заинтересованы в неприятностях, понимаешь. Но мы также не собирались просто оставить тебя умирать там. - Она кивает на чашку с супом. - Кстати, тебе нужно поесть. Нил нерешительно берёт деревянную ложку и делает глоток супа. Он горячий, сытный и согревает его до глубины души. Он не ел горячего уже как минимум неделю и быстро съедает ещё несколько ложек, прежде чем снова взглянуть на неё. - Кто ты? Она снова улыбается. - Меня зовут Кейтлин. Это ранчо моего мужа. - Эндрю? — предполагает Нил, заставляя ее рассмеяться. - О, нет. Ну. Эндрю тоже владеет этим ранчо, но он мой зять. Я замужем за его братом, Аароном. - Она потирает рукой свой округлившийся живот. - А ты? Как тебя зовут? - Нил, — просто говорит он. Имя безопасное, довольно новое. Он вычитал его в газете, которую нашёл на земле у железной дороги, и с тех пор никому его не говорил. Никаких бумажных следов, никаких связей между прошлым местом и этим. - Я… путешественник. Я просто искал, где переночевать. Кейтлин кивает, хотя он сомневается, что она верит большей части его слов, так же как сомневается и в том, что это первый раз, когда к ним сюда приходят незваные гости. Он молча допивает суп, соскребая со дна тарелки все кусочки мяса и лука-порея. Кейтлин смеётся, забирая тарелку у него из рук, и исчезает, пообещав принести ему ещё. Нил садится на кровать, подтягивая колени к груди, и внимательно осматривает комнату. Похоже, до него она была пуста, вероятно, это была гостевая комната в глубине дома. Занавески простые, ничем не примечательные, и мебели, кроме кровати, стола и стула, почти нет. Когда он разворачивается и встаёт, пол под его босыми ногами прохладный, а туфли аккуратно расставлены у двери. Он всё ещё чувствует головокружение, лихорадочный холод всё ещё пробирает до костей, поэтому он ступает на ковёр, чтобы спастись от холода пола. Через маленькое окно он видит широкие пастбища, которые манили его, должно быть, несколько дней назад. Две маленькие девочки играют в траве, гоняясь друг за другом. Дверь за ним скрипит, и он резко оборачивается, ожидая Кейтлин с тарелкой свежего супа. Вместо неё в дверях стоит невысокий светловолосый мужчина и пристально смотрит на него. Нил прочищает горло и отступает к кровати. Лицо мужчины размывается в его смутных воспоминаниях о лихорадке, знакомое, как лицо, которое подняло его с земли в сарае и пробурчало ему что-то неразборчивое. Он открывает рот, чтобы спросить, но мужчина отступает прежде, чем он успевает что-то сказать, и дверь за ним закрывается. Дверь открывается снова, и на этот раз за ней появляется Кейтлин, которая улыбается "прости-его-пожалуйста" улыбкой ему сквозь пар от супа. - Не обращай внимания на Эндрю, — говорит она. Нил отодвигает стул и садится напротив миски, которую она ставит на стол. - Он неразговорчив, но не причинит тебе вреда. Нил качает головой. Он знаком с людьми, которые замышляют зло , всю жизнь провёл рядом с теми, кто пытался и преуспел в этом. Но на лице мужчины он увидел совсем другое выражение. Кейтлин наблюдает, как он ест суп, и непринуждённо беседует о недавних ужасных дождях, о ночных ливнях, таких же, как тот, под который он попал, и о том, как они разрушают почву. Похоже, её не смущает его скудность ответов, и она осторожно укладывает его обратно в постель, когда он заканчивает есть. - Нельзя допускать повторного возникновения лихорадки, — говорит она, когда он пытается возражать. — Нужно больше отдыхать. В конце концов, теплая перина кажется ему слишком заманчивой, чтобы отказаться от нее, и он засыпает почти сразу же, как только Кейтлин задергивает шторы и закрывает за собой дверь. --------------------------------------- Когда он просыпается в следующий раз, на улице темно. Дождь барабанит по окну, а из глубины дома доносятся голоса, явно выражающие несогласие. Это до жути знакомо: то, как Нил