Я ему слово — он мне десять

Некоторые дни ощущались так, как будто они его ненавидят, и этот точно был один из них. Нет, вся неделя. Вселенная ополчилась против него, планеты выстроились так, чтобы ни в чем, ни в одном сраном деле его не ждал успех. Задачи сыпались в таком количестве, что Чан даже не успевал их толком систематизировать, что уж говорить о выполнении. Стоило вытащить из огромной кучи дел что-нибудь одно и на этом сконцентрироваться, как вокруг как в страшных детских сказках вырастало пять новых. Он ставил галочку в своем ментальном «ту ду листе», и тут же выпадающим списком генерировалось что-то еще. Созвоны, брейнштормы, правки, встречи с менеджерами, общение с прессой, с коллегами, с начальством, с мемберами, с мамой — пара коротких сообщений, прежде чем телефон упадет ему на лицо, и он наконец уснет: «пока не могу, созвонимся на следующей неделе, мелким привет». Он перемастеривал один и тот же трек по третьему разу, в другом его дрючили с текстом, постоянно спуская сверху требования переписать, упростить, вырезать, зацензурить. Даже в качалке отдохнуть не получалось; в последний раз он умудрился раскидывать рабочие чаты прямо в перерывах между подходами. К несчастью, в тот день они пересеклись тренировками с Минхо, и этот гад, у которого из дел только крепко спать, вкусно кушать и вовремя приходить на работу, так над ним угорал, что Чан впервые за долгое время ощутил желание кому-то из мемберов вломить. Прекрасное, давно забытое чувство. Вкус детства. С превеликим удовольствием он оставлял эту поганую неделю позади. Удовольствие это, впрочем, обещало быть недолгим. Потому что следующая ожидалась еще хуже, а формально присутствующие выходные сплющились предстоящим перелетом и пятничными делами, плавно переросшими в субботнее ночное бдение. Чан обреченно глянул на часы — три утра. А он еще даже близко не закончил. Ну, ладно. Лететь в Европу долго, отоспится. Он откинулся в кресле, покрутился. Встал, навернул круг по студии, сцедил воды из кулера, сел обратно. Мысль не шла, глаз замылился, ухо заслушалось; кажется, из блажи перерыв превращался в необходимость. Так он далеко не уедет. Взял в руку телефон и обнаружил на нем совсем грустный остаток заряда. Пришлось откатиться на кресле в угол и сидеть как дурак там, скрючившись над розеткой. Бездумно прошерстил приложения. Скорее механически вычистил висящие уведомления, чем на самом деле развлекся. Умение мирно залипнуть в ленту осталось где-то в прежней жизни, вместе с умением смотреть контент, не ускоряя его в два раза, ради экономии времени. И умением чистить зубы, не отрабатывая параллельно дневную норму флирта в баббл. Из тех же соображений. Будь проклята эта цифровая эпоха с ее зависимостью от гаджетов. С чего он вообще решил, что отдохнуть от одного экрана, пялясь в другой экран — хорошая идея? Чан сделал над собой усилие и отложил телефон. Откатился обратно к столу, попробовал просто посидеть с закрытыми глазами, перезагрузиться. В голове как назло было шумно, как на базаре. Задроченный нескончаемой гонкой мозг никак не мог затихнуть, все продолжал тарахтеть, выдавал бессмысленные обрывки идей, планов, задач, визуализировал дорожки и интерфейс Кубейса, который он уже видеть, блядь, не мог. Одним словом — мозг был абсолютно бесполезен, но отдыхать отказывался. Чан, было дело, учился медитировать. Но единственное расслабление оказалось в том, чтобы кинуть колонку в стену. Вот тогда ему действительно полегчало. А от сладкого женского голоса, вещающего про луч света, якобы проходящий через его тело, хотелось не сконцентрироваться и успокоиться, а что-нибудь сломать. Что он