Scavenger’s hunt

***

      Эндрю стоит перед судом во второй раз за год, что в два раза больше, чем он считает приемлемым. Костюм сидит так же неудобно и стесняет движения, как и в прошлый раз, а влажная рука Нила, прилипшая к его руке и покрытая потом от тревоги, не делает ситуацию лучше.       Разница между двумя судебными процессами, в которых Миньярд вынужден участвовать, заключается в обязательстве. Вернее, в его отсутствии. В прошлый раз его присутствие было крайне важным и необходимым. На этот раз он мог не присутствовать. Но когда Нил задал ему вопрос, неловкий и неуверенный, Эндрю не смог найти в себе силы сказать «нет». Он не жалеет о своём согласии, но это не мешает ему тщательно представлять себе все способы, которыми эта несчастная женщина, ставшая причиной всех этих неприятностей, могла бы и должна была умереть.       Потому что каким-то образом, в результате совершенно жалкого поворота судьбы, Лола Малкольм сумела выжить в Балтиморе. Несмотря на ФБР, мафию и три пули, застрявшие под её кожей, она каким-то образом выжила и с упрямством продолжала мучить Нила каждую минуту его жизни. За последние месяцы Эндрю узнал об этой женщине больше, чем когда-либо хотел, и у него есть ощущение, что сегодня он узнает еще больше.       Он не хочет быть там, но именно он тянет Джостена через порог — Нил остановился прямо перед входом с полным нежеланием, запечатленным на каждом сантиметре его лица. В своей застегнутой рубашке он выглядит так же несчастно, как чувствует себя Эндрю. Миньярд краем глаза смотрит на него, и у него появляется глупая идея вернуться в Маз и увезти Нила подальше отсюда, но он не реализует её. Такова жизнь — бесконечная череда необходимых неприятностей.       Поэтому они заходят внутрь, протискиваются сквозь толпу других несчастных людей в костюмах и входят в зал, где проходит судебное заседание. Они подходят к месту для свидетелей, где Нил едва успевает занять место, как в дверь входят два, к сожалению, знакомых лица — специальный агент Таунс и специальный агент Браунинг. Если бы Эндрю был более экспрессивным человеком, он бы застонал.       Эти двое в последнее время стали частыми гостями в лисьей норе и вызвали некоторую сенсацию среди половины лисов. Конечно, среди новых лис, тех, которые еще не затаили обиду на агентов. Но хуже всего то, что у них, похоже, сложилась с Нилом некая неуверенная, хотя и язвительная дружба. Половину времени все трое ведут себя осторожно и язвительно, но Таунс и Браунинг, похоже, думают, что взяли Джостена под своё крыло, что иногда приводит к странному поведению, похожему на поведение его дяди. Это странно, вот и всё.       Тем не менее, это заставляет Нила смущаться и неловко улыбаться, поэтому Эндрю не решается положить этому конец.       В данный момент они только кивают в их сторону и решительно показывают большой палец вверх. Нил стонет от этого, но всё равно делает странный полупоклон. Затем он опирается локтями на колени и прячет лицо в руках. Он выглядит совершенно жалко. — Меня сейчас вырвет, — бормочет Нил под нос. — Не надо, — сухо отвечает Эндрю, но его рука обхватывает шею Нила, а большой палец нежно рисует успокаивающие круги за ухом. Он не очень хорош в этом. В утешении. Но старается, потому что Нил делал то же самое, когда ему пришлось давать показания, и потому что он просто хочет этого.       Да, сейчас Эндрю, по всей видимости, именно это и делает — хочет.       У Нила нет много времени, чтобы развалиться на части, потому что внезапно в зале вспыхивает суматоха. Входит судья, лысеющий мужчина лет шестидесяти, за ним следуют другие сотрудники суда. Он занимает своё место, готовясь начать судебное заседание, и вместе с ним большинство присутствующих в зале делают то же самое. Люди, кажется, выпрямляются, собираются с мыслями, и Нил тоже. Эндрю убирает руку с его кожи и с неким интересом наблюдает, как человек, которого он знает и любит, исчезает под тщательно созданной маской.       К тому времени, когда судья произносит: — Тишина в зале суда!, Эндрю уже сидит на своём отведённом месте, как можно ближе к Нилу, а на свидетельском месте оказывается незнакомец, одетый в кожу Нила. К тому времени, когда Лола Малкольм входит в зал, Нил становится статуей, выпрямившись как струна и выглядя не совсем присутствующим. Он не смотрит на неё. Эндрю смотрит.       Лола Малкольм — женщина лет за сорок, с грязно-блондинистыми волосами, обрамляющими её лицо небрежными волнами. Ее можно было бы считать красивой, если бы не её холодные серые глаза и лицо, закаленное безжалостностью. Её губы накрашены в ярко-красный цвет, и она выглядит удивительно ухоженной для человека, который провёл месяцы в заключении и борется с проигрышным делом. Даже наручники на руках не меняют этого впечатления.       Лола совершенно не реагирует на Нила. Её взгляд скользит мимо него, как будто он не стоит её времени. Вместо этого она находит взгляд Эндрю и задерживается на нем. Что-то появляется на её безразличном лице — её глаза оживают, в них мелькает что-то, ужасно похожее на желание, а потом Лола Малкольм улыбается ему.       Это первая эмоция, которую она проявила с тех пор, как вошла в дверь, и она оставляет такое мерзкое послевкусие, что волосы на руках Эндрю встают дыбом. Его пальцы чешутся, чтобы достать ножи, оставленные в машине. Он отвечает на её улыбку бесстрастной пустотой; терпит её внимание, выглядя более безразличным, чем чувствует на самом деле. Он встречает момент, когда она отворачивается, с большим облегчением, чем хотел бы признать.       (Голос в его голове спрашивает: почему она уделяет нам внимание? В чём её игра?)       После этого инцидента время проходит довольно спокойно. Миньярд позволяет своим мыслям блуждать на протяжении введения в дело и вступительных заявлений. Нил не говорит и не двигается. Он даже не смотрит в его сторону. С тех пор, как Лола вошла в зал, Нил ни разу не взглянул в сторону Эндрю, и тот старается не обращать на это внимания.       Джостен остаётся неподвижным до момента, когда его вызывают на трибуну. Тогда он вздрагивает, как будто кто-то неожиданно схватил его. Он напрягается и делает это резкое движение, как будто пытается сбежать. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем он сознательно начинает двигаться. Он встаёт и идёт к трибуне, как будто каждый его шаг требует титанических усилий — его ноги тяжёлые и медлительные. Его голова опущена, а глаза закрыты, и Эндрю разрывается между гордостью за то, что Нил нашёл в себе силы двигаться самостоятельно, и горьким чувством беспомощности, угрожающим задушить его.       Эндрю наблюдает, как Нил, самый искусный лжец, которого когда-либо видел этот свет, клянётся богом, в которого не верит, говорить правду и только правду, и чувствует, что это начало конца. — Пожалуйста, назовите своё имя и возраст для протокола, — начинает адвокат. — Нил Джостен, двадцать лет. — Это ваше законное имя? — Да, так было и остаётся последние полтора года, — говорит Нил, и хотя его голос дрожит от нервного напряжения, в нём слышится недоверие и удивление. Сердце Эндрю наполняется любовью. — Откуда вы знаете Лолу Малкольм?       Нил отвечает без колебаний: — Она одна из ближайших соратников моего отца, Мясника из Балтимора. Она притворялась личным помощником моего отца. — Можете подробнее объяснить? Как именно то, что она была соратником вашего отца, связано с тем, что вы знаете её? — Она всегда была рядом. Когда я был ребёнком, я думал, что она живёт с нами. Кроме того, она была моей учительницей до того момента, как моя мать сбежала со мной. — Знаете ли вы, какую роль она играла в организации вашего отца? — В основном она отвечала за избавление от тел, но также участвовала в допросах. Она опытный палач и время от времени убивала людей. Кроме этого я не знаю, — Нил пожимает плечами. — Как вы узнали, что она совершила преступления, о которых вы только что упомянули? — Я либо присутствовал при них, либо слышал, как мой отец и она обсуждали это, либо она сама мне в этом признавалась, — отвечает Нил с едва заметной ироничной улыбкой на губах.       