четвертый час ночи.

4:03.       тилль сидел на краю кровати, сгорбившись, как будто кости внутри него медленно ломались под тяжестью собственного веса. берлин за окном был не просто серым — он был трупом, разлагающимся в ядовитых огнях, и даже ночь не могла скрыть его гниение. в пальцах — бутылка виски, полупустая, как и его глаза. сигарета в зубах, пепел длинный, дрожащий, готовый обрушиться. он не затягивался. просто держал её там, как последний якорь в этом шторме из свинца и стекла.       пепел упал на грудь. не обжёг. он давно перестал чувствовать огонь.       пальцы левой руки скользнули по внутренней стороне предплечья, где вена пульсировала под тонкой кожей — синяя, набухшая, манящая. «один надрез. и всё». но вместо этого он схватил блистер с таблетками. две белых. одна голубая. запил остатками виски — тёплая, вязкая жидкость, как кровь из перерезанного горла.       кожа горела. не снаружи — внутри, будто под ней копошились личинки, выедая его по кускам. он расцарапал предплечье до кровавых дорожек, но облегчения не было. только липкая влага, смешанная с потом, пеплом и чем-то ещё — чем-то, что уже никогда не отмоется. 4:24.       встал. ноги не слушались, волочились, как у повешенного, который ещё дёргается на верёвке. язык прилип к нёбу, обожжённому химией. во рту — вкус батарейки, разгрызенной зубами. сердце билось с перебоями, как заглохший двигатель, залитый бензином с осколками стекла.       «я больше не могу».       не мог что?       спать?       два дня без сна, но мозг гудел, как трансформаторная будка перед взрывом.       творить?       записная книжка лежала на столе, искромсанная чернилами, как тело после вскрытия.       или просто жить?       подошёл к зеркалу.       он не мог смотреть. не потому, что ненавидел — потому что больше не узнавал. тот, кто смотрел на него из стекла, был чужим: измождённым, с синяками под глазами, с лицом, на котором даже морщины казались слишком уставшими, чтобы существовать. седина в щетине. лицо отца.       он больше не верит в любовь. ну разве что в ту, что приходит в бутылке — густая, обжигающая, с привкусом дубовой бочки и вчерашних ошибок. виски. вот его единственная верная женщина. не предаст, не уйдёт, не будет орать в телефон, пока он, стиснув зубы, тушит сигарету об подошву ботинка, не заявит спустя несколько лет, что их отношения — одна большая ошибка, стоящая сожалений. алкоголь просто медленно убивает его — и в этом есть какая-то честность.       а ещё есть джаз. старый, потрёпанный, как его собственная душа. труба, воющая в темноте, словно призрак, который никак не может найти покой. он ставит пластинку, закрывает глаза и думает: «вот оно. последнее, что ещё может тронуть эту прогнившую душонку». но даже джаз иногда врёт. даже он иногда звучит слишком… жизнерадостно. тогда он выдергивает винил с иглы, оставаясь в тишине.       сбегает подальше, куда-то между шверином и висмаром. и смотрит,       смотрит, не отрываясь,       на озеро, слушает лес.       потому что ненавидит шум. ненавидит этот вечный гул — толпу, орущую его же слова обратно в лицо, журналистов, жующих свои дешёвые вопросы, телефон, вибрирующий на столе, как назойливая муха. шум убивает. шум — это тысячи голосов, которые когда-то лезли в уши, в постель, в жизнь. а теперь он хочет только одного: чтобы всё замолчало. навсегда.       но нет, он сам себя загнал в эту ловушку. выставляет напоказ. рвёт на себе рубаху, корчит рожи, рычит в микрофон — и всё ради чего? чтобы толпа орала? чтобы кто-то где-то кончил под его голос? это же чистый мазохизм. он ненавидит это. но без этого он — никто. просто старый, седой ублюдок с трясущимися руками и пустой бутылкой у кровати, который, когда занавес падает, возвращается в пустую гримёрку и смотрит в зеркало на человека.       