Конец и начало

В прихожей встречают резкий холод и оглушительная тишина. Всё происходит строго по сценарию — каждый день одно и то же. Изменить написанное несмываемыми чернилами невозможно. Разве что сжечь. Тогда, может, станет теплее, но ненадолго. В родном доме должно быть иначе — здесь должны окутывать радость и любовь. Но уже почти год ни Чан, ни Минхо не воспринимают этот дом как свой. Не воспринимают и друг друга. Пятнадцать лет дружбы пошли насмарку. Всё разрушила брачная договорённость их родителей. Когда они шли под венец, держа друг друга за руки, в глазах читалось сожаление. Обмен кольцами с дрожащими пальцами, фамилия Бан, выведенная на документах, краткий поцелуй в уголок губ и восторженные аплодисменты. В первую брачную ночь они лежали, уставившись в потолок, и дали клятву — никогда не оставлять друг друга и сохранить их слишком ценную дружбу, даже если кольца на пальцах развернули их судьбы в разные стороны. Выйти замуж за лучшего друга не должно было стать проблемой. Но стало. Настолько большой, что решать её уже не хотелось. Лучше не трогать — иначе будет хуже. Так думали оба. ... Чан снимает пальто и шумно выдыхает, пустые стены разносят выдох эхом и возвращают запахом тоски и дискомфорта. Он тихо поднимается на второй этаж. Полночь. Минхо в это время спит. Но дверь его спальни приоткрыта, и в длинный тёмный коридор из щели пробивается свет. Что может быть хуже, чем избегать самого близкого человека? Не иметь тем для разговоров, не хотеть смотреть в глаза и даже пересекаться в одном доме. Сегодня у Чана есть веская причина заговорить — иначе он бы не потревожил Минхо. В груди поселилось навязчивое предчувствие: не стоит заходить. Если начнёт разговор, произойдёт что-то необратимое. Пустая, но тяжёлая голова не находит ни крупицы здравого смысла, чтобы остановить ватное тело. Дверь открывается шире. Чан стоит на пороге в помятой рубашке, с пиджаком в руках, волосы, уложенные утром, уже сбились в природные кудри. На лице — неописуемая усталость: тёмные круги под глазами, нахмуренный лоб, тусклый взгляд. В горле жжёт от раздражения. Бан сжимает кулаки, но тут же разжимает их, перестаёт хмурить брови и на секунду задерживает дыхание. Ох. Его муж расслабленно лежит в постели, держа в руках раскрытую посередине книгу. Тёплый свет настольной лампы на прикроватной тумбе падает на правую часть лица, отражаясь в круглой оправе и стёклах очков. Минхо уже давно умылся и принял душ. На нём — только полупрозрачный чёрный халат, едва завязанный на талии; бёдра почти полностью оголены, а глубокий вырез сверху не скрывает гладкую, медовую кожу груди и шеи. Взгляд Чана невольно скользит вниз, а затем возвращается к сосредоточенному лицу, и он тяжело сглатывает. Минхо всегда заставлял любоваться собой — невольно, без малейших усилий. Ничего не говорил и не делал, но Чан всё равно цеплялся за него глазами, как за последнюю ветку у пропасти. Годами он шутливо дразнил Минхо, что завидует его красоте, а в душе любовался и завидовал себе, ведь Минхо дружил с ним, Минхо женился на нём. Звучит красиво без контекста. И лучше бы контекста не было. Когда Минхо наконец поворачивает голову и вопросительно приподнимает брови, мужчина на пороге отмирает. В груди вспыхивает искра: нужно уходить. Уходи, Чан. Уходи, уходи, уходи. Пожалеешь. Но Чан слаб… или упрям. Обычно из этого не выходит ничего хорошего. — Доброй ночи. Прости, что так поздно, — хрипло и тихо произносит он. Минхо слегка ёрзает в постели, взгляд его бегает по комнате, будто он подбирает слова, прежде чем выпустить их наружу. — Я думал, ты в командировке до среды. — Планы изменились, прилетел в обед, — поясняет Чан и вдыхает. — Минхо… Он делает шаг вперёд и затихает. Минхо, прищурившись, обводит взглядом его лицо и закрывает книгу. — Я слышал новости. Мне доложили, — говорит он без запинки. — О чём именно? — нахмуривается Бан. — О