Адвокат моргает ему, хотя трудно сказать, вызвано ли это словами Нила или его улыбкой. — Я правильно понимаю: вы видели, как Лола Малкольм пытала, убивала и оскверняла трупы? — Да.       Адвокат бросает очень многозначительный взгляд в сторону судьи, прежде чем снова обратить своё внимание на Нила. — Почему она никогда не попадала в поле зрения полиции, хотя совершала такие тяжкие преступления? — Ни одно из тел, которые она уничтожила, так и не было найдено, и поверьте мне, их было много. Она хорошо справлялась со своей работой. Даже великолепно. — Нил снова пожимает плечами, разводя руками в стороны, как бы демонстрируя своё собственное замешательство по этому поводу. — Или, может быть, полиция просто не так способна, как они любят думать.       Эндрю краем глаза замечает, как агент Браунинг нахмурился, и, вопреки себе, чувствует легкое раздражение. Адвокат продолжает безжалостно: — Вы сказали, много тел. Сколько именно? — О, я не знаю. Десятки. Думаю, никто не считал, даже она сама. Я определённо не считал. — Хорошо, спасибо. — Если он разочарован ответом, он не показывает этого. — Теперь давайте вернёмся немного назад. Вы сказали, что она была вашей учительницей, это значит, что она отвечала за все ваше школьное обучение? — Она похожа на школьную учительницу? — спрашивает Нил, глядя на адвоката так, будто ставит под сомнение его интеллект. — Нет, Лола отвечала за образование, связанное с преступностью. Я либо учился в школе, либо у меня были другие учителя для обычных предметов.       Нил выглядит почти безразличным, отвечая на вопрос, и Эндрю в очередной раз поражается, насколько хороший актёр Нил. Ему легко забыть об этом — Джостен не играет перед ним. Как бы это ни было интересно наблюдать, он гораздо больше предпочитает настоящего Нила. Всегда предпочитал. — Можете подробнее рассказать, что включало в себя образование, связанное с преступностью? — спрашивает адвокат, проявляя бесконечное терпение, а Эндрю готовится к тому, что сейчас услышит. — Бой без оружия, рукопашный бой, борьба на ножах, обращение с оружием, методы допроса, уборка места преступления. Как убить человека и как заставить его страдать. Как убедительно лгать, как оставаться незамеченным. В целом она следила за тем, чтобы я не опозорил имя своего отца.       Слова легко слетают с языка Нила, как будто он не осознаёт их веса. Но он осознаёт, как и все остальные в зале суда. Тишина становится тяжёлой, и гнев, закипающий в груди Эндрю, разгорается. — Сколько вам было лет, когда начались эти уроки? — Я не знаю, но я не помню времени, когда их не было. — В таком случае, в вашем первом воспоминании об этих уроках, сколько вам было лет?       Вопрос повисает в воздухе. Нил сглатывает и облизывает губы. Его пальцы стучат по столу один раз, два раза. Эндрю чувствует страх. — Пять.       Тишина снова окутывает зал суда. Эндрю сгибает пальцы, чтобы не вонзить ногти в свои ладони.       Пять. Он не знал, что это началось так рано. Эндрю пытается представить себя в пять лет, стоящим рядом с Лолой Малкольм. Он представляет себе крошечные пальцы, сжимающие пистолет. Должно быть, он казался таким большим и таким тяжёлым. Крошечные руки, скользкие от крови. Синяки на крошечных ножках. Он пытается представить себе уроки боевых искусств, но останавливается, как только воображение подаёт ему образ Лолы с коварной улыбкой на лице, прижимающей плачущего Нила к полу. — ...А сколько вам было лет, когда вы сбежали с матерью? — Десять. — Спасибо. Теперь можете рассказать, как проходили данные уроки? Она объясняла вам эти вещи, показывала, заставляла делать их? — Лола всегда была большим фанатом практического опыта, — говорит Нил, как будто рассказывает анекдот, понятный только ему. — В основном, она учила меня методом проб и ошибок, где каждая ошибка наказывалась соответствующим образом. — Какие наказания она применяла? — Чаще всего она била меня или резала, в зависимости от проступка. — У вас есть какие-нибудь доказательства этих наказаний?       У вас есть какие-нибудь доказательства, спрашивают они. Нил стоит перед ними и говорит, что ему причиняли боль, а они просят его доказать это, как будто его слов недостаточно. Эндрю понимает, что так устроены судебные процессы, черт возьми, он сам прошёл через то же самое. Его тоже спрашивали все эти вопросы. Есть ли доказательства? Вы кому-нибудь об этом рассказывали? Почему мы должны вам верить?       Он знает, но это не мешает ему жаждать насилия.       Он хочет разорвать на куски каждого, кто сомневается в Ниле. Он хочет забрать Нила и уехать как можно дальше от этого места. Он хочет почувствовать влажную руку Нила в своей, сжать её и сказать, что верит Нилу. Что ему не нужно ничего доказывать. Эндрю хочет этого, и это убивает его. — У меня нет синяков. А вот шрамы от порезов есть. Я полагаю, у суда есть фотографии некоторых из них. Уверен, что они с удовольствием предоставят их вам, если вы попросите, — отвечает Нил, и в его голосе проскальзывает горечь. — Можете вы показать эти шрамы прямо сейчас, чтобы присяжные тоже могли их увидеть? — спрашивают в ответ.       Нил замирает и долго смотрит на адвоката, неподвижно, как мертвец. Эндрю напрягается, следит за тем, как пальцы Нила подрагивают, и как он задерживает дыхание. Неожиданно взгляд Нила перескакивает на Эндрю.       Джостен снова смотрит на Эндрю. Вернуться в центр вселенной Нила — это такое же захватывающее ощущение, как и всегда. Ледяные глаза проникают в его душу с такой интенсивностью, что Эндрю с трудом сдерживает дрожь, но не осмеливается отвести взгляд. Он никогда не будет первым, кто отвернется от Нила.       Нил, кажется, черпает силу из самого присутствия Эндрю. Его глаза постепенно наполняются решимостью — холод из его зрачков распространяется на лицо, замораживает выражение и придаёт жесткость его позе. Он выглядел бы как ледяная статуя, если бы не дрожащая рука, которая в конце концов снимает пиджак, а затем переходит к воротнику.       Эндрю хочет сказать ему, что он не обязан этого делать. Что он может отказаться. Но он молчит, а Нил начинает расстегивать рубашку и ни на секунду не отрывает взгляда. Затем Нил снимает рубашку со своих плеч и обматывает вокруг талии.       Яркий свет в зале суда подчеркивает трагическую топографию Эндрю слышит резкие вздохи вокруг и полусдавленный всхлип от кого-то подальше. Во всем этом он остаётся неподвижным и спокойным, как столб, на который может опереться Нил, даже с таким расстоянием между ними. Внутри Эндрю горит. Внутри его гнев превращается в пожар.       Только когда адвокат снова заговаривает, Нил отрывает взгляд от Эндрю. — Какие из шрамов — действия подозреваемой? Можете вы их указать?       И Нил указывает. Вот этот. И этот, и этот. И вот этот тоже. Его палец рисует картину насилия, чтобы все могли на неё поглазеть. Он показывает на живот, грудь, руки. Говорит, что на ногах есть ещё больше, но их не показывает.       