зарывается головой в мягкую подушку, словно в детстве, пытаясь сосредоточиться на дожде на улице, а не на родительских криках на кухне. Иногда он уже спал к тому времени, как мать поднималась наверх, пряталась в его комнате и плакала. Большую часть времени он не спал, но всё равно притворялся спящим, когда она наклонялась к нему, чтобы убрать волосы с его лица, и одна-две слезинки падали ему на щеку. Но его мать умерла, и он не в кирпичном доме в Балтиморе. Он не прячется с головой под одеяло, притворяясь спящим, чтобы не слышать шум ссоры. Он свешивает ноги с незнакомой кровати, находит туфли у двери и надевает их, прежде чем пробраться в глубь дома. Громкость голосов направляет его в сторону помещения, которое, должно быть, является кухней. Воздух наполнен запахами бульона, мяса и овощей, а из дверного проёма льётся золотистый свет. -…знаю, зачем он здесь. - Первый голос, который он различает, хриплый, почти раздражённый. Нил замедляет шаг, держась ближе к стене. Половицы не скрипят под его шагами, свет не отражает его тени. Он научился оставаться незамеченным ещё до того, как научился жить. - А это имеет значение? - Второй голос пугающе похож на первый по темпу, но не по тону. - Да, это важно. У нас здесь дети. - Из комнаты доносятся шаги, но они приближаются и удаляются размеренно, словно кто-то расхаживает взад-вперёд. - Мы не можем просто так держать у себя любого бездомного, который забредёт к нам. - Разве Ники не так делает? Третий голос, вероятно, принадлежащий указанному Ники, о котором Нил раньше не слышал, издает звук протеста, но его прерывает первый мужчина: - Нельзя сравнивать детей и кошек со взрослым бродягой. Значит, они говорят о нём. Нил прижимается к стене, чувствует под ладонями шершавую краску. Логично: это семейный дом, где живут женщины и дети, как те две девочки, играющие в траве. Они взяли его к себе, потому что нашли его почти мёртвым в сарае, но любая семья отнеслась бы с опаской к такому, как он. Грязный, больной, бездомный. Скорее всего, замышляет что-то недоброе, иначе зачем бы ему прятаться в сарае? В любом случае, он не собирался оставаться. Теперь, когда он отдохнул и плотно поел, он чувствует себя лучше, и ему нужно как можно скорее двигаться дальше. Голос матери не перестаёт уговаривать его. - Он всё ещё болен, — это Кейтлин прервала паузу в разговоре. - Неважно, что вы о нём сейчас думаете, потому что мы не позволим ему снова бродить под холодным дождём, когда он едва оправился от лихорадки. Я отказываюсь, так что вам придётся подождать несколько дней с вашим решением». - Кейт, — говорит первый мужчина. — Это не… Их прерывает маленькая тень, появляющаяся в дверном проёме. Даже Нил вздрагивает — девушка, должно быть, появилась откуда-то сзади, но он не видел и не слышал её, пока свет из дверного проёма не отбросил её очертания на землю перед ним. - Одри, — удивлённо говорит первый мужчина. — Что ты делаешь? Это… - Мамочка, — перебивает его девочка, переводя взгляд на Нила. Она крошечная, с жидкими светлыми волосами, наполовину уложенными на лоб, и большими зелёными глазами, и спрашивает: - Кто это? Пауза, а затем шаги тут же становятся громче, приближаясь к двери. Нил отлепляется от стены, стараясь не походить на крадущегося, и за долю секунды до того, как тот же блондин, что и раньше, Эндрю, появляется из-за угла. Выражение его лица разительно отличается: вместо апатии оно искажено раздражением, и рубашка синяя, а не чёрная, но это, без сомнения, то же самое лицо. - Что, ради бога, ты делаешь, вынюхиваешь здесь... Его снова прерывает Кейтлин, которая выходит из кухни следом за ним и кладёт руку ему на плечо. Она выше его, и её рука нежно касается его плеча. - Аарон, — говорит она. А? Нилу не дали времени на раздумья, прежде чем она обратила на него свой добрый взгляд с улыбкой. - Нил, рада видеть тебя на ногах