Пока ты меня держишь за руки, у меня ничего не болит

      — Ну и где тебя снова носило? — без капли злости обеспокоенно хмурится Дань Хэн. На самом деле, когда он волнуется, ему свойственно быть чуть строже, чем обычно. Даже если он сам этого не замечает. Келус уже давным-давно привык и перестал удивляться тому, что Дань Хэн порой слегка негодует на его косяки. Все равно он остается добрым. Этого в нем не изменить.       Келус стоит на пороге с видом нашкодившего котенка. На правой штанине — пятно крови, в волосах — кусочки ветвей и листьев, на лице — неловкая улыбка, обрамленная порезами по бокам от губ. Он переминается с ноги на ногу, стоя на пороге архива в абсолютной нерешительности. Келус, на удивление, правда хочет, чтобы ему помогли, но… не хочет пачкать пол кровью и грязью. Тут всегда так чисто и хорошо, а после него, несомненно, это райское место будет похоже на место преступления. Хотя, может, это действительно оно, потому что сколько же здесь было совершенно моральных преступлений… Особенно по ночам.       Что за бред?       Он тут же мотает головой, словно подумал о чем-то запрещённом и теперь считает себя обязанным извиниться перед Богом. К счастью, его мысли быстро развеиваются, когда Дань Хэн оказывается рядом со своей спасительной рукой, которую кладет ему на плечо.       — Идти не можешь, что ли? Сказал бы хоть.       — Да могу, вроде…       Дань Хэн выдыхает. Что ж, ему к подобным выходкам не привыкать, и такое его точно не удивляет. Но он все равно заботливо подставляет плечо, дабы Келус нашел дополнительную опору и не свалился сразу после первого шага. А он может. Еще как.       — Но я же тебе тут все испачкаю! — протестует Келус и тянется, чтобы хотя бы снять куртку и оставить ее на пороге.       — Успокойся, — Дань Хэн хватает чужую руку и закидывает себе на плечо. — Как испачкаешь, так и уберешь, — и ведет Келуса к ближайшему футону.       Никакой романтики с ним! Келус вообще-то ожидал что-то вроде: «Не переживай, любимый, я все уберу». А он!       От сетования на поведение Дань Хэна Келуса отвлекает внезапная боль в спине, когда он поспешно опускается на футон. Видимо, ударился поясницей. Резкое «ай» действует подобно сигналу, потому что Дань Хэн тут же садится у ног Келуса, натягивает перчатки, помогает раздеться и осматривает каждый миллиметр кожи.       Поднимаясь от стоп к коленям, обнаруживает крупную рану на голени, от коленей движется к более-менее непострадавшим бедрам, а от бедер — к животу и ребрам. Благо, активного кровотечения нет. И почему на Келусе все заживает, как на собаке, пока он шастает в поисках новых приключений вместо лечения?       — Где болит? — спрашивает Дань Хэн, когда сверху в ответ на его касание поясницы раздается шипение. Ну а как иначе? Тут все тело в синяках и порезах! Больно вообще-то!       — Такое чувство, что… — еле выдавливает Келус, — везде.       Дань Хэн выдыхает и возвращается в прежнее положение. Ему явно все это не нравится. Во-первых, он не любит неточности и расплывчатые формулировки, старается их искоренять. Келус и хотел бы дать конкретику, но боль, кажется, сильнее его разума. Во-вторых, Дань Хэн не любит, когда кто-то страдает. Вау. Келус усмехается от того, насколько же это очевидно и вновь прогоняет дурацкие размышления. Сдались они ему.       — Смеешься, значит, жить будешь, — бурчит Дань Хэн, стирая влажным полотенцем всю грязь вокруг той самой раны на ноге. И когда он успел его взять? Келусу пора перестать отвлекаться и бесконечно уходить в свои мысли.       — Над тобой смеюсь, — в тон ему кривляется Келус и чувствует внезапную боль в том самом месте, где Дань Хэн касается кожи вокруг раны махровой тканью. Затыкается мгновенно. Не кусай руку, которая тебя кормит, как говорится.       — Я тебе не клоун, — протестует Дань Хэн, зная, что язвить Келус сейчас уже точно не станет. Как бы кто-то из них ни возникал, Дань Хэн в итоге будет делать все четко по алгоритму, лишь внося в него приличную долю нескрываемой заботы, а Келус — слушаться его, потому что выбора толком-то и нет: за боль и ее отсутствие Дань Хэн отвечает целиком и полностью. Весь остаток процесса они проводят в тишине.       Крупных ран, как оказалось, у Келуса не слишком много, большинство — мелкие ушибы и ссадины. Из сильных: одна на ноге, одна на предплечье. Из-за размазанных крови и грязи только казалось, что все столь ужасно, и то Дань Хэн вытер большую часть. Правда в душ все равно придется позже идти. Мерзкое ощущение грязи на коже полотенцем не уничтожить, его можно только смыть мочалкой.       — Не вздумай мыться в кипятке, как ты любишь, — словно читая мысли, возникает Дань Хэн, встает с пола и направляется куда-то в сторону стола.       — Что ты будешь делать? — беспокоится Келус, точно ждет, что сейчас из шкафа вынырнет огромный шприц, направляясь прямиком ему в…       — Промою раны, обезболю, наложу повязку… — облегченный выдох. Вероятно, от того, что ситуация отнюдь не критическая, Дань Хэну и правда становится легче. Он, конечно, себя всегда ведет спокойно, но Келус знает: он лишь делает вид, чтобы никто вокруг не паниковал, а сам волнуется так же сильно. Дурачок. Никто не умирает ведь, чего переживать?       — А можешь промыть Облачными гимнами? — искренне интересуется Келус. Может, его классические вопросы из любопытства хоть немного подбодрят Дань Хэна. Типа, раз дурачится, значит, не умирает.       — В теории можно, но на тебе я пробовать не буду, — жмет он плечами, пока достает пустые пластиковые бутылки, и, прежде чем Келус успевает спросить, продолжает: — Я сейчас приду, сиди на месте.       И что он, как с маленьким? Келус вообще-то никуда и не собирался. Он наигранно обиженно смотрит вслед Дань Хэну и, когда дверь захлопывается, бросает свой слишком простой взгляд на красивые фонарики, освещающие книжные полки. Хорошо здесь. Просто хорошо. Без метафор, возвышенных речей и пафоса. Тепло и уютно. Может, это место само по себе такое, а может, присутствие здесь Дань Хэна так умиротворяет. Впрочем, это вообще не важно.       А вот и он. С двумя бутылками воды в руках.       — Я столько не выпью, — Келус моментально лыбится, делая вид, что ничего не понимает.       — Цветы польешь, если что, — ерничает Дань Хэн в ответ. Он и такое умеет. Иногда.       — А если серьезно, я не безногий. Я бы спокойно дошел до душа.       Дань Хэн молчит. Только достает из шкафа возле входа откуда-то взявшийся тазик. Может, у него тут еще есть кухонный комбайн? Шуруповерт? Ящик физраствора? Хотя последнее еще реально. Самые нужные вещи в архиве, блин. Пока Келус рассуждает сам с собой о столь важных вещах, Дань Хэн, вновь оказавшийся у его ног, наконец созревает для ответа:       — Сиди уже. Подумай на досуге о том, что, возможно, иногда я о тебе забочусь… — и тут же опускает голову, очевидно, чтобы Келус не видел его лица. Какой же Дань Хэн нежный и влюбленный дурак. Ну и пусть не смотрит в глаза теперь — не увидит, как ярко ему в ответ улыбаются.       Он лишь чуть приподнимает чужую ногу над тазиком, поливая место ранения водой из бутылки. На удивление, даже не болит так сильно. Вода холодная, а вот рука Дань Хэна — нет. Обезболивает все что угодно. Любовь все вылечит, да?       