Это невыносимое проявление честности. Эндрю хочет, чтобы всё это поскорее закончилось, и перестаёт задерживать дыхание только когда Нил снова оказывается одет. — А остальные? — продолжает адвокат. — В основном от моего отца или, если они от времени в бегах, от его людей. — Спасибо за сотрудничество. Теперь можете выбрать один из этих уроков и рассказать, что происходило во время него? — Любой? — Нил наклоняет голову в недоумении. — Пожалуй, выберите тот, который запомнился больше других. — Был один о сдирании кожи с живых людей, — начинает Нил после минуты задумчивого молчания. И какое же начало! — Это должен был быть последний урок на эту тему. Сначала она заставила меня практиковаться на животных, а потом, когда я достаточно стал опытным, я должен был сделать это на человеке. Но когда она привела меня в подвал — именно там проходили большинство уроков — я запаниковал.       Нил проводит рукой по волосам. Он выглядит нервным. Возможно, для других это не заметно, но для Эндрю он выглядит таким. Миньярд задаётся вопросом, вызвано ли это нервное состояние от раскрытия себя, или это вызвано историей, которую Нил собирается рассказать. Ему становится интересно, имеет ли это значение. — Они уже довольно долго работали над этим человеком. Он был разорван на куски, кровавое месиво. Мне дали нож и паяльную лампу — лампу, потому что так можно продлить процесс и причинить больше боли. Сначала слегка сдираешь кожу, а потом прижигаешь рану, — объясняет Нил и слегка трясёт головой, как будто пытается стряхнуть воспоминание. — Когда они отдавали мне приказы, человек понял, что с ним собираются сделать. Он начал биться в судорогах и паниковать. Думаю, он хотел умолять меня не делать этого, но когда открыл рот, чтобы заговорить, из него вырвались только кровь и хрипы. Они вырезали ему язык. Меня вырвало, — говорит Нил и имеет наглость выглядеть виноватым. — Я дрожал слишком сильно, чтобы быть полезным, поэтому Лола, в ярости, вытащила меня оттуда за горло и заперла в маленьком шкафу.       Наступила тяжёлая пауза. Нил с трудом сглотнул и тихим голосом закончил: — Она выпустила меня через два дня, потому что был понедельник, и мне нужно было идти в школу. — Сколько вам было лет? — Восемь. — Вы знаете имя жертвы? — Нет. — Вы сказали, что этому человеку вырезали язык. Зачем же тогда его пытали? Он же не мог предоставить им никакой информации, не так ли?       Нил фыркает. — Им не нужна была причина. Это могло быть наказанием, демонстрацией власти или просто прихотью. Они были такими людьми. — Хорошо. Вернёмся к теме вашей личности. Вы упомянули о практике на животных. Она часто заставляла вас причинять вред животным? — В Балтиморе на протяжении всего моего детства постоянно исчезали животные, сделайте логический вывод, — мертвым тоном говорит Нил. — Буду признателен за прямой ответ. — Не знаю. Довольно часто. Сначала я делал больше ошибок, поэтому было чаще. Крысы и птицы, потом я перешёл на более крупных животных, кошек и собак. Затем свиньи, а затем и люди.       Внезапно Эндрю вспоминает незначительный диалог, который у них с Нилом был несколько месяцев назад. Они нашли кошку в Колумбии, спящую на крыльце дома. Эта кошка принадлежала их соседу, точнее, как гласила бирка на ошейнике, поэтому они вернули её обратно домой. Точнее, Эндрю вернул. Нил категорически отказался прикасаться к кошке или даже приближаться к ней. Эндрю подшутил над тем, что Нил, обычно такой бесстрашный, испуган до смерти маленькой кошкой. Джостен просто пожал плечами, и разговор зашёл в тупик.       Теперь Эндрю думает, что, возможно, Нил боялся не кошки, а того вреда, который его руки могли причинить такому маленькому существу. Теперь он больше не хочет подшучивать над Нилом.       Адвокат продолжает допрос, не обращая внимания на внутренние терзания Эндрю. — Что именно вы делали с этими животными? — Разделывал их, сэр, — отвечает Нил твёрдым голосом, а его губы растягиваются в улыбке отца. — Мой отец не просто так получил такое прозвище, и мне было суждено пойти по его стопам. Я бы сделал их беззащитными, убил бы их, сдирал бы с них шкуру, вскрыл бы их. Сделал бы всё, что нужно сделать, чтобы вернуться в свою комнату. — А с людьми? — Всё, что нужно было сделать, чтобы вернуться в свою комнату, — повторяет Нил, ледяная улыбка всё ещё застыла на его лице. Кажется, он осознаёт это в этот самый момент, подносит руку к лицу и стирает улыбку. — Что происходило, если вы отказывались? — деликатно спрашивает мужчина. — Не существовало такого понятия, как отказ, — говорит Нил, как будто это само собой разумеется. — Я либо сразу делал то, что мне говорили, либо протестовал, а потом всё равно должен был это делать, только уже покалеченным. — Сколько раз происходили такие события? — Я не знаю. Они происходили достаточно регулярно, что я даже не думал о том, чтобы считать их.       И как ужасно говорить о собственных страданиях. — За что ещё Лола причиняла вам боль? — Плач, движение во время наказания, неспособность закончить работу, слишком громкий голос, проявление эмоций, действия, которые могли вызвать подозрения, — перечисляет Нил на пальцах. — Если я был слишком неосторожен, скрывая свои раны, тоже. Иногда просто за то, что я был таким, хотя обычно это был мой отец. — И где она применяла эти наказания? — В особняке в Балтиморе. Либо в подвале, либо где-то ещё, где я заслужил это. Она никогда не причиняла мне боль в общественных местах. Если я делал что-то неправильное, когда мы были на улице, что, впрочем, случалось редко, она ждала с наказанием, пока мы не возвращались домой. — Как вы реагировали на наказания? — Сначала я плакал. Умолял, — Нил бросает быстрый взгляд на Эндрю, прежде чем продолжить. — Но, живя с Мясником из Балтимора, ты довольно быстро учишься, что твои слова ничего не значат. А борьба и попытки сбежать только ухудшают ситуацию. Поэтому, когда я стал старше, я перестал реагировать. Терпел это молча, если от меня не ждали что-то в ответ. — А в тех случаях, что от вас ожидали услышать? — Поблагодарить Лолу за исправление моих ошибок или извиниться за то, что я сделал или не сделал.       Эндрю тоже этого не знал. Кажется, у него закипает кровь. — И, если вы извинялись или благодарили её, это прекращало наказания? — Нет. Никогда.       Это звучит как «пожалуйста». — Кто-нибудь был свидетелем этих наказаний? — Иногда мой отец и его люди. Моя мать — несколько раз. Чаще всего мы были одни. — Каковы были их реакции? — Их не было, — фыркает Нил. — Иногда кто-то просто смотрел или смеялся, но это, в общем-то, и всё. Иногда мама зашивала мне раны после, — добавляет он, как бы вскользь. — Вы когда-нибудь рассказывали кому-нибудь о том, что с вами происходило? — Некому было рассказать. Все либо знали и не обращали внимания, либо всё равно ничего не могли сделать. И я никогда не был уверен, что за мной не следят. Молчать было безопаснее.       Адвокат кажется немного удивлённым этим. — Вы говорите, что терпеть постоянное насилие было безопаснее, чем обратиться за помощью? — Конечно, так и было, — говорит Нил, снова глядя на мужчину, как будто ставит под сомнение его умственные способности. — Наказания были терпимыми. А вот ярость моего отца — нет. Ярость моего отца не знала границ. И моей единственной целью всегда было выжить.       Возможно, это самая правдивая вещь, которую Нил когда-либо говорил. — Хорошо. Давайте поговорим о событиях, предшествующих аресту Лолы Малкольм. Можете вы своими словами объяснить, что произошло?       И вот наступает момент, которого Эндрю боится больше всего. Прошло больше года с тех пор, как произошёл инцидент в Балтиморе, но он до сих пор свеж в его памяти, как и страх и беспомощность, которые он чувствовал в тот день. Миньярд отчаянно не хочет переживать тот день снова, и он не хочет, чтобы Нил тоже переживал это снова. Даже если это только в его воспоминаниях.       