и в движении. Я бы предпочла, чтобы ты всё ещё лежал в постели, но заходи. Ты голоден? Наконец она поворачивается к дочери, которая уже нацелилась на юбку матери, готовясь схватить её своей ладошкой. - Одри, дорогая, ты точно должна быть в постели. Тебе что-то нужно? Когда девочка качает головой, Кейтлин улыбается. - Хорошо. Папа отведёт тебя обратно в твою комнату, да? Аарон бросает на неё взгляд через плечо, явно недовольный, но она лишь тянется поцеловать его в щёку, и он не спорит. Он берёт дочь за руку и ведёт её по коридору, а Кейтлин жестом приглашает Нила войти. Кухня сделана из тёплого тёмного дерева; шкафы тянутся вдоль стен, массивный стол с несколькими стульями, расставленными по центру комнаты. На очаге всё ещё томится горшок с супом или рагу, и Кейтлин подходит к нему, чтобы предложить ему ещё еды. Он робко задумывается, тот ли это суп, что она принесла ему раньше, но большую часть его внимания занимают мужчины за столом. А именно, невысокого блондина в черной рубашке, которого он видел ранее в дверях гостевой комнаты. Кейтлин упомянула, что её муж и Эндрю — братья, но не сказала, что они близнецы. Они совершенно идентичные близнецы. Нилу приходится пару раз моргнуть, прежде чем ответить Кейтлин. Она наливает ему в чашку еще немного того же супа, что и раньше, и Нил нерешительно садится за стол, прямо под пронзительным взглядом Эндрю. Что-то в этом взгляде тяготит его. Свинцовый груз, крест, который нужно нести. Он не отрывает глаз от своего супа. Другой мужчина, сидящий перпендикулярно в кресле рядом с Эндрю, тоже, похоже, не может отвести взгляд от Нила, хотя его взгляд легче выдержать. Он высокий даже сидя, длинные конечности раскинулись, когда он наполовину наклонился над столом. Его глаза, волосы и кожа того самого тёмного оттенка, который здесь, по наблюдениям Нила, можно увидеть гораздо чаще, чем когда-либо, а улыбка, появляющаяся на его губах, когда их взгляды встречаются, дружелюбная и естественная. - Приятно познакомиться, Нил, — говорит он, словно их представили друг другу. - Я Ники. Нил кивает. Он догадался об этом, но Ники просто продолжает: - Это Эндрю, который тебя нашёл. И слава богу, говорю я. Даже не представляю, что бы случилось, если бы он этого не сделал. Ты и так был почти мёртв, мы все здорово перепугались. Было бы ужасно сложно объяснить, почему у нас в сарае лежит труп. - Ники, — упрекает Кейтлин. - Он прав. Уверен, Эндрю только поэтому и потрудился его снять. - Аарон возвращается на кухню вслед за женой, и выражение его лица уже не такое дружелюбное, как раньше, когда он смотрел на Нила. Кейтлин цокает языком, но больше ничего не говорит. После этих слов в комнате повисает тишина, глубоко неловкая – а может, это просто Эндрю, чей взгляд переместился с брата на Нила. Он молчит, почти не двигается, но его взгляд, каким бы неуловимым он ни был, сам по себе почти гнетущий. Нил прочищает горло. У него это вошло в привычку, он отработал этот танец за десятки встреч с такими людьми. Он знает, что им нравится слышать о себе: - Вы все невероятно щедры, - и так далее. Он знает, что им нравится слышать и о нём: - Я обязан вам жизнью. - И, в конце концов, он знает, что им нравится слышать больше всего: - Мне нужно уйти следующим же утром. В любой семье этого было бы более чем достаточно. Они бы отвергли его предложения о небольшой помощи по дому, в лучшем случае позволили бы ему привести в порядок комнату, которую они для него приготовили, перед его уходом. И они были бы рады, что этот странный человек без имени и жизни снова покинул их дом. Он уверен, что именно этого хочет Аарон, судя по тому, как он все еще сердито смотрит на Нила из угла кухни, но остальная часть комнаты не следует его негласным правилам. Голова Эндрю медленно наклоняется в сторону — он все еще находится в поле зрения Нила, поэтому его реакция — первая, которую видит Нил, хотя остальные гораздо более значительны. Ники и Кейтлин почти одновременно качают головами, но прежде чем Ники успевает открыть рот, Кейтлин вмешивается. Нил вздрагивает, когда она кладёт руку ему на лоб — жест такой материнский, но такой непривычный. Он замирает, глядя, как она недовольно поджимает губы. - О, Нил, — говорит она, — ты уверен? Ты ещё немного тёплый, я бы очень хотела получше тебя вылечить, прежде чем ты уйдёшь. И погода… сейчас совсем похолодает, мне будет ужасно, если я представлю как ты там бродишь. Тебе ещё далеко идти? - А у Нила всегда есть история наготове, он так хорошо обучен искусству лжи, что истории текут из его уст, как вода, гораздо легче, чем правда. Он сотню раз лгал о том, кто он и куда направляется, называя каждому встречному новое имя и новую цель, пока правда не превращается в бессмысленный набор слов, сбивчивый и неестественный на его губах. Он – униженный молодой человек, гоняющийся за своей мечтой, он – брошенный сын, ищущий своего отчужденного дядю, он – единственный сын своих богатых и благонамеренных родителей, странствующий по стране, прежде чем обосноваться с наследствием. Он – кто угодно и что угодно, только не честный человек. Но, возможно, Кейтлин права насчёт затянувшейся лихорадки. Он колеблется на мгновение дольше, чем нужно, отчаянно пытаясь уловить смысл её слов, и видит, как в её глазах тут же проступает понимание. Хотя какой бы вывод она ни сделала, он будет далёк от истины, Нил в этом уверен, его душа всё равно съеживается. По крайней мере, он полагает, что собрать её воедино довольно легко. - Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать утром, да? - Ее голос настолько нежен, что у него мурашки по коже, но он кивает. После этого споры почти не возобновляются, хотя, доев суп и горячо поблагодарив Кейтлин за еду, он выходит из кухни и тут же слышит за спиной шипение голосов. Слишком тихо, чтобы разобрать слова, и не потому, что он плохо стараеться, но по одному тону он может понять, о чём идёт речь. Он вздыхает, чувствует на языке привкус чего-то похожего на дым и бесшумно идет дальше по коридору. --------------------------------------- Нил почти каждое утро встаёт вместе с солнцем. Оно вырывает его из часов сна слишком рано, едва успев появиться из-за горизонта, когда он поворачивает голову к маленькому окну. Накануне вечером он не задернул шторы, прежде чем лёг спать, и утренний свет бледнеет там, где падает на половицы, а оконные стёкла мокрые от дождя и конденсата. Кейтлин была права. Лето в этих краях палит, выжигая землю дотла, но, в свою очередь, зимы быстро приносят холод, как только солнце заходит. Когда он выходит из комнаты, в доме тихо. Он без труда находит дорогу обратно на кухню, где в духовке поблескивает слабый огонь, а на столе всё ещё стоят две пустые кружки. Кажется, вокруг никого нет, хотя окно выходит на фасад ранчо, и он видит, как на пастбищах уже пасётся скот. Дом большой, в нём поместилось бы всё это разросшееся генеалогическое древо, но стены всё равно скошены, чтобы всем хватило места, и всего несколько шагов отделяют его от кухни и передней части дома. На низком столике у двери стоит его сумка. Он жадно хватает её, прижимает к груди, словно обнимает, роется в своих вещах. Он знает, что их потревожили, Кейтлин так ему и сказала, и ему тошно думать о том, что Эндрю мог бы там найти, но это трудно сравнить с огромным облегчением от того, что его скудные пожитки снова у него в руках. На улице настолько холодно, что его пробирает дрожь, но он идёт вперёд. Придётся потратиться на новое пальто — он не очень хорошо помнит, что случилось со старым, но потерял его где-то между похоронами матери и поездом, и знает, что без него не переживёт зиму. Куры клюют землю у извилистой тропинки и кудахчут, когда он проходит мимо. Мимо прокрадывается