собственно и сделал. В общем, с шумом головы справляться он так и не научился, и сидел теперь оглушенный и абсолютно беспомощный. Нужно было на что-то отвлечься. Чем-то заняться. Как люди вообще отдыхают? Идея была глупая и очевидная разом. Человеческое тело удивительно не самостоятельно во многих вопросах: невозможно самому себя пощекотать или самому себя рассмешить. А вот нажать себе на кнопку удовольствия вполне можно, природа сжалилась, оставив им такой простой и доступный способ себя порадовать, который, можно сказать, всегда под рукой. Ведь и руки дарованы им не просто так. Возвращаться в комнату не хотелось. Он потратит уйму драгоценного времени на хождение туда-сюда, еще не дай бог Йени разбудит, общаться придется, в итоге ни трек не закончит, ни поспит. Туалет? — услужливо предложил мозг, заточенный на поиск логичных эффективных решений. Чан скорчился от одного представления. Скроллить мобилу на привязи у розетки и так было достаточно унизительно. Если ему еще и дрочить придется на толчке, этот день официально можно будет признать худшим в этом году. В самом деле, неужели он не заслужил хотя бы базового комфорта? Ну и что, что студия не запирается. Кому в голову придет припереться сюда в ночи? Чан считал себя в общем-то неглупым человеком. Но иногда и в его расчетах случались ошибки… — Я пришел помочь! Голос Хана — неутомимый, бодрый, как будто он только что сладко выспался и готов разъебывать. А также его тело, его глаза, уши, в общем — весь Хан, материализовался в пространстве студии так резко и внезапно, как будто его сюда телепортировали. Чан так испугался, что крутанулся ему навстречу раньше, чем успел сообразить, что делать этого не стоит. — Ой, — сказал Хан. Чан тут же отвернулся обратно, что-то невнятно блякнул, заметался. — Ух ты, — сказал Хан. Ух, я, — раскаялся про себя Чан. Попытался натянуть шорты так, чтобы не пришлось вставать и светить голой задницей. — Да ладно, слушай, все в порядке! Расслабься, серьезно. Все окей. С кем не бывает. — Все не окей! — выдавил Чан, говорить в параличе стыда было трудно. — Может, выйдешь? Или хотя бы извинишься? — За что? За то, что пришел помочь? — С чем ты, блядь, пришел помочь? — С треком… — А. Быть может, Чан действительно недооценил важность сна и других важных для функционирования мозга штук. Потому что функционировал он с задержкой. Как и весь его организм, походу, потому что стояк, кое-как запрятанный обратно в одежду, спадать отвратительно не торопился. Приходилось так и сидеть — к компу передом, к Хану задом. — Так что он, не идет?.. — У меня перерыв, — буркнул Чан, страшнейшим образом напрягаясь от того, как близко звучит голос Хана. Если это бестактное чудище сейчас нагнется через его плечо и полезет в комп, Чан его задушит. Этими самыми руками, честное слово. — Понимаю, понимаю. Я и сам пару раз… — Хани, ты неадекватный? — Сказал человек, который настолько разучился отдыхать, что уже и дрочит на рабочем месте. — Ты меня нравоучать пришел? — Нет, помочь… — Да блядь понял я, можешь не повторять. Хан замолчал, но и с места, почему-то, не сдвинулся. Чан жевал губу, пытаясь представить луч света, проходящий через его тело. А когда он уже был готов взмолиться — сам не зная, о чем — Хан наконец отмер. — Нет, серьезно, если ты не против, я бы хотел остаться. — Что? — собственный голос прозвучал так жалко, что Чан подумал, может, ему лучше помолчать. — Ничего такого, не подумай. Подглядывать не буду. Вот так, спиной сяду. Чисто поддержать. А потом он в самом деле сделал немыслимое: подкатил сзади второе кресло, поставил вплотную, Чан почувствовал, как они стукнулись колесиками. И так