Эндрю также знает, что он редко получает то, что хочет, и поэтому суд продолжается. — Меня похитили и пытали. И я был бы убит руками моего отца, если бы не вмешательство ФБР, — прямо говорит Нил и бросает взгляд на Таунса и Браунинга. Вот тебе и «только правда и ничего кроме правды». — В показаниях, данных сразу после вашего спасения, вы заявили, что были похищены со стадиона после матча в экси. Это верно? — С парковки стадиона, да. — Я, может, и не очень разбираюсь в экси, но, насколько я знаю, эта игра сейчас довольно популярна. Поскольку это была игра в чемпионате, полагаю, что стадион в тот вечер был довольно заполнен, верно? — Да, был, — отвечает Нил, уже догадываясь, к чему ведёт этот ряд вопросов. — Как же в этом случае никто не заметил вашего исчезновения? — Прямо на улице произошли беспорядки. Было легко что-то не заметить, когда вокруг летали кулаки и бутылки. — Вас схватили во время беспорядков? — Да и нет, — отвечает он, делая рукой жест, как будто показывая, что ему всё равно. — Они нашли меня раньше, на стадионе, возле раздевалок. Лола позвонила, чтобы предупредить меня, что если я не буду выполнять их приказы, мои товарищи по команде пострадают. Они оставались рядом, пока не смогли меня увести, что и произошло во время беспорядков. — Когда вы говорите «они», кого именно вы имеете в виду? — Брата Лолы, Ромеро, и Джексона Планка. — Так миссис Малкольм не присутствовала во время вашей поимки? — Она ждала снаружи, в машине. Она позвонила мне, когда я был на стадионе, чтобы сообщить, что они меня вычислили и что если я не сделаю то, что они скажут, мои товарищи по команде пострадают, а затем ждала, пока они приведут меня к ней. — И вы послушались? — Её брат и Джексон были на стадионе, и у них было оружие, — с возмущением подчеркивает Нил. — Конечно, я послушался. Мои друзья были в опасности, я не собирался рисковать. Я очень хорошо знаю, как быстро и сколько вреда эти двое могут причинить. — Значит, вы не смогли сбежать со стадиона. Но разве вы не могли воспользоваться беспорядками снаружи, чтобы отвлечь внимание, и уйти в безопасное место? — Уверяю вас, если бы я мог сбежать, я бы это сделал, — сердится Нил. — Ромеро схватил меня за запястье ещё до начала беспорядков. Всё, что я мог сделать, – это оставить свой телефон и вещи, чтобы лисы поняли, что я ушёл не по своей воле. После начала беспорядков никакие усилия не помогли бы мне. — Откуда вы знали, что ваша команда догадается, что с вами произошло? Вы же не были с ними до конца откровенны насчёт вашей личности. — Они знали достаточно. Возможно, они не знали моего имени, но они знали меня. Я должен был верить, что этого будет достаточно. И этого было достаточно, — говорит Нил, как будто гордится этим, и его любовь к лисам проступает в каждом слове. Никто из них не смог ничего изменить, но для Нила этого действительно было достаточно. — И что произошло после того, как вас отделили от команды? — Меня привели к машине, патрульной машине, и затолкали на заднее сиденье. — Там вы увидели миссис Малкольм? — Да, она ждала меня там. — Как вы себя почувствовали, увидев её после стольких лет? — Что вы думаете? Как будто я знал, что моё время вышло, — по дрожи в голосе Нила становится ясно, как правдивы эти слова. — Что она делала в этой машине?       Эндрю наблюдает, как Нил замыкается в себе. Это похоже на Балтимор снова. Как будто Нил страдает, а Эндрю находится слишком далеко, чтобы дотянуться до него, чтобы защитить его от того, что приносит ему страдания.       Это похоже на провал. — Она улыбнулась мне. Потрогала татуировку на лице и спросила, не рассказал ли я лисам что-нибудь важное. Затем она подробно рассказала мне, как планирует избавиться от моего трупа. — Как она собиралась это сделать? — спрашивает адвокат с мрачным любопытством. Наступает долгая пауза, прежде чем Нил наконец отвечает. — Она сжигала бы кончики моих пальцев, пока не осталось бы отпечатков. Мои следы не были бы проблемой, потому что к моменту моей смерти мои ноги уже не были бы прикреплены к телу. Затем она вырывала бы мои зубы, один за другим, и разбила бы их до неузнаваемости.       Звучит так, будто Нил цитирует — Эндрю не удивился бы, если бы это были точные слова Лолы. Он бросает на нее взгляд, ища... Он не знает, что именно. Конечно, не раскаяние. Возможно, радость? Удовлетворение от того, как ее поступки повлияли на Нила? На самом деле он не находит ничего. Абсолютно ничего. Лола выглядит скучающей до безумия.       (Голос в его голове спрашивает: если ее улыбка была не для этого, то для чего же?)       Нил продолжает. — Затем она собиралась сломать мои челюсти и изуродовать их до неузнаваемости. Никакие стоматологические обследования не смогли бы идентифицировать меня. Она хотела повесить остатки моего тела на мясной крюк и дать мне истечь кровью, которая к тому моменту еще останется. — Еще одна пауза. — Я не знаю, что еще она планировала со мной сделать. Я не помню. — Но она говорила вам? — спрашивает мужчина. — Да, она не переставала говорить. Просто в какой-то момент я перестал ее слушать, — признается Нил, выглядя почти стыдливо. — Что произошло потом? — В какой-то момент сменили машины. На этот раз меня посадили на переднее сиденье. — Голос Нила становится тяжелым, и ему приходится прочистить горло, прежде чем продолжить. — Лола пристегнула мои лодыжки к сиденью и забралась на сиденье позади меня. Она завела мои руки за спинку сиденья и тоже пристегнула их. А потом достала нож. — Что она с ним сделала? — Сначала игралась. Немного угрожала, но ей быстро наскучило, и она начала резать. — Ваши руки? — Да. — Вы пытались отбиться от нее? — Я был в наручниках, — повторяет Нил, как будто это отвечает на вопрос. Что, собственно, так и есть. — Вы просили ее остановиться?       Еще один быстро прерванный взгляд в сторону Эндрю и нерешительное: — Да. — Что произошло потом? — Она приставила нож к моему лицу в качестве предупреждения и нагрела прикуриватель на приборной панели. — И?       Эндрю задерживает дыхание. — И сожгла татуировку на моем лице.       Слышать это никогда не становится легче. В голове Эндрю царит тишина, в зале суда царит тишина. Нил продолжает говорить без подсказок. — Она сказала мне не двигаться, но я не смог сдержаться, так что в результате я заработал порез на лице. Я пытался вырваться, но она двигалась вместе со мной. Прикуриватель не отрывался от моего лица, пока она не убрала его. Запах был почти таким же плохим, как и боль, — Нил слегка смеется, но слышится боль и то, как он выбит из колеи. — А она продолжала задавать мне все эти проклятые вопросы. Все, о чем я мог думать, это то, что теперь я знал, как пахнет моя собственная расплавленная плоть, но я должен был быть хорошим и сосредоточенным и отвечать ей так, чтобы не подвергнуть никого в опасность. — А потом она обожгла меня снова. И снова. Душила, когда я попытался пошевелиться. Ударила меня прямо по ожогам и снова нагрела прикуриватель. Я разорвал себе запястья, пытаясь отбиться от нее, понимаете? И я умолял ее, она так хорошо меня обучила, что я умолял ее, без подсказки. Черт, я даже плакал. Знаете, когда я в последний раз плакал? Я не помню. Но я плакал, кричал и умолял, и это ничего не остановило, как никогда не останавливало раньше. Она продолжала обжигать и резать меня, мое лицо, мои руки, и она просто не останавливалась.       