том, какой пиздец тебе устроили директора, — с усмешкой отвечает Хо. — Да и по лицу видно, что сегодня тебя не жалели. Прямолинейность всегда была его фирменным стилем. Кто-то путал её с грубостью и бестактностью, но Чан ценил это безмерно. Минхо знал, что и когда сказать, и попадал в цель, без злобы, просто чтобы вразумить. — Совет собрали без предупреждения, — сипло начинает Чан. — Без разрешения раскритиковали мою стратегию, одобрили сделку, от которой я отказался ещё в начале месяца, и уволили пару топ-менеджеров, которых я сам назначал, — без увиливаний продолжает он. При этом слегка улыбается, покачиваясь на пятках. Его мозг уже не различает, когда и какие эмоции стоит показывать. Плохо. Очень плохо. — Ого, они в край охуели, — удивляется Минхо, но недостаточно для масштаба случившегося. Для Чана это худший провал, сущий кошмар без конца и края. И как его разгребать он не представляет. Может, завтра начнёт думать. Но точно не сегодня. Сегодня он, блять, на грани. Что это значит — Чан и сам не знает. — Они вечно недовольны моими решениями. Чую, на неделе соберутся на голосование, чтобы вышвырнуть меня, — безэмоционально продолжает он. — Надо уволить зачинщиков. Ещё не вычислил, кто запускает этот хаос. Полный разгул в момент привлечения новых инвесторов, — горько усмехается Чан, поражённый абсурдом, в котором увяз. Он всегда держал всё под контролем. Строгость, порядок и уважение — главные кирпичи, на которых он строил семейную компанию. Но в какой-то момент всё пошло не так. Не только на работе. Везде. И собрать себя во что-то цельное больше не получается, как бы Чан ни старался. — Иди спать, — тихо заключает Минхо, окинув его взглядом с головы до ног и тяжело вздохнув. Прошлое шумит волнами, накрывает, стирая понятие времени. Возвращает в те драгоценные моменты, когда они беззаботно валялись на полу, играли в приставку; Чан — вечный соня и нервный из-за учёбы — проигрывал партии, а Минхо рядом не радовался победам, а тревожно гнал его спать, обещая лежать рядом, пока тот не уснёт. Бессонница Чана всегда теряла значимость, когда Минхо отгонял её своей заботой и крепкими объятиями. Только прошло уже лет десять. Теперь Минхо не гонит его спать, потому что Чан бесится ещё сильнее, и не обнимает, потому что спят они раздельно, у каждого свой график. Редкий случай, как сейчас — увидеть на лице Минхо лёгкую жалость и тень переживания. Хоть что-то. Это немного возвращает Чана в реальность. Он ведёт плечами, собираясь наконец подвести разговор к причине, по которой стоит здесь, нехотя. — Завтра нас пригласили на ужин. Одна из семей Чен, — ровно произносит Бан. — Знаю, немного неожиданно. Но я хотел бы, чтобы ты был рядом. Он поджимает губы, дожидаясь ответа. Молчание длится недолго. Без лишних вопросов и пререканий: — Хорошо, — кивает Минхо. С ним всегда было легко. Он никогда не создавал Чану лишних проблем… по крайней мере, до этого дня. Минхо лениво возвращает взгляд к книге, давая понять, что разговор закончен. Чан это прекрасно понимает. — Спасибо. В шесть вечера выезжаем, — подытоживает он и разворачивается к двери. Казалось бы, всё прошло мирно, по плану. Плохой день, возможно, сотрётся к утру, если получится уснуть. — Чан, — вдруг окликает его Минхо. Тот замирает и послушно поворачивается обратно, не успев открыть дверь. — Да? — хрипло отзывается Чан. — Сядь, — просит Минхо и хлопает ладонью по свободному месту на кровати. Чан прослеживает за этим движением, приподнимает бровь. К чему это? В лёгких дребезжат остатки кислорода, превращаясь в горячие угли. Дышать становится больно. — Ты голый, — хмыкает Бан, пытаясь подразнить, но выходит неловко. Давно они так не шутили. — И что? Первый раз видишь меня таким? Нас в одной ванне купали в детстве, — закатывает глаза Минхо. — Это другое, Минхо, — Чан устало потирает переносицу с улыбкой, но всё же садится на свободное