Как не упустить жидкое золото?

— Как считаешь, что там, за пределами неба? Им знать бы для начала, где кончается небо, и начинается другой мир – размышляет Аглая, но не произносит вслух. Как бы там ни было, такие сомнения очерняют веру, и это неправильно. Ведь эта вера — все, что у них осталось. А может, это все, что им вообще было отведено. Почему-то вдруг вспоминается, как на утренней службе от витражей на стене отскакивал солнечный свет, слепя глаза всем внутри. Но к этому привыкаешь. Даже слишком быстро. Паучьи пальцы касаются посеченых волос у виска, собирая в ладонь. На фоне цветут бутоны рассвета пастельными оттенками и среди этих нежных цветов — брызги крови, выглядят ещё ярче обычного. Навевает совсем неуместные воспоминания. От них покалывает в висках. — Думаешь, Бог правда оберегает нас или…– заострённые на концах ногти, позабывшие прикосновений к чему-то живому, а не бездушной машине, оставляют за собой на шее следы, собирая оставшуюся копну слева. Несмотря на взмывшееся в небо сознание, руки помнят свое дело, и на автомате скользят по прядям, вплетая их в подобие колоска. Цифер часто говорит, что раз ее волосы напоминают колосья, так бережно собираемые в венки (ведь цветы тут найти сложно), то Аглаины — солнце. Лучистое, согревающее, всегда где-то рядом. И одновременно так далеко. На это Аглая с нежной улыбкой всегда возражает: «будь оно ближе, разве могли бы другие им жить также легко?». Цифер кажется неправильным разменивать одиночество за чужое счастье. Но она молчит. Потому что знает, что сама поступает подобным образом: держит на расстоянии, боясь, что зараза перекинется с нее на Аглаю, и все то плохое, с чем сталкивается она; все то, что другие думают о ней — будет касаться и ее. Стоит ли Цифер того? Красные полосы исчезают, не задерживаясь дополнительно даже на пару жалких мгновений, а мурашки на коже уходить все никак не хотят. Доказательства чужих прикосновений исчезают, как взмах крыла бабочки, как упавшая капля дождя, как человеческая жизнь. — Не стоит думать о том, что не соответствует Его умыслу. Божья кара страшна, — запоздало находится ответом Аглая. Ее руки теперь остаются лежать на тонких от хронического недоедания плечах, слегка залезши под ткань потрёпанной кофты — сшитой когда-то, считай, на заказ — и поглаживая выпирающие кости. Хочется думать, что та не только невольно пытается согреть их о чужую плоть после долгой работы с беспощадным металлом, но и позволяет себе невольную ласку, коих у них в последнее время все меньше из-за занятости той в преддверии зимы. И почему-то усилившегося внимания Матери к ним. Хочется заверить: «ради тебя я могла бы рискнуть». Но Цифер знает, что такие ее слова не принесут удовлетворения, Аглая будет лишь зазря переживать. А она и так достаточно переживает, обрабатывая ее ссадины изо дня в день; напоминая не пропускать приемы пищи и не нарываться так активно на наказания; не ссориться с другими. Жесткость процветает вместо давно увядшего сада: с каждым годом, все больше напитываясь удобрениями от старших, дети считают свое послушание прямой дорогой к изменению неудачной от рождения судьбы, а несогласных с этой идеей — ещё хуже себя. На которых и срывают злобу, что, в общем-то, только на руку старшим. Глупые. И Аглая тоже глупая. Разве неясно, что не будет им никакого спасения? Что Цифер никто не нужен кроме нее? Ни перед Богом, ни перед матерью — Цифер не было стыдно. Это они допустили подобное, ее вины в произошедшем нет. Но рядом ней это чувство противно скребётся по затылку чаще, чем хотелось. Чем никогда. Ведь, в отличие от них, только с ее появлением в мире появился наконец свет, а у всего вокруг – цвета. Хочется не доставлять ей проблем, а быть таким же солнцем — или успокаивающей в своем мраке луной — и чтобы она тоже больше не нуждалась ни в ком. Зачем им что-то ещё, если они есть друг у друга? Зачем так цепляться за тех, кто где-то вне видимости, если Цифер здесь, рядом? — Если Бог от тебя отвернется — я приму вместо него, — будто читая чужие мысли продолжает Аглая. Это тоже богохульство, откровенно говоря, но так хочется, чтобы у нее был кто-то, кто будет видеть и оставаться