большой рыжий амбарный кот, лениво потягиваясь в лучах утреннего солнца. Птицы щебечут на деревьях над головой, откуда-то издалека доносится крик, и собака отвечает лаем. Нил делает вдох, наполняет лёгкие холодным воздухом до краев. Это совершенно другой мир, он отличается от того в котором он вырос, гораздо шире, бледнее и спокойнее шумных улиц Востока, но природа звучит всё так же. За рощей деревьев показывается конюшня, ее парадные ворота широко распахнуты, и он колеблется. Ремень сумки тяжело лежит на плече, успокаивая. Он знает, что ему пора уходить. Нужно пройти через пастбища и уйти, прежде чем кто-нибудь догадается последовать за ним. Он без проблем уходит, не попрощавшись — эти люди ему незнакомы, и никакая доброта ещё не заслужила его доверия. Он знает, что люди лживы. Из всех вещей именно лошади заставляют его остановиться. У его отца в Балтиморе было несколько лошадей. Этих грациозных и непринуждённых созданий держали в конюшнях позади дома. В основном они служили ему для путешествий и украшения дома, и никто, кроме нанятых им смотрителей, не должен был заходить в их стойла. Но конюшни были лучшим местом, где можно было спрятаться, когда дом становился негостеприимным. Нил – хотя тогда это имя ещё не было его – бегал по траве, прежде чем отец успевал что-либо заметить, и закрывал за собой двери конюшни. В конюшнях всегда было тепло, а лошади были гораздо добрее, чем когда-либо был его отец. Смотрители, конечно, видели его, но не знали, что на него стоит доносить; наверняка они боялись отца не меньше, чем он сам. Он часами сидел на сене, разговаривая с лошадьми, с сторожами или сам с собой. Он помогал чистить шерсть, копыта, заплетал гривы; он чувствовал тёплые, сильные шеи под своими маленькими ладонями, засыпал, свернувшись калачиком на стоге сена, и привык просыпаться под стук копыт по булыжной мостовой. Когда мать забрала его из Балтимора, конюшни были единственным, по чему он действительно скучал. Он стоит на утоптанной тропинке, в нескольких шагах от ворот, крепко сжимая лямку сумки. Копыта стучат по земле внутри, привычный ритм шагов в такт биению его сердца. Он смутно помнит, как, измученный усталостью и надвигающейся болезнью, он забирался на сеновал и засыпал под их дыхание, как в молодости. Он просто взглянет ещё раз. Приложит ладонь к тёплой, мягкой мордочке и почувствует, как двигаются мышцы под крепкой шерстью. Позвольте себе помечтать о временах, когда мир был суровым и страшным, но время, по крайней мере, шло быстро. Он уже сделал решительный шаг к амбару, когда в воротах появился Эндрю. Утреннее солнце играет на его льняных волосах, он опирается на массивные вилы, которые выше его роста, и смотрит прямо на Нила. - Чем могу помочь? - На нём другая чёрная рубашка, не та, что была вчера, две пуговицы расстёгнуты у горла, а толстое фетровое пальто наполовину натянуто на тыльную сторону ладоней, потому что он явно умнее Нила. Его лицо искажается в том же выражении, которое Нил видел у него вчера — что-то среднее между апатией и любопытством. Нил на секунду замирает, все еще полный решимости увидеть лошадей, прежде чем расслабиться и сдержать выражение лица. - Нет. Я просто… - Уходишь? — Эндрю показывает на сумку. - Со всем этим? Смотри не убейся. Нил хмурится и прижимает сумку к боку. У него до сих пор всё переворачивается, когда он вспоминает, как Эндрю перерыл все его вещи. - Понятия не имею, что ты… - Кейтлин разозлится, — говорит Эндрю совершенно спокойно, словно не слыша Нила. - Она уверена, что ты там покончишь с собой. Не могу сказать, что я не согласен, учитывая, что у тебя… две рубашки и ни одного пальто? - Я планирую купить пальто, как только доберусь до города. - Нил осознаёт свой собственный негодующий тон, осознаёт, что лоб всё ещё хмурится, но ничего не может с собой поделать. Саркастическая бровь, которую