место. Ничего особенного — раньше они часто ночевали друг у друга. Это нормально. Минхо не возражает против рабочей одежды в чистой постели и когда Чан садится чуть ближе, чтобы их ноги соприкоснулись. И это осознание неожиданно успокаивает Чана. Их дом давно забыл, что такое комфорт, и сейчас стоит впитать всё, пока есть возможность. — Я понимаю, у тебя настроение вредничать, — на выдохе произносит Хо, кривя губы. — Но поговори со мной. Мужчина в рубашке сначала недоверчиво усмехается, но потом в его лице мелькает напряжение. — Что? — Ты мог написать мне об этом, но пришёл лично. Соскучился же, — с лёгкой улыбкой бросает Минхо. Чану не до смеха. Он пронизывает Хо взглядом и молчит пару секунд, прежде чем тихо спросить: — А ты? В его голосе нет намёка на шутку. Минхо понимает, что Чан без слов признаёт — да, соскучился, и хочет услышать то же самое. — Мы давно не разговаривали. Просто так. Мы мужья или кто? — с оттенком возмущения говорит Минхо, но выходит у него это всё равно игриво. — Не неси глупости, — Чан наконец ловит этот тон и улыбается. Пальцы невольно сжимают мягкую простынь под собой. Но улыбка тут же гаснет, как только рядом загорается экран телефона Минхо. Глаза Чана успевают уловить знакомое имя. — О, это Сынмин, — натянуто, но с любопытством бормочет Чан. — Кажется, он тебе написал, — берёт телефон и протягивает хозяину. Минхо внезапно краснеет, быстро выхватывает телефон из рук Чана, не глядя отключает экран и прячет его под подушку. — Так… на чём мы остановились? — откашливается он и нервно хмыкает. Такую несвойственную Минхо реакцию наблюдать слишком увлекательно. В груди Чана вспыхивает ядовитая искра, улыбка растягивается, на щеках появляются ямочки. — Ты его ещё и сердечком подписал? Мило, — дразнит Чан нарочито высоким голосом. — Об этом поговорить хочешь? — рявкает Хо, скрещивая руки на груди. Его уши наливаются красным прямо на глазах. — Знаешь, он спрашивает о тебе каждый день. И его это совсем не смущает, — усмехается Чан. — И то, что я твой муж, — тоже. Забавно. Как давно вы вместе? — спрашивает он с серьёзным лицом, хотя в тоне — откровенная издёвка. — Ты что, раздражён? — Минхо не поддаётся и зеркалит его ядовитую улыбку. — Пару месяцев, — отвечает он без тени колебания. — Нет, не раздражён, — пожимает плечами Бан. — И его хотели уволить, но я не позволил. Хорошо руководит отделом продаж, — добавляет он как бы между прочим, разглядывая неприкрытые бёдра Минхо. На коже младшего — мурашки, выдающие его сильнее любых слов. В горле Минхо сразу подступает колючий ком. — Ты ждёшь от меня спасибо? — шипит он. — За то, что я твоего ухажёра защищаю? Нет, — качает головой Чан с тенью снисходительности. — Я с ним работал задолго до того, как вы начали трахаться, — бросает он. — У него такие щенячьи глазки, когда он смотрит на мой рабочий стол, где стоит наша свадебная фотография. Я даже подумывал подарить её ему. Возможно, парню и правда понравилось, — усмехается он, дернув бровями. Оба понимают, что никому здесь не весело. Каждое слово пропитано ложью и едкостью. Укусить сильнее, кольнуть глубже — цель, чтобы выжить и не поддаться чему-то опасному, что может разрушить всё, что строилось годами. — Закончил? — бросает нахмуренный Минхо. — Может, поговорим о нас? Чан устраивается на кровати поудобнее, ложится на бок лицом к Минхо, подпирает голову ладонью. Блять. Минхо растерянно хлопает глазами, не зная, куда деть себя при виде разложившегося Чана. Будто перед ним чужой человек, забравшийся через окно, но которого он сам голодно впустил. Верхние пуговицы на рубашке Чана расстёгнуты, оголяя ключицы, покрытые чьими-то засосами. В животе у Минхо неприятно скручивает. — Почему ты не спишь у него? — Чан не собирается останавливаться. — Мы ведь договорились, что у каждого могут быть интрижки. Главное — осторожность. Тебе не скучно каждую ночь засыпать одному? Он давит на