человека, который уже не помнит, где заканчивается персонаж и начинается он сам. может, его и нет уже. может, он умер давно, а это просто труп, который ещё не понял, что разлагается.       а ночью приходят кошмары. он просыпается в поту, сердце колотится, как загнанный зверь. во сне — кровь. много крови. то ли его, то ли чужой — он уже не различает. иногда это женщины — те самые, что когда-то шептали «я тебя люблю», а теперь смотрят на него пустыми глазницами. иногда это он сам — но другой, чудовищный, с окровавленными руками. он орет во сне. просыпается с хрипом.       он думал о том, как легко стать монстром. не тем, сценическим, выточенным годами, а настоящим. тем, в которого теперь верили все. даже он сам. особенно по ночам, когда алкоголь разъедал внутренности, как будто кто-то вскрыл ему череп и залил мозги расплавленным свинцом, а воспоминания накатывали, как волны гниющей плоти. когда закрывал глаза — видел их. всех. тела, слипшиеся в один мокрый ковёр. пальцы, впивающиеся в его волосы. свой собственный голос, хрипящий: «ну давай же, ты же этого хотела».       любовь мертва. и, чёрт возьми, он даже не хочет её воскрешать. 4:37.       ванная. зеркало завешано полотенцем — грязным, в пятнах не то от воды, не то от чего-то другого. он не смотрит. не потому что боится — просто знает, что там, за этим полотенцем, его уже нет. там всё тот же призрак, измождённое подобие человека, которое когда-то было им.       руки сами находят бритву. старую, с заржавевшим лезвием — специально оставленную здесь для таких моментов. первый разрез — тонкая алая нить, будто кто-то провел карандашом по бумаге. красиво. второй — глубже. теперь это уже не линия, а трещина, раскол в этой глиняной оболочке, которая когда-то была его телом.       кровь не бьет струйкой, не пульсирует в такт сердцу. она сочится медленно, густо, словно не хочет покидать это прогнившее вместилище. как смола. как последние соки из перерезанного ствола. кровь — это всегда хорошо.       «почему не болит?»       должно болеть. боль — это доказательство. доказательство того, что ты еще жив, что ты еще что-то чувствуешь. но тело больше не его. оно стало чужим, подмененным — сшитым из грязи, старых шрамов и воспоминаний, которые уже давно разложились, но все еще шевелятся под кожей, как личинки.       он проводит пальцем по разрезу. кровь теплая, почти живая. он ждет — ждет, когда наконец придет эта волна, этот спазм, этот сладкий удар боли, который на несколько мгновений заставит его голову замолчать.       но ничего. только тишина. только он. и эта странная, почти экстатическая пустота — как будто он наконец-то выпал из времени, из реальности, из самого себя.       он смотрит на бритву. на кровь. на эти алые дорожки, стекающие по его телу, как слезы по лицу мертвеца. и впервые за долгое время — улыбается. потому что это единственное, что еще может заставить его чувствовать. 4:51.       он падает на кровать. простыни в пятнах — то ли от пота, то ли от крови, то ли от чего-то ещё. рука механически дёргает полувялый член. «надо бы кончить». но это не про удовольствие. это про попытку выжать из себя хоть каплю чего-то человеческого. в голове — обрывки. чьи-то груди в его ладонях. собственный стон, записанный на плёнку и прокрученный назад, искажённый до неузнаваемости. «ты кончишь?» — спрашивает голос.       нет. не кончит.       через десять минут он бросает. член вяло падает на живот, оставляя мокрый след. ни оргазма, ни облегчения — только липкость между ног и чувство, будто он только что надругался над собой. 5:03.       таблетки начинают действовать. мир расплывается, как труп в воде. тилль падает на подушку, но сна нет — только серая муть, в которой плавают обрывки:       отец. кулаки. «я сделаю из тебя мужчину!»       последний концерт. кричащая толпа. «они любят монстра».       те самые вечеринки. тени в углу. шёпот: «ты же этого хотел?» тьма смыкается над ним. но даже она не приносит покоя.