Нил тяжело дышит, его голос звучит сдавленным, влажным и невероятно громким в тихом зале суда. Эндрю до боли хочется обнять его. Эндрю жаждет убить Лолу Малкольм и повесить ее на ее собственных внутренностях. Эндрю изо всех сил старается не взорваться от всех этих совершенно ошеломляющих чувств, которые он испытывает. — Что вы имеете в виду, когда говорите, что должны были ответить ей так, чтобы не подвергнуть никого в опасность? — спрашивает адвокат, его голос более тихий на фоне вспышки Нила. — Я имею в виду, что если бы я дал ей хоть малейшую причину заподозрить, что я кому-то рассказал о том, кто я такой и кто мой отец, она бы избавилась от них. Я отказался позволить лисам попасть в эту перестрелку, — наконец отвечает Нил, задыхаясь. — Хорошо. И что произошло потом, мистер Джостен? — Мы снова сменили машины. На этот раз она отвела меня к багажнику и забралась внутрь со мной. Я, она и ее пистолет. Прямо как в старые добрые времена, — с иронией сплевывает он. — Она что-нибудь делала с вами в багажнике?       Нил открывает рот, но снова закрывает его. Двигает челюстью. Наконец, он говорит: — Касалась меня. Обвивалась вокруг меня. Кусала мои ожоги.       Адвокат хмурится. — Как именно касалась вас? — Я не знаю, — резко огрызается он, становясь более нервным. — Она была повсюду. Переплела свои ноги с моими, дышала мне в лицо. Я не знаю. Я не хочу об этом говорить.       Сердце Эндрю превращается в камень и падает на дно желудка. Нил не рассказывал ему об этом. Эндрю тоже не спрашивал, никогда не желая говорить о Балтиморе. Теперь он жалеет, что не спросил. Потому что Нил звучит так, будто ему плохо, и он не смотрит на него, а ещё есть этот ужасный голос, шепчущий Эндрю на ухо: — Это звучит знакомо, не так ли? — Хорошо, мистер Джостен. Что произошло потом? — Мы приехали в дом. Она усыпила меня хлороформом. — Где вы проснулись? — В подвале. — Подозреваемая была там? — Да, она наблюдала за мной, держа в руке пистолет. — Что произошло после этого?       Похоже, Нил достиг своего предела на сегодня. Когда он отвечает, он больше рычит, чем говорит. — Мой отец случился. Это не имеет отношения к делу. Я не собираюсь об этом говорить. — Играла ли Лола активное участие в остальных событиях того дня? — продолжает спрашивать адвокат, не подавая признаков смущения. — Да. Когда я пытался сбежать от отца, она удержала меня достаточно, чтобы ДиМаччо, телохранитель моего отца, смог поймать меня. Позже, когда я снова попытался сбежать, она напала на меня с ножом и оставила несколько незначительных порезов. — Это всё? — Это всё, что она успела сделать. Она также должна была покалечить меня. Перерезать мне лодыжки и колени. И она бы это сделала, если бы в этот момент не ворвались агенты ФБР. — Хорошо. У меня больше нет вопросов. Спасибо, мистер Джостен.       Нил покидает трибуну, как будто ад наступает на его ноги. Он возвращается в свидетельскую кабинку и тяжело садится на место. Люди разговаривают, двигаются и делают заметки, но Эндрю видит только то, как грудь Нила опускается при каждом неровном вздохе. Он выглядит таким одиноким и далеким, что это невыносимо.       Только потому, что Эндрю не отводит от него глаз, он замечает, как дрожащий палец Нила снова и снова выводит форму ключа на ладони другой руки. В конце концов, он останавливается, и Эндрю думает, надеется, что худшее уже позади. Но затем Нил прижимает ладонь к шее, безуспешно пытаясь утешить себя так, как всегда делает Эндрю. Он по-прежнему не смотрит на Эндрю.       Сердце Эндрю болит, и он решает, что хватит. Он не может больше за этим наблюдать, не может сидеть сложа руки и наблюдать за отчаянием Нила. Он начинает действовать, хотя и не знает, что собирается делать. Он не собирается прыгать через перила — единственное, что он достигнет этим, — его выбросят из зала, а последнее, чего он хочет сейчас, — это увеличить расстояние между ним и Нилом. Он не может вытащить Нила на улицу, так как тот согласился остаться до конца допроса.       В конце концов, не имеет значения, что хочет сделать Эндрю. Голос другого адвоката останавливает его на месте. — Ваша честь, я хотел бы вызвать на свидетельскую трибуну миссис Лолу Малкольм.       Лола грациозно поднимается со своего места, выглядя совсем не как закованная в наручники и под вооруженной охраной. Вместо этого она скорее напоминает охотника, выслеживающего свою добычу, уверенного в своих шагах и готового к кровопролитию. А когда она садится, то сидит как лев — неторопливо, уверенная в том, что находится на вершине пищевой цепи.       (Голос в голове Эндрю кричит: — Осторожно!) — Миссис Малкольм, кем является для вас Нил Джостен? — спрашивает адвокат после того, как Лола устроилась, сложив руки перед собой.       Лола смотрит на мужчину из-под длинных ресниц, совершенно спокойная. Ее ногти ритмично стучат по столу. Затем она останавливается и наклоняется к микрофону так близко, что оставляет на нем следы своей кроваво-красной помады. — Натаниэль Веснински, — начинает она, акцентируя слова, — Для меня ничто иное, как неудачник. В лучшем случае, дворняжка. — Мэм, официальное имя жертвы — Нил Джостен. Буду признателен, если вы будете его использовать. — Это ничтожество не заслуживает имени, но если мне нужно как-то к этому обращаться, то буду делать это так, как велено Богом — Натаниэль Веснински или Младший.       В зале суда поднимается небольшая суматоха; люди недовольно шепчутся друг с другом. — Этому? — неловко повторяет адвокат.       Лола улыбается и кивает: — Дворняжка, как я уже сказала. — Вы часто обращались к мистеру Джостену таким образом? — Полагаю, да. Я могу называть его «он», если это поможет вам спать спокойнее. Разные местоимения ничего не меняют; Натаниэль очень хорошо знает, кто он. — Неудачник? — Да. Видите ли, я была его учителем, — говорит Лола непринужденно. — Я всегда пыталась сделать из него кого-то — убийцу, мужчину, полезную вещь. И как же я провалилась, несмотря на все мои усилия. Посмотрите на него, сидящего там и действующего так, будто имеет право выступать против меня, прячась за спинами людей, гораздо более влиятельных, чем он. — На ее лице мелькает едва сдерживаемое презрение. — Ничтожество.       Нил дергается на своем месте, и даже Эндрю задерживает дыхание. Они не предполагали, что Лола втянет в это Мориям — это казалось слишком далеким от реальности. Теперь они оба покрываются холодным потом. Если Лола решит утащить с собой весь корабль, это будет конец Нила Джостена, и они оба болезненно осознают это. — Могли бы вы подробнее объяснить это? Что вы имеете в виду под «прячась за спинами, гораздо более влиятельных, чем он»? — спрашивает адвокат, с недоумением хмуря брови. — Именно то, что я сказала, — без колебаний отвечает Лола, но не уточняет. Похоже, она не собирается говорить больше, и Эндрю незаметно вздыхает с облегчением. Пока ее слова остаются лишь игрой власти и она не называет никаких имен, у них есть шанс выжить.       Адвокат ждет минуту, надеясь, что Лола продолжит, но все, что он получает в ответ, — это тишина. — Хорошо. Что вы имеете в виду, когда говорите, что были его учителем?       Лола продолжает стучать по столу, раздражающий ритм действует Эндрю на нервы. — Я имею в виду, что я держала его на поводке. Я имею в виду, что обучала его. Я имею в виду, что когда я говорила прыгай, он спрашивал, как высоко. Когда я говорила резать, он спрашивал, как глубоко. И когда я говорила ему быть хорошим, он таким и был. Иначе он имел бы дело с последствиями своего непослушания, как собака, которой он и является. — Какие были последствия? — Он вам уже рассказал, не так ли? Или вы хотите, чтобы я тоже это сказала? — Лола легкомысленно хихикает. — Я бы его ударила. Я бы заставила его истечь кровью, а потом заставила бы его все убрать, ведь он сам виноват в этом беспорядке. — Миссис Малкольм, вы признаете насилие, о которых рассказал мистер Джостен в своем показании? — Насилие — это слишком серьезное слово, не находите? — спрашивает она беззаботно, как будто для нее все это большая шутка. — Насилие по определению означает неправильное использование. Я использовала его так, как он был предназначен. Этот мальчик был рожден для насилия. Но да, я действительно сделала все, в чем он меня обвинил.       (Голос спрашивает: почему она признается? Почему она играет по правилам? Что она от этого получает?)       Адвокат снова смотрит на судью, немного растерявшись. Эндрю знает, что Лола отказывалась сотрудничать до начала судебного процесса. Она отказывалась говорить о своих преступлениях и признавать их. Похоже, никто не ожидал такого внезапного послушания.       Прежде чем мужчина успевает снова заговорить, Лола продолжает. — На самом деле, было еще одно наказание, о котором он, кажется, забыл упомянуть. Иногда я давала ему нож и говорила, где он должен порезать себя. Я указывала ему точное место, глубину и длину, а потом стояла за его спиной и наблюдала, как он мучается, пытаясь выполнить указание. — А если ему это не удавалось? — Тогда я исправляла это после него, гораздо менее приятным способом, — в ее голосе явно слышна любовь к насилию. — Хорошо. Миссис Малкольм, еще одна вещь, о которой упомянул мистер Джостен в своих показаниях, касалась вашей роли в преступной организации его отца. Можете вы высказать свое мнение по этому поводу? — То, что он сказал, в основном верно, хотя я играла гораздо более значительную роль, чем он предполагает. Я была неотъемлемой частью империи Натана. Я была его продолжением — все, что мы делали, мы делали вместе. — Можете вы рассказать нам подробнее о своих обязанностях в качестве ближайшего соратника Натана Веснински? — Нет, — Лола сразу же отказывается и бросает адвокату сладко-ядовитую улыбку. — Я не Натаниэль. Я не стану сдавать своих людей. — В таком случае, давайте вернемся немного назад. Вы сказали, что пытались сделать из него убийцу. Как вы это делали? — Я учила его через опыт. — Как убивать? — О, я учила его многим вещам, как уже сказал Натаниэль. Убивать, пытать, драться. Как заставить кого-то говорить, как заставить кого-то кричать, как заставить кого-то исчезнуть. — Так что мистер Джостен был прав, когда говорил, что вы заставляли его причинять вред и убивать животных и людей во время ваших уроков? — Я не заставляла. Я говорила ему, и он подчинялся, как и ожидалось от него. — Но если бы он не подчинялся, его бы наказывали. Как это не принуждение? — Действия имеют последствия, сэр. Не говорите мне, что я должна вам это объяснять, — говорит Лола с притворной жалостью. — Нет никакого принуждения в том, чтобы получить то, что вы заслуживаете. Это просто закон природы: сильнейший выживает, слабый становится добычей, а Натаниэль получает наказание, если не соответствует надлежащим стандартам. — А когда начались эти уроки?       Лола делает неопределенный жест рукой. — Сложно сказать. Как я уже упоминала, этот мальчик был воспитан для такого образа жизни. Это было все, что он знал, всегда. Но если это поможет, в первый раз, когда мы дали ему нож, ему было три года. — Вы не беспокоились, что трехлетний ребенок может серьезно повредиться ножом?       Она пожимает плечами. — Если бы так и произошло, то это было бы к лучшему. Он запомнил бы боль и быстро научился бы с ней справляться. — Хорошо, давайте сосредоточимся на событиях, предшествующих вашему аресту. Мы услышали рассказ мистера Джостена о том, что произошло. Можете вы подтвердить его версию? — Она была верна. Возможно, он мог упустить несколько деталей, но все, о чем он упомянул, действительно произошло.       Адвокат снова смотрит на судью. — Итак, вы признаете, что участвовали в похищении Нила Джостена, а также в последовавших пытках? — Признаю.       (Это слишком легко! — кричит голос.) — Были ли эти события заранее спланированы? — Да, и очень ожидаемы. Мы провели несколько встреч и отработали все детали нашего плана на протяжении нескольких месяцев. Мы также прислали ему обратный отсчет до похищения. — Лола наклоняет голову в сторону, глядя на Нила с нескрываемым презрением. Нил опускает голову. — Если бы он был умнее, то просто вернулся бы домой и помог нам всем избежать всего этого цирка. — В ваших планах была смерть мистера Джостена? — Конечно. Это должно было быть грандиозным финалом, — она смотрит на адвоката с фальшивым удивлением. — Разве он вам не рассказал об этом? Он не должен был выбраться из того подвала целым и невредимым, да и вообще живым.       Ее лицо принимает почти мечтательное выражение. — Мы собирались сначала покалечить его. Или, вернее, я должна была это сделать. У нас было столько великолепных планов на него, столько удовольствия. Перерезанные сухожилия, отрезанные конечности, содранная кожа... — Лола прерывает себя. Она облизывает губы, как будто говорит о самом вкусном десерте в мире. Затем ее лицо мрачнеет, и она смотрит на Нила с такой ненавистью, что может заморозить ад своей холодностью. — И этот мальчик все испортил.       Тишина окутывает зал суда, а ее голос затихает, оставив после себя лишь очень тревожное воспоминание. Проходит секунда, затем пять, затем десять. Адвокат прочищает горло и бросает судье взгляд, который говорит: — Моя работа здесь закончена. — У меня больше нет вопросов, — заявляет он и начинает собирать вещи. — Вы можете вернуться на свое место, мэм. Если только у вас нет еще чего-нибудь, что вы хотели бы добавить? — спрашивает он, почти рассеянно.       Очевидно, что он не ожидает утвердительного ответа. Эндрю тоже. Лола Малкольм удивляет их обоих, снова наклоняясь к микрофону. — На самом деле, я бы хотела, — говорит она громко и четко. Адвокат прерывает свои действия и снова поворачивается к ней. Он делает ей знак и отвечает: — Продолжайте, пожалуйста.       Лола делает это, с опасным блеском в глазах. — Кажется, Натаниэль, несмотря на всю свою глупую болтовню, забыл упомянуть одну вещь. И раз уж мы раскапываем всю прелестную грязь друг о друге, почему бы нам не поговорить и об этом? Так что, если позволите...       Лола поворачивается, чтобы посмотреть прямо на Нила: — Когда я описывала тебя ранее... — Мэм, прямое обращение к жертве запрещено, — немедленно вмешивается адвокат. — …я не лгала, — невозмутимо продолжает Лола. — Ты ничто и всегда был ничем. Бедное, жалкое создание, всегда мешающееся под ногами. Посмотри на меня, Натаниэль.       Голова Нила резко вздергивается, как будто он находится под ее гипнозом. Эндрю наблюдает за ними, полностью поглощенными друг другом, и испытывает ужасное предчувствие. Это как смотреть прямо в фары поезда и знать, что ничего нельзя сделать, чтобы избежать столкновения. — Мэм, если вы не прекратите говорить, вас попросят покинуть зал, — снова вмешивается мужчина, раздраженно. Он смотрит на охрану, но судья поднимает руку, чтобы остановить его от дальнейших действий, пристально глядя на Лолу. — Ты всегда был бесполезен — во всем, кроме одного: утоления желания, которое твой отец так и никогда не удовлетворил. Разве ты не помнишь, младший? Или ты просто хотел сохранить это для себя? Я говорила, что пыталась сделать из тебя мужчину. Почему бы тебе не рассказать им, как?       В зале можно услышать, как падает шпилька. В комнате наступает тишина, и в ушах Эндрю гремит.       (Голос становится тихим.) — Миссис Малкольм? Что именно вы имеете в виду? — несколько нерешительно спрашивает адвокат. — Я трахала его, сэр, вот что я имею в виду, — отвечает Лола.       