самые болезненные места. Обычно Чан делает это, когда зол, задет и вымотан, копит в себе до поры, а потом выплёскивает всё разом. Минхо это знает давно, но каждый раз не готов дать хороший отпор. — А ты почему у Хенджина не спишь? — чеканит Хо с дрожащим голосом. — Или приходишь, трахаешь его и уходишь? Не учи меня осторожности. Это тебя с ним ловят постоянно. Даже кабинеты закрыть не в состоянии? Или у тебя фетиш, чтобы работники видели, как ты трахаешь его на своём рабочем столе? Да? — быстро выпаливает он. Чёлка Минхо растрепана, в глазах безумный блеск, предвещающий, что он готов вот-вот броситься и вцепиться в горло. Снова попался в капкан Чана. — Почему так завёлся? — улюлюкает Чан. — Завидуешь? А у вас с Сынмином романтические поцелуйчики и проводы закатов у Эльфийской башни? — его грубый, усталый голос режет воздух. — Не удивлюсь, если так. Ты всегда был романтиком, вечно летаешь в облаках, а потом ходишь с разбитым сердцем, потому что влюбляешься в одних мудаков, — заключает он и смеётся. Следующее, что мужчина видит, — Минхо резко вскакивает, книга швыряется на пол. Чан напрягается и приподнимается. — О да, как же ты, блять, прав! — выкрикивает Минхо с дрожащей ухмылкой. Он встаёт с кровати, босиком топает к окну, упирается руками в подоконник. Дыхание сбивается. Говорить больше не хочется: любое слово выдаст его состояние с головой. Но Чан и так всё понимает. Он задел его по-настоящему. Такое случается редко. Минхо обычно непробиваем и к его подколам иммунитет. Они знают друг друга слишком хорошо: все привычки и тараканы — предсказуемы. За спиной Минхо слышит шаги и молится всем богам разом, чтобы Чан его не трогал. Зажмуривается и считает в мыслях до десяти. Но тёплая, знакомая ладонь неминуемо касается его оголённого плеча. Это проигрыш. Как льдина может остаться целой, когда в неё врезаются сотни тысяч огненных шаров? — Эй, Минхо, — мягко и с сожалением зовёт Чан. А Минхо пытается не заплакать. Ненавидит это. Рядом с Чаном ему никогда не было стыдно плакать. А сейчас стыдно. Потому что Чан больше не кажется ему близким человеком. И сдерживаться невозможно — уже от одного осознания очевидного. Минхо не ловит первую слезу. И вторую. И третью. Его лицо блестит от влажных дорожек. — Ты просто уёбок, Чан, — выпаливает с дрожью Минхо, не глядя на мужа. — Но я всё ещё люблю тебя. Всегда. Не было и дня, чтобы не любил. Ладони мужа с его плеч переходят к лицу. Чан аккуратно поворачивает Минхо к себе и стирает большими пальцами горячие слёзы. — Я тоже, Минхо, — бормочет он и наклоняется, чтобы прошептать: — Но знаешь, ты мог бы сказать мне, что они собирают совет, а в итоге промолчал. Это подло, — голос полон обиды. Но его прикосновения всё так же источают тепло и нежность. Минхо нехотя льнёт к ним и шмыгает носом. Да, он был в курсе. Может, знает больше самого Чана. Может, мог бы помочь остановить хаос и не довести компанию до разрухи, которую Чану придётся разгребать ещё долго. — Если тебя выгонят из компании, ты наконец-то начнёшь возвращаться домой вовремя, — без стыда язвит Минхо. Челюсть Чана напрягается. Он щурится, выдыхает, отпускает его лицо, отходит на безопасное расстояние и сжимает кулаки. — А ты ждёшь? Именно меня? Уверен? — бросает Чан вопрос за вопросом, горько усмехаясь. — Кому врёшь? Вали уже к нему. Документы на развод я подготовлю к воскресенью. Он взмахивает ладонью в сторону двери, делая вид, что устал и хочет просто всё закончить. Этот диалог. Эту ночь. Этот проклятый брак. Развод. Он бросает это слово так легко, словно лепестки засохшей редкой розы, которые он и не думает хранить между страниц книги. А Минхо бы собрал их все и берег, чтобы открывать каждый день, трогать и портить бумагу солёной влагой, стекающей с подбородка. Они стоят посреди комнаты. Грудь Минхо вздымается, будто после пробежки. Глаза, полные слёз, смотрят на Чана со злостью и