Эндрю приподнимает, словно пронзает зверя в его груди, которого мать заставила его усмирить много лет назад. - За какие шиши? Три ржавые монеты на дне сумки?. Если бы это не раздражало, то приносило бы облегчение. Эндрю, думая, что у него нет денег на жизнь, как минимум, понимал, что он не нашёл всё , не ощупал подкладку сумки и не просмотрел каждую страницу книги. Он не выложил Нила на все сто. - Я найду способ, — говорит он, не желая раскрывать то, чего Эндрю сам не нашел. Эндрю усмехается, поднимая вилы. - Делай, что должен, малыш. Только убедись, что ты убрался с моей земли, прежде чем свернёшься калачиком и умрёшь. - Он поворачивается, и через его плечо Нил мельком видит одну из лошадей. Красивая гнедая морда, всё ещё в стойле, но тянет голову к Эндрю, словно приветствуя его. Нил невольно делает шаг вперёд, словно поддавшись естественному порыву. Разрыхлённая и мокрая от дождя почва на тропинке чавкает под его ботинком. Эндрю оборачивается на звук и приподнимает бровь. - Ну, давай, — подсказывает он, протягивая руку к далекому горизонту, где горы целуют небо. - Я… - Нил вздыхает. Ему пора идти. Сумка давит на плечо, хотя и не так тяжела, как раньше. Он вдруг понимает, что у него всё ещё нет еды даже на неделю, и что он не поел перед выходом из дома. Обычно это не было бы проблемой. Без еды он мог бы продержаться хотя бы до полудня, а по прибытии в город можно потратить ещё немного денег на покупку пайков и нового пальто. Но он с такой нежностью вспоминает суп, которым его угощала Кейтлин, и его чуть не выворачивает наизнанку при мысли о том, что в обозримом будущем он не будет есть ничего, кроме вяленого мяса. Он так привык к нему после смерти матери, что забыл вкус настоящей еды, — до сих пор это воспоминание настолько резкое, что от него трудно избавиться. Неважно. Важно то, что ему нужно уйти. Важно то, что перед ним морда молодого коня. Он даже не заметил, как близко подошел к конюшне. Завороженный прекрасными глазами, пышной гривой темной лошади, белыми пятнами, растущими по шее, он, словно повинуясь инстинкту, приблизился к конюшне. У его отца была почти такая же лошадь – прекрасная кобыла, вся в белых пятнах по спине. Она позволяла молодому Нилу забраться к себе в стойло и прижаться лицом к своей шее. Это еще молодая, хотя уже и не жеребенок, и её теплая морда прижимается к его протянутой ладони. Эндрю стоит неподвижно в открытых воротах, всё ещё сжимая вилы в кулаке, хотя его голова повернута в сторону Нила. Нил видит его напряженным даже с расстояния нескольких шагов, хотя это напряжение не выдает его враждебности. Он все еще наблюдает, слегка склонив голову, как руки Нила уверенно и легко находят шею молодой кобылы, а она опускает свою изящную голову, чтобы нежно подтолкнуть его в плечо. - Сколько ей лет? — слышит он свой вопрос, прежде чем успевает опомниться. - Три, — говорит Эндрю, полностью поворачиваясь к нему лицом. - Ты умеешь правильно вести себя с лошадьми? Нил кивает, всё ещё прижимая ладонь к сильной шее кобылы. - В моей семье их было несколько, когда я был младше. - Это всё, что он может сказать, максимум который он вообще когда-либо себе позволял. - Я помогал в конюшнях. Эндрю кивает в ответ. Просто. - У меня дела, — говорит он без особой интонации. - Можешь вывести её на улицу? Нил может. Нил делает. Он надевает на неё недоуздок, и она легко идёт за ним, хорошо обученная, несмотря на юный возраст. Она знает, куда идти, следует за ним, когда он ведёт её в загон. К моменту своего возвращения Эндрю уже скрылся в глубине сарая, но Нил без указаний вычищает её стойло и наполняет поилку. Это простая, привычная работа. Его тело легко возвращается к привычному режиму, хотя мышцы, привыкшие к такому труду, уже давно не делали этого. Эндрю возвращается, ведя свою лошадь, и кивает на заваленное навозом стойло. Не в знак