Тишина, тишина, тишина. Кажется, весь воздух выкачали из комнаты. Эндрю чувствует, будто он не совсем здесь, не совсем реальный. Как будто все это не реально, хотя, возможно, это всего лишь его желание. Лола продолжает говорить без подсказок, и каждое ее слово как ведро ледяной воды, выливающееся на спину Эндрю. — В конце концов, он всегда был точной копией своего отца. По крайней мере, внешне он был достаточно похож, чтобы заменить Натана. Если бы у меня было больше времени, я бы сделала его похожим и в других отношениях. — Уголок губ Лолы поднимается от удовольствия. — Во всех значимых отношениях.       Есть одна вещь, на которой иногда зацикливается ум Эндрю: цифры. Лично он не особо интересуется числами, но его ум часто использует их для каталогизации обширных знаний, которые он имеет. Некоторые числа не имеют большого значения: его возраст (он никогда не был слишком молод, чтобы быть изнасилованным), количество дней, проведенных в приемной семье (никогда не было гарантии, что его усыновят), количество шрамов, нанесенных на его коже (всегда на один меньше, чем его устраивает).       Некоторые цифры имеют очень большое значение: количество братьев, которые у него есть (один, только один, и Эндрю сделает все, чтобы сохранить его), количество людей, которые стараются его понять (только несколько, но больше, чем когда-либо осмеливался надеяться), количество минут, которые он провел, будучи уверенным, что Нил мертв (гораздо больше, чем он думал, что сможет выдержать), и, наконец, количество обвинений, предъявленных Лоле (12).       Обвинения Лолы имеют значение, потому что каждое из них было как камень, давящий на плечи Нила, заставляя его сгибаться и спотыкаться на протяжении последних месяцев. Они имеют значение, потому что каждое из них означает еще один навязчивый вопрос, еще один кусочек личной жизни, отнятый у Нила. Они имеют значение, потому что Эндрю не может вынести мысли о том, как мир обидел Нила.       Более того, они имеют значение, потому что Эндрю знает их. Потому что не будет никаких сюрпризов, или, по крайней мере, не должно было быть. Но вот оно: сюрприз, 13-е обвинение, а Миньярд всегда ненавидел сюрпризы. Ему кажется, что его сейчас вырвет.       Лола всё ещё говорит, её голос звучит — как тысяча шершней, жужжащих у него в ухе. Эндрю хочет, чтобы она просто замолчала. — Разве ты не хочешь им рассказать, Натаниэль? Ты так охотно рассказал им все остальное, почему не рассказать и об этом тоже? Тебе стыдно за то, как ты извивался подо мной? За то, как ты краснел? За то, что я вложила в тебя? За то, как я проводила путь между семью веснушками на твоем правом бедре в форме Большой Медведицы? Тебе стыдно, Натаниэль?       Это Лола обнажает себя перед всем судом. Это Лола, наконец-то, сбрасывает все маски и показывает свое истинное лицо; она улыбается, и ее улыбка острая, пронзительная, пропитанная жестокостью. Это проливает новый свет на улыбку, которую она адресовала Эндрю в самом начале. — Стыд — это бесполезная эмоция, мальчик, я всегда тебе это говорила.       Смысл слов Лолы ударяет Эндрю, как волна. Глупо, но первое, на чем он сосредотачивается — это веснушки. Он точно знает, о каких она говорит. Конечно, он знает, Нил бесчисленное количество раз позволял ему быть между своих бедер.       Второе — это ужасающее, душераздирающее осознание, что Лола знает, хотя она не должна была быть там. Именно в этот момент, до него действительно доходит тот факт, что Нил был изнасилован. Осквернен. Неважно, как это назвать. Нил был ранен, ранен так же, как и Эндрю, и Джостен не рассказал ему об этом.       (Голос в голове спрашивает: я тоже причинил тебе боль? Я нарушил свое обещание? Ты нарушил свое?)       Они несколько месяцев изучали друг друга, очерчивая границы, что между ними дозволено, а что нет, а затем вместе пересекали их. Каждое взаимодействие определялось желаниями, потребностями и триггерами Эндрю. Эндрю, а не Нила. Потому что Нил... Нил не сказал ему. Почему Нил не сказал ему?       Эндрю переводит взгляд к Нилу в тот самый момент, когда Нил поворачивает голову в его сторону. Их взгляды пересекаются, и Эндрю раскалывается.       Он не имеет понятия, что передают его собственные глаза — обвинение? Беспокойство? Боль? Требуют ответов? Горят гневом? Эндрю не может этого знать, но он точно знает, какое выражение на лице Нила.       Нил выглядит ошеломленным. Глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, кожа бледна, как бумага. Они смотрят друг на друга в течение нескольких ударов сердца, а затем в глазах Нила быстро проносятся целая череда эмоций. Страх, отвращение, удивление, стыд, пока в конечном итоге они не останавливаются на пустоте.       Абсолютной пустоте.       На человеке, чьи глаза обычно так невероятно выразительны, это выглядит пугающе. Внезапно Нил выглядит как Эндрю, с его мертвыми глазами, каменным лицом и отстраненным взглядом. Это худший вид, который Эндрю когда-либо видел у Нила. Это причиняет боль где-то между четвертым и пятым ребром. — Когда это произошло, миссис Малкольм? — спрашивает адвокат. — Во время похищения мистера Джостена или раньше? — Когда он был ребенком. В прошлом году все было исключительно для его отца, я не хотела вмешиваться, — уверяет она. — Это было единичным случаем? — Конечно, нет, — отвечает Лола, как будто это само собой разумеется. Маска Нила дрогнула. Какая-то женщина средних лет, сидящая за Эндрю, громко ругается под нос. Миньярд склонен с ней согласиться.       Следующим, кто выступил после неожиданного признания Лолы, оказался судья. Он выглядел старше, чем при входе в зал суда, когда спрашивает: — Мистер Джостен, вы могли бы прокомментировать то, что только что сказала миссис Малкольм?       Глаза Нила отрываются от глаз Эндрю и устремляются на судью. Когда он говорит, его голос удивительно резок. — Это неправда. Этого никогда не было. — Нил сжимает челюсть, бросает на Эндрю тяжелый взгляд, а затем подчеркивает: — Я этого не помню.       Сначала эти четыре слова почти снова заставляют Эндрю упасть в бездну. Не помнить — это такая чуждая и пугающая идея. Он помнит каждую минуту насилия, которое он пережил, в мучительных деталях. Он помнит запах их одеколона, звук их стонов, ощущение их кожи. И это ужасно, и ежедневно преследует его в кошмарах, но перспектива не помнить кажется такой же мрачной, если не хуже.       Как научиться жить с последствиями перенесенной травмы, если ты не помнишь саму травму?       Эндрю зацикливается на словах Нила и продолжает прокручивать их в голове, пытаясь распутать клубок мыслей и чувств, мчащихся в его голове. И тут, внезапно, скрытый смысл слов Нила ударяет его прямо в грудь. Я этого не помню. Дело не в том, что Джостен скрывал от него правду, а в том, что он просто не знал.       Это на одну тревогу меньше в его душе, и Эндрю глупо благодарен за это. Даже если он немного ненавидит Нила за то, что тот беспокоится о его душевном состоянии, даже после того, как узнал о таком травмирующем событии.       (В глубине его разум спрашивает: но произошло ли это на самом деле? Если Лола говорит, что произошло, а Нил говорит, что нет, то кому мы должны верить?) — Мистер Джостен, если вы могли бы подумать об этом еще немного... — Нет, — резко отрезает Нил, защищаясь. — Этого не произошло. Даже если бы это и произошло , то это было очень давно. Нет никаких доказательств, нет ничего, кроме ее слов. Этого не произошло.       Судья выглядит обеспокоенным. — Мистер Джостен... — Нет. Я ухожу. Я же имею право уйти, не так ли? Я уже дал свои показания. — Да, но... — До свидания, Ваша честь, — огрызается Нил и вылетает из свидетельской кабинки. Он уже почти у выхода из зала, когда Эндрю начинает действовать.       