страхом. — Одолжение мне, блять, делаешь?! — гневно спрашивает Минхо. — Как лучшему другу, — ровно отвечает Чан. — Ничего хорошего из этого не вышло. Ты заслужил спокойной жизни. И он тебе её даст, я уверен, — он опускает взгляд на босые ноги мужа, не в силах смотреть на заплаканное лицо. На самом деле, Чану не легче. Он не планировал завершать обычный ночной разговор о завтрашних планах разводом. Но, судя по тому, как легко он это бросил, — мысль прокручивалась в его голове по ночам слишком часто. Развод ждал своего часа. Их контракт подошёл к концу. Горькая правда, которую никто не хотел признавать. — Как другу? Мы давно уже не друзья, Чан, — тихо произносит Минхо, сглатывая колючий ком. — Правда? Но ты сказал, что любишь меня, — из потрескавшихся губ Чана вырывается кислый смешок. — Да, — сломленно бросает Хо. С каждым мгновением всё сложнее смотреть в эти глаза. Чан не тянет руку помощи — он отталкивает. Всем своим видом и словами показывает, что он больше не рад ничему, что связано с Минхо. Два года назад Минхо бы в это не поверил. — Я просто даю тебе шанс сбежать из заточения в замке с чудовищем. Когда Чан произносит эти слова, Минхо чувствует себя одиноким зрителем в зале театра. Не про него. Чан не может говорить о нём и думать, что их совместная жизнь это заточение в замке. Он всё время воспринимал это так? Почему Минхо, сталкивавшийся с одиночеством, холодом и игнорированием, никогда так не думал, а Чан без зазрения совести позволяет себе сказать это как само собой разумеющееся? Они всегда были на разных сторонах. Если в дружбе их притягивала противоположность, то в браке это отталкивало всё дальше и дальше, до самых полюсов. Минхо не дышит и не моргает, трясётся, пытаясь собрать силы, и прохрипеть с кривой ухмылкой: — Ты просто даёшь себе шанс, чтобы не признаваться. И это попадает в точку. Пронизывает Чана насквозь, врезается в стену стрелой без крови. Потому что Чан не человек, а всего лишь фантазия Минхо. Он никогда не казался настоящим, словно Хо создал Чана в своей голове, чтобы не разочаровываться в людях рядом. Вот только Чан всё равно разочаровал. Или разочаровался в Минхо — непонятно. Мужчина в рубашке пожимает плечами устало, не скрывает заёбанность. Пора заканчивать. Все попытки были напрасны и сделали только хуже. — Признаваться в чём? Что люблю тебя? Я никогда не скрывал, Минхо. Но ты понимал по-другому, — тихо выходит из Чана, мягче, чем осенний ветер за окном. И Минхо всё равно ловит это. Прячет под халат, хотя тело покрывается мурашками. Даже под дулом пистолета не выпустит. Слышать от Чана искреннее «люблю» — как найти кислород на другой планете. И всё равно Минхо задыхается. — Ты тоже понимал по-другому. И мы оба знали это, — Минхо шагает к Чану ватной походкой, подол полупрозрачного халата развивается по пути. Но знать — не значит признавать. Мешало многое, и сейчас невозможно привести хотя бы одну причину. — На счёт развода я серьёзно, — Чан растерянно сглатывает и пытается отдалиться, но спиной врезается в закрытую дверь. — Так будет лучше, — шепчет он неуверенно и слишком фальшиво. Минхо лишь растягивает губы в улыбке. Нет смысла вечно держаться за то, что хочет исчезнуть. И это к лучшему. Но Минхо не готов к лучшему. Его ладони тянутся к шее Чана, обвивают её аккуратно, боясь спугнуть, даже несмотря на шипы и царапины на коже мужа. Бан не отталкивает. И в прошлые разы тоже не хотел. Каждый раз, когда отталкивал это было мучительно, но неизбежно. Разве не дистанция — залог сохранения многолетней дружбы? Он клялся себе, повторял это каждый день, словно мантру. Под ногами исчезает земля, тянет в бездну. Всё кричит сдаться. Когда Чан видит своё отражение в родных больших глазах Минхо — теряет смысл всякая логика и желание найти выход из душащего лабиринта. — На ужин завтра не идём, значит? — мурчит Хо, когда их губы почти соприкасаются, щекоча слабую