уселся. — Поддержать в чем? — Ну, чем ты там занимался. И с треком тоже. С чем захочешь. — Я хочу, чтобы ты как хороший мальчик пошел спать, и мы больше про это не вспоминали. — Да ладно тебе, зануда. Нет в тебе духа авантюризма. — Хан, это странно. — Разве странно — равно плохо? Много у тебя что ли сексуальных экспериментов? Скоро в гроб ложиться, а послужной список как у первокурсника. Так и внукам нечего будет рассказать. — Сомневаюсь, что внукам рассказывают про сексуальные эксперименты. — Ты понял. — Я понял. Что ты в край охуел. — Че же ты сидишь? Выгнал бы меня. Ты не из тех людей, у кого есть проблемы кого-нибудь на место поставить. Не в бровь, а в глаз. Чан и сам заметил, что почему-то так увлекся болтовней, что совсем успокоился. И даже, можно сказать, смирился. В конце концов, учитывая, как давно они жили вместе, удивительно, что нечто подобное не случилось раньше. А хуй и ныне там. — И что ты предлагаешь? Будешь просто торчать тут и слушать? — Почему это? Тоже подрочу. — Вау. Да ты больной. — А ты ханжа. Но мы же тебя как-то терпим. Чан совершенно отчетливо услышал звук расстегиваемой ширинки. И повторил, на этот раз про себя: вау. То, насколько быстро Хан его продавил, не лезло ни в какие ворота. Чан слабый человек. Ему вдруг стало себя даже как-то жаль — подкрался, сука, в уязвимый момент. И в свои извращения втянул. Посокрушавшись и пожалев себя, Чан сдался и положил руку на пах. Сжал себя через ткань, просто, ну… проверяя. Как и всегда, с идеальным таймингом, Хан прокомментировал: — Классный член, кстати. — О, боже… Чан зажмурился, лицо опалило таким жаром, будто в него плеснули кипятком. — Ну, извините, что у меня есть глаза. Это я так, по-дружески. — Как насчет того, чтобы немного помолчать? — Ладно-ладно, не отвлекаю. И, в кой-то веки послушавшись, он заткнулся. Подумалось: к черту. Надо побыстрее с этим закончить, вот и все. Так что Чан решил подойти к вопросу эффективно, как умел. Одной рукой оттянул одежду, другой взялся за член. Попытался вспомнить, о чем думал до того, как его прервали, но в сложившихся обстоятельствах ничего дельного в голову не лезло. Хан то и дело ерзал, кресло его скрипело. А потом он вообще зачем-то отъехал немного вбок, чтобы они оказались наискосок друг к другу, и из этого нового положения снова полез с разговорами. — Ты сильно чувствительный? — Ты серьезно? Кто вообще спрашивает такие вещи? — Послушай, мы вроде как уже и так делаем это вместе. Так что поговорить — не такая уж большая странность. К тому же, тебе разве никогда не было интересно обсудить это с кем-нибудь? — Нет. — Не ври. У всех был этот этап: лазить по интернету, сравнивать свой член с порно, на имиджбордах переписываться. Надо же как-то вообще понять, что к чему, и нормальный ли ты. — Ладно. Но пубертат ведь давно позади, разве нет? И я со всем разобрался, спасибо большое. Мы уже не в том возрасте, когда нужно задаваться подобными вопросами. Тем более друг у друга. — Почему нет? Стесняешься? Чан замялся. Чан держал в руке свой член, который давно мог бы упасть, если его что-нибудь не устраивало. — Конечно, — признался он. — А ты разве нет? — Стесняюсь. Но, знаешь… в хорошем смысле. Ах, вот, как называется это чувство. Спасибо, Хани, ты всегда умел подобрать нужные слова. — Довольно чувствительный, да. Чан понятия не имел, почему вдруг решил сказать это. И в продолжение действий, взявшихся из ниоткуда, как будто подтверждая свои слова, пару раз пропустил головку в плотно сжатое кольцо пальцев. Импульс прошел через тело, он сдержался, чтобы не издать ни звука. Но почему-то все равно показалось, что Хан услышал. Или просто