Келус морщится сам себе от этой слащавой мысли, хотя в глубине души понимает: она ему очень даже нравится. А еще он молчит. Потому что ощущения и чувства занимают слишком много внутри него. От них тепло. Настолько, что Келус будто весь сам размякает, неспособный больше дурачиться. Он послушно подставляет раненое предплечье сразу, как Дань Хэн просит; послушно принимает обезболивающее; послушно стряхивает весь мусор с головы, чтобы его можно было вынести вместе с водой.       Все это, если честно, утомляет. Нет, не то чтобы Келус так быстро выматывался, но все же против собственного организма не пойдешь, когда он ранен и уязвим. Отдых нужен, даже если не хочется. А Дань Хэн все замечает. Всегда. И он шепчет:       — Потерпи, сейчас наложу повязку и все.       Сидя рядом, на футоне, касается нежно. Так, словно собственными руками заживляет раны. И плевать уже становится на усталость, на то, что не так давно у Келуса болело все тело. С Дань Хэном — ничего не болит и не волнует. Его руки мягкие, а бинт он обматывает совсем осторожно, с каким-то скрытым, но все же различимым трепетом, точно каждая рана — кусочек хрусталя, расколоть который равносильно смерти. Движения Дань Хэна будто отточены под Келуса и лишь для него. И во всей этой безмолвной и чистой заботе Келусу ни капельки не больно. Слишком много в нем… любви. Искренней и честной. Той, с которой Келус признается:       — Люблю твои руки, — и тянется к ладони Дань Хэна, стягивает перчатку, целует, прижимает к собственной щеке.       И теперь Дань Хэн не отворачивается, не прячет румянец на щеках, даже чувства не прячет, лишь отвечает:       — А я тебя.       Тишина. Кажется, что звуков слишком много даже в этих двух коротких фразах. Потому что помимо слов между ними звучит нечто большее: нервное дыхание и почти оглушительное сердцебиение. Потому что в каждой фразе нет ни капли лжи. Потому что… потому что они правда любят.       Дань Хэн скользит рукой вверх, вплетает пальцы в россыпь еще влажных волос. Келус же склоняет голову, отдаваясь ласке, а в момент осознания с улыбкой констатирует:       — У меня башка грязная.       — Сходишь в душ завтра, как раз сменим повязки с утра, — совершенно невозмутимо жмет плечами Дань Хэн. Только прерывает касание на секунду, чтобы снять вторую перчатку, а затем сплести пальцы уже свободной от латекса руки с чужими. — А сейчас тебе надо выспаться.       Келус слушается. Он правда устал. Сил хватает лишь на то, чтобы одеться и завалиться на предварительно застеленный чистой простыней футон: Дань Хэн постарался, пока Келус натягивал свежие вещи. Тело расслабляется моментально. Почти сразу, как Дань Хэн накидывает на него одеяло и ложится рядом сам.       И с этим долгожданным покоем и теплом, с накрывшей внезапно сонливостью Келус уже не реагирует на то, что Дань Хэн кладет голову ему на грудь и сжимает ладонь в своей. Лишь безмолвно радуется этому в глубине души и безмятежно засыпает.

***

      А когда Келус просыпается, приподнимается почти безболезненно, он наблюдает лишь вымытый до блеска пол в архиве и сидящего на краю футона Дань Хэна. Читает с самого утра. Еще и убраться успел. Келус протирает глаза, зевает. Не будет он это комментировать: засмущает еще. Слишком уж Дань Хэн иногда стесняется своей заботливости, скрытничает.       Келус лишь подползает к Дань Хэну сзади, благодарно целует его в обнаженный изгиб шеи, затем в висок и еще раз — в щеку. Тот откладывает книгу и накрывает ладонями руки Келуса на его плечах. Дань Хэн чуть оборачивается с легкой улыбкой на губах:       — Как самочувствие?       Келус лишь улыбается в ответ:       — Пока ты меня держишь за руки, у меня ничего не болит.