выдержку. Будет легче, если это окажется сном. Но они тянут друг друга вниз и не хотят спасаться. Чан выпускает выдох разумности, и скорее всего будет жалеть после. Минхо прижимается к горячему телу, растопыривает пальцы на груди мужа. Тот сразу накрывает их своей ладонью. Их кольца гармонично поблескивают, вызывая самые необъяснимые, сокровенные чувства. Будто только сейчас доходит смысл этих колец и их странное предназначение. — На хуй этот ужин, Минхо, — судорожно шепчет Чан. Подавляет слабое нытьё, и чарующее следует за губами Минхо, когда тот отворачивает голову в сторону, но не позволяет себе наклониться к ним. Последние остатки выдержки жалко искрятся, перед тем как полностью исчезнуть во тьме жажды. Между ними не осталось свободного места, Минхо умудряется прильнуть сильнее, почти сплавляясь с Чаном. Шелковый халат скользит ниже по предплечьям и остаётся на локтях, оголяя верх Минхо. На нём рассыпаны слегка розоватые засосы и укусы — чужие. Его целовали, кусали, может, любили и ласкали так, как он этого заслужил. Но это был не Чан. Первобытное, хищное осознание поглощает Бана полностью. Наконец он понимает: Минхо никто не должен трогать именно так. Никто не имеет права видеть его заплаканным, открытым, хрупким, голодным и одиноким. Никто, кроме Чана. Почему Минхо не уходит, хочет остаться, возвращается вновь и вновь? Беспокойно ищет в ком-то что-то знакомо-преданное и не находит? Возможно, потому что насытить его может только Чан, который глупо полагал, что не справится. Чан справляется, всегда справлялся, но сам поставил рамки, жестоко украв у Минхо того самого парня, от которого младший был без ума с самого начала. Взгляды украдкой, самые нежные улыбки, ночные разговоры, тайная ревность — тянулись долгие, мучительные годы. Отрекал лишь страх разрушить единственную связь, без которой они не смогли бы жить дальше. — Думаешь, так будет лучше? — напевает с кошачьей ухмылкой Минхо, замечая боковым зрением, как голодно его сверлит Чан, опаляя раскалённым дыханием. Рука мужа мягко поворачивает лицо Минхо к себе и проводит большим пальцем по нижней губе. В глазах Чана читаются подчинение и голод. Страшно до дрожи, что он снова остановится и сбежит. Минхо впивается пальцами в мужа, на случай если воображение сотрёт Чана как влажную фантазию. Никто не хочет убегать сейчас, закрыты все возможные двери, даже в собственном мозгу. Упустить этот момент — равно смертельному предательству. Их изношенная, полная лжи дружба заканчивается здесь. Начинается правильная и честная преданность. — Скажи мне, как будет лучше… Я хочу услышать, что думаешь ты, — Чан щекочет судорожным выдохом влажные губы Минхо. Время замирает вместе с дыханием, когда Минхо наконец смотрит на Чана с нескрываемым желанием, по-настоящему и без смущения. На Чана смотрит его муж, который ждал дома до поздней ночи в надежде пожелать хотя бы спокойной ночи. На Минхо смотрит муж, который всегда уважал свободу и провожал ревнивым взглядом в чужие объятия. Они ждали и молчали, отдавали себя другим, прокручивая в мыслях только одно имя. Теперь настал момент выпустить всё, снять маски и произнести вслух. — Я покажу тебе. Слияние их губ соединяет солнце и луну, день и ночь, огонь и воду — несовместимо опасное, но слишком прекрасное. Катастрофа уничтожает всё старое, чтобы создать новое. Звонкие выкрики, царапающие прикосновения и ритмичные движения встречает кровать как само собой разрушающееся. Она не создана для ссор лучших друзей, а для жадной любви мужей, которые безумно скучали друг по другу. На утро мысли о разводе рассеиваются в томных поцелуях и обещаниях начать с нового листа, писать книгу их жизни вместе, оставив разруху, интрижки и обманы позади. Всё это делалось для сохранения тоскливой дружбы. Сейчас Чан и Минхо желаемо приняли свой брак как должное, чтобы сохранить настоящую связь между ними, пронесённую сквозь годы.