с ней без условий. Кто-то, на кого можно положиться всегда. Не ошибка ли это — потакать ей? Давать надежду, в шаге от обещания, зная, что жалкая людская душа не способна сдержать ни одного? Лишь одна воля нерушима — Его. Или, что того хуже, она врёт и себе, делая это из собственных побуждений? Обрекает ее на страдания, чтобы потешить эго свое? Все сомнения меркнут перед видом чужой ссутулившейся спины. Так она кажется ещё меньше, что клубок промокшего под ливнем котёнка. Другие видят его клыки и когти, потому боятся подойти. Или это просто оправдание, чтобы не пачкать руки. Аглая с сожалением вздыхает и наклоняется, чтобы едва касаясь коснуться пострескавшимися губами макушки. Это невинный жест, и все равно ощущается чем-то запретным. Она гонит эти мысли, ощущая прилив раздражения, что уподобляется тем людям. Не может быть неправильным ничего, что касается ее. Так почему же?... Подушечки пальцев аккуратно, будто боясь спугнуть, касаются чужих — покрытых мазолями, — и сжимают ладонь во внезапной тревоге, – или просто вспомнив – что та в любой момент может выскользнуть навсегда. Они вздрагивают, словно бо их местонахождении позабыли, но не двигаются. Впервые доверять кому-то страшно. Ещё страшнее после — не думать каждую секунду о том, что теперь без этого света ты точно не сможешь ориентироваться в темноте. Цифер хотелось, чтобы Господь никогда не отзывался на ее молитвы. Или, по крайней мере, не более, чем один раз — когда она молила о здоровье Ее. О Ее безмятежном будущем. О Ней. Пусть то и была каждая из ее молитв. Может быть, Бог карал ее молчанием за то, что чувства к ней — сильнее веры и службы Ему. Но разве греховно это, разве не такой же любовью к Богу будет любовь к его созданию? Разве человеческая плоть не слишком приземлена, чтобы испытывать столь сильное к кому-то эфемерному? Мерзкое, эгоистичное желание где-то внутри шептало о том, что не меньше хотелось, чтобы не отзывался он и Аглае — кажется, она больше всех чувствовала себя должной, и напрочь забывала о себе в заботе об остальных, пускай и была старше не намного. Может быть, хотелось, чтобы среди всех именно Цифер была первой, к кому та шла за исповедью, за карой, за молитвой. Чтобы только Цифер могла помочь. Она ведь и не ждала ничего взамен. Она бы смотрела, как переливаются единственные по-настоящему видящие тут глаза, вытирала ей слезы и внимала каждому слову. И на каждое отвечала, что никакого греха здесь нет. Даже если бы ни услышала ни слова. День за днём они приходили, становились на колени, и закрывали глаза. А после молились, молились, молились. Что в такие моменты представляет Аглая? За кого просит чаще всего? Мелькает ли хотя бы одной из первых она — Цифер? Если она ослепнет полностью, остаётся ли нечто осязаемое ее единственным спасением? Но также хотелось заставить Аглаю ею гордиться, быть чем-то по-настоящему стоящим, а на просто единственным оставшимся вариантом, и эти желания как назло расходились дорогами. Цифер не была уверена, что в ней вообще есть что-то, благодаря чему можно вырасти хотя бы немного лучше. Она бы, наверное, разочаровалась, услышав все эти мысли. Или фыркнула, как обычно после драк, а после успокаивающе погладила щеку? Сейчас, в этот самый момент, смотря на взорвавшееся солнце, оставившее после себя лишь разводы — будто клякса от некрасиво упавшей с кисти краски, отчего тонкий лист бумаги пошел волнами — кажется, что где бы они ни были и что бы ни произошло, не будет никого, кто принял бы их так же всецело, как они друг друга. Хотелось уйти как можно дальше по этой дороге, пока ее ещё не размыла чернота ночи. Их прерывает хриплый голос и напряжённый прищур старческих глаз, не предвещающий ничего хорошего. Они такие всегда, если не вглядываться. Но Цифер, наученная опытом, может моментально считать те мелкие сладки на лице, что выдают излишнюю, не беспричинную хмурость. Они не делали ничего, из-за чего стоило бы бояться. Но холод все равно проходит меж лопаток, а чужая неестественно ровная спина выходит слегка вперёд, прикрывая ее, в неосознанной попытке защитить. «Это просто рефлекс» — убеждает Аглая себя, шагая дальше и паралельно борясь с