Ему нужно выйти через другой выход, так что Нил уже находится у парадной двери, когда Эндрю догоняет его. Он проносится через вход как ураган, его волосы — вихрь диких коричневых и рыжих прядей. Он останавливается только, когда доходит до парковки, его грудь тяжело поднимается, а глаза полны гнева. И тогда, как будто вся борьба покидает его. Нил сдувается, оставляя после себя уставшего человека, похожего на пугало.       И это знак для Эндрю. Он подходит к Нилу с осторожностью, которую обычно проявляют по отношению к диким животным — ведь в данный момент невозможно знать, что заставит Нила сбежать — и осторожно протягивает руки, спрашивая тихим голосом: — Да или нет?       Момент тянется, и единственной компанией им становится шелест листьев на ветру. — Нет, — в конце концов, хрипит Нил, и это звучит ужасно и разбито, и все, чего хочет Эндрю, — это обнять его, пока все его разбитые кусочки не соединятся снова. Но он послушно останавливается и опускает руки обратно к бокам. — Что тебе нужно, Нил? — спрашивает он вместо этого.       Наступает момент тишины, а затем Нил отвечает усталым голосом: — Отвези меня домой, Эндрю.       Эндрю так и делает. Они садятся в машину, заключенные в тишину на протяжении всей поездки. Нил проводит первый час, постоянно переключаясь между тем, чтобы сидеть полностью неподвижно и беспокойно ерзать. Во второй час он подтягивает ноги на сиденье, отворачивается от Эндрю и кладет голову на окно. Если он и спит, то не видит снов.       Миньярд пытается отвлечься от ужасных клювов неуверенности, впивающихся в его позвоночник (это произошло или нет?), но дорога недостаточно стимулирует, а тишина слишком громкая. Это странно, так остро ощущать отсутствие разговора между ними.       Они часто находятся вместе в пузыре тишины, но это всегда комфортно, даже успокаивающе. Это спокойствие, которое они разделяют. В текущей тишине пассажирское сиденье кажется пустым, и Эндрю ощущает одиночество. Поездка затягивается, и когда знакомая форма дома Колумбии, наконец, появляется на горизонте, он с облегчением встречает её.       Нил выходит из машины, как только они припарковаются. Переступив порог, он сразу же начинает метаться, как рыба, попавшая в сеть. Он сбрасывает с ног обувь, швыряет ключи в стену, в процессе откалывая кусочек краски. Проводит дрожащей рукой по волосам и дергает пряди так, что это выглядит больно.       Эндрю методично закрывает за ними дверь. Запирает её. Поднимает ключи и вешает их на вешалку. Следует за шагами Нила, отмечая пиджак, брошенный на полу, и галстук, яростно отброшенный в сторону.       Нил стоит на кухне, в дрожащей руке держа стакан с водой. Он выпивает большую часть и ставит остальное на стол слишком резко. Часть воды выплескивается за край, и Эндрю следит за каплями глазами. Затем переводит взгляд на Нила. Тот тянется к своей рубашке, как будто собирается разорвать её. Но пальцы Нила замирают, как только он касается пуговиц. Похоже, он внезапно оказывается в другом месте, в другое время. Его лицо искажается от отвращения и самоненависти с такой силой, что Эндрю кажется, будто он смотрит в разбитое зеркало. — Блядь... — вырывается у Нила, и он дрожит. Он отказывается от рубашки и вместо этого тянется к сигаретам, лежащим рядом с хлебницей. Но его пальцы не слушаются, они слишком дрожат, чтобы зажечь сигарету, и Эндрю в замедленном съемке наблюдает, как Нил в конечном итоге разбивается.       Нил кричит ругательства и слепо бросает зажигалку в сторону с такой силой, что несчастный стакан падает со стола. Стакан разбивается на полу с громким звоном, вода и осколки разлетаются повсюду. Нил вздрагивает так сильно, что почти подпрыгивает, прижимается спиной к шкафам и с тревогой смотрит на Эндрю.       На его лице написан ужас, а в уголках глаз видны слезы, которые Эндрю ненавидит с жгучей ненавистью. — Я… прости, — бормочет Нил, выглядя так, будто ожидает, что Эндрю разозлится на него. — Прости, я все уберу.       Прежде чем Эндрю успевает что-то сказать, как Нил сползает по шкафам и падает на пол в разбитом комке, выглядя всячески потрясенным и несчастным. Пролитая вода пропитывает его брюки, пока он начинает собирать осколки стекла голыми руками. — Нил, остановись. Все в порядке. — Эндрю делает шаг ближе, затем еще два. — Ты поранишься. — Прости, — снова повторяет Нил, как заезженная пластинка, — Мне жаль. — Нил, посмотри на меня, — говорит Эндрю и проглатывает отвратительное воспоминание о том, как Лола использовала те же слова всего несколько часов назад. Сейчас они так же эффективны, как и тогда, и Нил смотрит на него своими большими, стеклянными глазами. — Тебе не за что извиняться. Ты в безопасности, — говорит Эндрю с большей нежностью в голосе, чем он считал, что способен. — Это только я, Нил.       Лицо Нила искажается, и он начинает плакать по-настоящему. Оказывается, он плачет тихо. Он не рыдает и не задыхается, просто сидит и позволяет слезам катиться по лицу. Через минуту он сдавленно произносит имя Эндрю.       Эндрю опускается на корточки перед ним, вытаскивает осколки стекла из его рук и откладывает их в сторону. — Я здесь. Скажи, чем я могу помочь.       Эндрю считает до 84, прежде чем Нил отвечает ему. — Я не знаю. Я хочу, чтобы ты обнял меня, но я чувствую себя... грязным. Как будто мне нужно смыть ее с себя, прежде чем ты прикоснешься ко мне, — он произносит, слегка с самокритичной и влажной улыбкой. Маленькая, печальная улыбка. — Это глупо, правда? Я чувствую, будто она запачкает тебя, если ты прикоснешься ко мне.       Эндрю вспоминает о том, как избегал прикосновений к Кэсс по утрам, поскольку память о грязи Дрейка на его теле была слишком свежа, чтобы вынести чистоту, которую, казалось, излучала ее кожа, и пытается дышать через эту боль. — Это не глупо, но и неправда тоже. Ты не грязный, Нил, ты не можешь меня запачкать. — Второй раз за этот день Миньярд протягивает руку и спрашивает: — Да или нет?       Губы Нила дрожат, и на мгновение, которое тянется бесконечность, они застывают в этом странном противостоянии взглядов. И затем Нил решает верить словам Эндрю, несмотря на свои собственные чувства, и кивает.       (Голос требует поверить Нилу в ответ.)       Эндрю берет Нила за шею и медленно притягивает его к себе, пока Нил не может спрятаться между руками Эндрю, в безопасном убежище, которую представляет собой его грудь. Джостен цепляется за его рубашку и в течение нескольких секунд, которые плавно переходят в минуты, заново учится дышать.       Когда Нил снова заговорил, его голос был ровным, даже если он и запинался на словах. — Я не... Я бы не стал это от тебя скрывать, Эндрю. — Я знаю, — отвечает Эндрю после паузы, которая кажется слишком долгой, чтобы остаться незамеченной. — Правда? — спрашивает Нил, потому что Эндрю — язык, на котором он свободно говорит. — Я задавался вопросом, — признается он, потому что не привык лгать Нилу. — Но я верю тебе.       Конечно, он верит. Он должен верить — он слишком хорошо помнит удушающее отчаяние, когда ему не верили.       Нил на мгновение сжимает его, а затем выпрямляется, высвобождая руку Эндрю. Однако он не позволяет ей упасть обратно на бок Эндрю. Вместо этого он ловит ее в воздухе, подносит к своему лицу и нежно целует в центр ладони. Это благодарность, единственная, которую Миньярд сейчас способен принять.       Эндрю бережно берет Нила за подбородок и поднимает его лицо, чтобы заглянуть в глаза. Нил смотрит на него в ответ, не испытывая страха. Этого должно быть достаточно.       Это не нормально. Они не в порядке. Возможно, они никогда не будут в порядке. Но они есть у друг друга, и этого должно быть достаточно.