понял. Потому что тот молчал ровно столько, сколько было нужно, чтобы Чан прочувствовал накатившее удовольствие, не отвлекаясь. И только потом ответил: — А мне наоборот, нравится посильнее. Раньше переживал, что, может, сам себе чувствительность убил… Чан пытался не прислушиваться, но они сидели так близко, что игнорировать звуки не получалось, как ни старайся. Хан откинулся в кресле, можно было почувствовать исходящее от него тепло, хотя, возможно, конкретно эта часть Чану додумалась... Что можно сказать точно, так это то, что Хан двигал рукой, не останавливаясь ни на секунду. Понимание, чем именно они занимаются, накатило уже в который раз, и вновь — как в первый. Пиздец. Они правда сидят в студии спина к спине и дрочат. Может, обсудить парочку интимных вопросов на фоне этого и правда не так уж странно. — Хочу ли я знать? — Спросил Чан, внезапно обнаружив, что улыбается. Как будто смущенное оцепенение наконец отпустило его, и под ним обнаружилась дурная жаркая волна веселья. — Если в историю вовлечены какие-нибудь жуткие извращения, пожалуйста, избавь меня от подробностей. — Слушай, да не особо. Адекватное количество извращений. Интонация Хана тоже была веселой. Можно сказать, хулиганской. — Нет, на самом деле… я просто довольно много этим занимался. Вот ты. Ты дрочишь каждый день? — Нет. — Я и не сомневался. Ты и спишь порой не каждый день. — Ну, слушай… работа такая. — А я — да. Если не передерну в течение дня, на стену лезу. Это уже просто обязательный ритуал. Даже в туре время нахожу. Хотя сам понимаешь… иногда уже ноги не держат. — Ты стоя этим занимаешься, что ли? — Ну, да. В душе. Чего время терять? Как ты там сказал? Работа такая. Плотный график. А ты нет? — Ну… не то чтобы. — Расскажи. Чан взял паузу, потому что вопрос был не из простых. Весь этот разговор — одно сплошное испытание. Лицо, уши, шея — горели. От жуткого жара толстовки захотелось избавиться, раздеться, но это, понятное дело, было бы уже совсем. — Предпочитаю основательно подойти к вопросу. Поваляться… Ужасная вещь — совпадение, потому что именно в этот момент Хан издал тихий расслабленный звук, который можно было бы назвать стоном, а можно было бы пожалеть себя и культурно не заметить. Но Чан, к сожалению, заметил. Он был абсолютно уверен, что звук никак не связан с его словами, у Хана, в конце концов, своих дел навалом. Помимо их миленького смолтока. Но мозгу, ищущему причинно следственные связи там, где их нет, плевать. Сигнал в руку сжать сильнее отправился молниеносно. Вперед рационализации, осознанности, в обход принятия решения. То, что в следующую секунду не застонал уже Чан — заслуга исключительно многолетней профессиональной дрессировки. Умение сдерживать порывы тела — такая же важная часть их работы, как и способность вовремя заткнуться и не… — Порно тоже не смотрю особо. Может, совсем чуть-чуть, в начале. Настроиться. А потом больше нравится просто… фантазировать. — Ого, — на выдохе прокомментировал Хан. — А я, если время находится, люблю. А уж что в предебюте было… Все, что мог, пересмотрел. Ты вроде просил без извращений, так что не буду рассказывать. — Спасибо, ты настоящий друг. — Но дрочил, короче… по несколько раз в день. Это было таким классным способом снять стресс. Чем больше стрессовал — тем больше дрочил. А как ты помнишь, стресса было — завались. — Это многое объясняет. — Что? — Почему ванная была постоянно занята. — А то ты не знал. — Я старался не анализировать. Чужие личные дела. — Чанни-хён такой заботливый и вежливый. С ума сойти. Он сказал это и вдруг замолк. Остались только влажные движения его руки. Чан захотел что-то ответить, съязвить, может. Но