похвалы, а в молчаливом признании работы. После этого они идут нога в ногу. Нил выводит остальных лошадей. Он расчищает стойла, наполняет корыта, разбрасывает сено по твёрдой земле сарая. Эндрю рядом с ним делает то же самое. Утро плавно перетекает в полдень, хотя воздух не становится теплее. Эндрю седлает лошадь для Аарона, который едва успевает взглянуть на Нила, когда приходит забрать её. Дети выбегают из дома в толстых пальто и с любопытством выглядывают из-за ворот, наблюдая за работой Нила. Он старается не задерживаться, но когда проходит мимо ограды пастбища и молодая кобыла оказывается прямо перед ним, склонив голову к нему, он снова тянется к ней, прижимая холодные пальцы к её тёплому носу. Она тихонько заржала, нежно подталкивая его ладонь, и он чувствует, как его губы расплываются в улыбке. - Ты можешь остаться. Голова у него так быстро закружилась в сторону голоса, что он почти закружился. Он не услышал приближения Эндрю, несмотря на мокрую землю, которая должна была чавкать под его тяжёлыми ботинками, но тот стоит всего в нескольких шагах от Нила, прислонившись к забору, его пальто теперь застёгнуто спереди. - Прости? - Рука Нила всё ещё лежит на шее лошади. Он прекрасно слышал Эндрю и, несомненно, знает это. Эндрю пожимает плечами. - Большинство детей ещё слишком малы, чтобы помогать по конюшне. Ты умеешь ездить верхом? - Нил кивает через мгновение. Он не учился ездить на отцовских лошадях, но со временем всё-таки смог. Эндрю снова пожимает плечами. - Видишь? Кейтлин помогает с лошадьми, когда может, но ездить верхом она не может, пока беременна. Ники и Эрик делают, что могут, но нас мало. Он почти лениво указывает на руку Нила на шее лошади. Нил понимает, что он говорит, о чём тот спрашивает, не спрашивая, и ему приходится дышать, чтобы это учесть. - У нас её так много что мы могли бы предложить, — продолжает Эндрю с усталостью человека, который обычно не говорит так долго. В его взгляде, когда он смотрит на Нила, мелькает раздражение, заметное даже издалека. - Это тяжёлая работа, которая мало оплачивается. Зато у тебя будет еда, кровать, и место где можно поспать. Ты, наверное, сможешь купить себе хоть какое-то пальто. Его взгляд пристальный. Он серьёзен, как это часто бывает у таких мужчин, как он, и, скорее всего, он ожидает от Нила того же. Нил пытается подсчитать в уме. Он давно не видел никого из родственников отца. Чистая паранойя заставляет его двигаться вперёд, бежать, постоянно оглядываясь и при первой же возможности меняя одно место на другое — он всегда был таким и сомневается, что скоро избавится от этой привычки. Но последний раз его активно преследовали в Пенсильвании, задолго до того, как он добрался до Запада. Возможно, ему понадобится убежище, на какое-то время. Где-нибудь, где можно остановиться и перевести дух. Они делали это ещё при жизни его матери: добывали себе временное жилище в каком-нибудь забытом месте и оставались там. Иногда всего на несколько дней, иногда на недели. Никогда не дольше нескольких месяцев, никогда не достаточно долго, чтобы пустить корни или обосноваться, но достаточно, чтобы отдохнуть, спланировать, исцелиться. Он тогда тоже был моложе, и, возможно, она знала, что ему это нужно. Возможно, ему это нужно и сейчас. Он смотрит на серьёзное лицо Эндрю, черты которого застыли в холодном осеннем свете. Он невысокий, крепкий, его пальто из строгих линий сшито вручную, искусно и с особым умыслом. Мощная линия его плеч говорит о силе, которую даёт только упорный труд. Молодая кобыла ровно дышит под его рукой, её тёплое сердцебиение спокойно бьётся о его ладонь. Он делает вдох, выдох, ещё один вдох. Его взгляд находит спокойные карие глаза кобылы, он чувствует её тёплое, влажное дыхание на своём плече, почти такое же, как его собственное. - Хорошо, — говорит он. Эндрю просто кивает и отворачивается.