желанием обернуться, чтобы привычно послать успокаивающую улыбку оставшейся во дворе Цифер. Она подходит ко входу в здание, зачем-то задерживая взгляд на сомкнутых руках, что передают ей какие-то вещи — где-то на подсознании мелькает мысль: совсем не хочется сталкиваться своими нагретыми руками чужих холодных. Чьими бы они ни были. Но разве не они должны были защищать? В следущий раз они встречаются уже довольно поздно, и это похоже на пытку — снова так долго не видеться. Хотелось разбавить тишину чем-то лёгким, но навязчивая мысль, что все время крутилась на языке, все же спрыгнула раньше, чем Цифер сумела себя остановить и, пожалуй, лучше уж сейчас, чем в менее подходящий момент: — Думаешь, Матери можно верить? Цок. Обрамленная кольцами рука застывает, напрягаясь в один миг. Кажется, она думает над ответом слишком долго. — Кому, если не ей? — Я верю тебе. Ее тело позади значительно расслабляется, возвращаясь к своим незамысловатым действиям. Почему-то Аглае с первой их встречи приглянулись чужие, на удивление мягкие волосы, скрытые за капюшоном. По утру она пыталась заплести их во что-то приемлемое — Цифер не была против лишь из-за нежных прикосновений во время сие действия — а вечером пробиралась к ней в кровать, несвойственно для нее нарушая правила, просто чтобы вместе полежать, рассматривая огонь свечей (или отражение его в чужих глазах) на окне, и поглаживать голову, распутывая колтуны, что появились за день. Цифер ничего не спрашивает о ее поведении, догадываясь, что ответ будет печальным. А печали меж ними и так слишком много. Верить во что-то, кому-то — очень важно. Для Цифер в этих понятиях разницы нет, ведь ни Бог, ни Мать не стали теми, кто объяснил, как нужно жить, чтобы не было так мерзко внутри. Аглая же просто была рядом. — Сделаю вид, что не слышала этого. Спи, — неубедительно строго проговаривает она, а блики в черных дырах пляшут, словно адово пламя, выдавая истинные мысли, либо аки звёзды – вызывая желание, почти что жизненную необходимость: вжаться ещё ближе, уткнуться куда-то в плечо и никогда больше не отходить. Обратиться в пепел внутри этих глаз. Рядом с ней в Цифер друг просыпается тот уличный, голодный ребенок. Протяни ладонь — откусит руку. И несмотря на это, чужие руки с небольшой лишь задержкой смыкаются на животе, прижимая к себе. Ближе. Очерчивают старые и недавние раны, созвездия родинок близь них. Отчего нелогичное удовольствие разливается по уставшему телу, сосредотачиваясь прямо под ладонями. Поэтому лишь рядом с ней он наконец насыщается и засыпает вновь. Лишь ей позволяет открывать уязвимые места. Залечит ли она их. Или распотрошит. Одно только ее присутствовие уже продлевает жизнь. В такой позе она не может повернуться, но ощущая наконец расслабившиеся мышцы спиной, возникает желание подобраться ближе к свету и запечатлеть выражение чужого лица. Рассмотреть каждое изменение. Возможно, что-то подобное движет и Аглаей — пока уставшие от постоянной работы глаза ещё видят, пока есть время до чего-то непоправимого, пока они могут… Она хочет провести вместе как можно больше. Зализать каждую царапину, чтобы после было не так больно. Слушая чужое сопение, Цифер надеется, что рассвет поможет ей понять, как не упустить из рук жидкое золото. Первые лучи появляются, когда свечи почти догорели, и наполняют теплом промерзшие за ночь стены. Она касается их остатков, дабы затушить, и слегка обжигает пальцы. Места будущих волдырей на тонкой коже пока только слегка пекут, но на замену искусственному свету пришел настоящий, не имеющий риска поглотить их. И обо всем остальном забываешь. Больше не нужно отчаянно выискивать тепло несмотря на риск. Она не может избавить Аглаю от страхов, но может сжечь их убежище — каждую книгу, икону и крест. И в этом пылающем жаре она поймет, что не расплавится. Может быть, тогда Цифер наконец заслужит такую драгоценность. Если цена счастья — пара ожогов, она может их потерпеть. Ведь тогда Аглая больше не будет останавливаться и расцелует каждый расцветающий лепесток. Восход в этот раз не похож на вспоротую рану. Желтый расползается по небу, как цвет чужих глаз, как всеобъемлющее тепло, как свобода.