вовремя поймал себя и все-таки дал ему сосредоточиться. И вместо подколов наконец сконцентрировался на себе. Прикрыл глаза, поймал привычный ритм. Медленно, плавно ускорился, чувствуя, как тело погружается в удовольствие, которое совсем скоро захлестнет его, если ему не сопротивляться. Не будет ли странно, если я кончу первым? — пролетела в голове странная, смущающая мысль. У него не было ответа на этот вопрос, потому что он никогда не участвовал ни в чем похожем на то, что происходило с ними сейчас. Чем бы это не было. Сеанс парной соседской мастурбации. В заданных условиях они вроде как никакой ответственности друг за друга не несут, это же не секс и даже не петтинг, никакого личного взаимодействия. Но зачем-то же они сели так близко и завели этот длинный откровенный разговор? — Ты всегда такой? Почему-то этот вопрос не выбил и не отвлек. Не захотелось ни глаза открывать, ни прерываться. Возможно, именно из-за этого Чан совершенно не понял, о чем его спрашивают. — Какой? Собственный голос загнанный и слабый. Ну и ладно, — подумал Чан. У Хана такой же. — Заботливый. Во время секса ты тоже такой? — Не знаю… не задумывался об этом. Наверное, да. Зависит от ситуации. Кому что нравится. — А тебе что нравится? — Ммм? Говорить было уже совсем лень. Хотелось ухватиться за ниточку оргазма и тянуться к нему. — Я не люблю, когда сюсюкаются. Или осторожничают, — поделился Хан. Чан согласно промычал, чтобы показать, что он вообще слушает. Чтобы говорил Хан он почему-то, возможно впервые за эту ночь, был не против. — Люблю пожестче. И поболтать в процессе. Или чтобы меня заткнули. И, может, чтобы немного больно было. Но, знаешь, не сильно. И с кем-то, кому доверяешь. Чан снова замычал. На этот раз уже не очень понятно, зачем. Просто какой-то звук вырвался из него, дыхание подскочило, инстинктивно захотелось запрокинуть голову. Губы раскрылись, выпустили громкий звучный воздух, он в этот момент даже не думал ни о чем особо. Ситуация сама по себе достаточно впечатляющая, чтобы можно было ничего сверх нее не представлять. Абсолютно точно он не представлял Хана. Как его затыкают и, возможно, делают немного больно. Кто-то, кому он доверяет. Чан даже не удосужился поинтересоваться, девушка это должна быть или парень. И все-таки он кончил первый. Понимание этого ударило в лицо одновременно с тем, как в ладонь плеснуло горячим и липким. Сразу стало как-то неловко, как будто он слишком эгоистично думал только о себе и совсем забыл, как там Хан. Не смутил ли он его? Не был ли он слишком громким? Чан открыл глаза, и самое понятие «неловкость» приняло какой-то новый, дикий оборот. Потому что слегка повернув голову, он тут же увидел, очень близко, лицо Хана, смотрящее прямо на него. Он что, все это время… разглядывал его? — Теперь я точно видел тебя любым, — подтверждая его мысль, сказал Хан. Сразу вспомнилось, сколько всего они вместе пережили. Все слезы, истерики, всю ругань, и как пару раз даже до потасовки доходило. Отравление, сопли, как они спали друг на друге, и как не спали — тоже. Все ночи проведенные в студии, творческие прорывы и совместные артблоки. А теперь в их дружбе есть и вот такой опыт тоже. — Может это и странно, но я рад, что ты разрешил мне остаться. Извини, если что. — Не извиняйся. Я… — Чан не был уверен, что правильно сказать. В голове как на огромном барабане прокручивалось миллион слов, и все неправильные. Так что он выбрал нейтральное: — Я не против. Хан отвернулся обратно, замер. Только сейчас стало заметно, какой тот пунцово красный, и от этого наблюдения сердце вдруг наполнилось такой невероятной, удушающей любовью, какую сложно выдержать. — Ладно, — откашлялся Хан. — Наверное, будет странно, если я продолжу. Я имею в виду, что тебе вряд ли понравится просто сидеть и дожидаться меня, так что… Если тебе нужно помыть руки, иди. Или я пойду. Как скажешь. Порыв был странный и необъяснимый, но все, что они сегодня делали в этой студии, можно назвать этими словами, так что Чан поддался ему без лишних раздумий. Сел вполоборота, чтобы положить руку Хану на шею. Ту, которая чистая. Просто прижал туда ладонь: большой палец с одной стороны, четыре с другой. Обычный жест, который он делает постоянно. В конце концов, вся их жизнь довольно тактильная. Но конечно в нынешнем контексте это привычное действие показалось чем-то новым. Под пальцами быстро-быстро пульсировала бегущая где-то в глубине кровь. Чан чувствовал, как кожа идет мурашками, как встают дыбом, как от испуга, крошечные волоски в основании черепа. Чан сказал: — Останься. — Ох, ну, — теперь занервничал Хан. Разрешить себе злорадство от этого наблюдения было даже более приятно, чем пережитый только что оргазм. — Я не могу вот так, в тишине. — Точно. Ты любишь поболтать. Как я мог забыть. — Да, но я уже все, что мог, рассказал. Твоя очередь. — Что ты хочешь услышать? — Не знаю. Прояви фантазию… — Ты ужасно милый, когда смущаешься. Ты вообще всегда милый. С этого ракурса, из-за того, что Хан отвернулся, была видна только его круглая щека, немного зажмуренный глаз и алое ухо. Чан точно знал, что он ответит, поэтому сказал в унисон: — Работа такая. А потом потянулся к этому горящему уху пальцем и легонько провел по кромке, проверяя, действительно ли оно такое горячее, каким выглядит. Хан издал сложный звук. Чан решил продолжить: — Ты самый талантливый человек из всех, кого я знаю. — Я же сказал, что не люблю, когда сюсюкаются. — Может, я люблю? — Черт, — Хан то ли засмеялся, то ли задохнулся, коротко глянул назад, обжегся зрительным контактом, отвернулся обратно. — Я надеялся, тебе этого и в жизни хватает. — Я же сказал. Зависит от ситуации… Сжать руку было приятно. Шея под пальцами сопротивлялась, мышцы крепкие, напряженные толкнули в ответ, когда Хан подался назад затылком. В этом все еще не было ничего такого. Они постоянно разминали друг другу это место, вечно забитое от постоянной нагрузки. Пожалуй, ничего такого не было и в звуках, которые Хан уже совсем перестал сдерживать. Он всегда был отзывчивый на любые раздражители. Такой уж у него характер. Часть образа. — И как тебе эта ситуация? Мы никому не скажем, правда? — Если ты сам не разболтаешь. — А если разболтаю? — Кто же тебе поверит. Чан впился пальцами сильнее, продавил сопротивление, удержал на месте, как котенка за шкирку, наслаждаясь тем, как Хан в его хватке трепещет и пищит. Было совсем не странно, а очень даже понятно и просто — сохранить этот контакт, пока Хан не затихнет. Странность пришла после, когда Чан оторвал руку и увидел на ее месте красные пятна. Следы ногтей в тех местах, где он, кажется, слегка перестарался. Отвернувшись от этой картины, чтобы лишний раз ее не анализировать, он порылся в ящике в поиске салфеток и, не оборачиваясь, протянул пачку назад, поделился. — Ты хоть отдохнул? — спросил Хан. Чан был благодарен ему за его будничный спокойный тон. — Придумал, что делать с треком. Прям свежая идея посетила. Только не смейся. — Куда уж там, все серьезно… Метнусь за кофе, тебе взять? Сейчас вдвоем все быстро закончим, ты хоть с чистой совестью в Рим полетишь. Хан вернул на место кресло, стрельнул комком салфеток в мусорку, и уже только стоя в дверях, за секунду до того, как выйти в коридор, напоследок бросил: — Классно посидели, надо повторить.