Да здравствует новая жизнь!

Кончилась ночь, кончилась беда! Осталась радость навсегда! Чемодан давно собрал, Бочку меда в руки взял Братья, сестры, вся родня С нерпеньем ждут меня! (Otyken - Alaska) Полярный день был в самом разгаре — солнце то и дело выглядывало из-за пелены серых облаков и нещадно резало глаза. Филипп думал, что это с непривычки: за последнее время он слишком хорошо адаптировался к тусклому искусственному освещению, мигающим лампам и кромешной темноте кладовых. Холодный морской ветер — не спертая духота из запахов пыли, химикатов и кислого зловония тел инфицированных — обдувал лицо и оставлял на языке солоноватый привкус. С неба летели крупные хлопья снега. Филипп впервые так радовался тому, что зимы в Лондоне относительно теплые, потому что точно знал — его еще долго будет тошнить от вида ослепительно-белых сугробов и звука скорбных завываний метели. Он до сих пор не верил, что это произошло. Что он все же добрался до Амабель. Что с горем пополам и еле отбившись от кучи инфицированных, они нашли аварийный выход из Мануика. Что им не пришлось скитаться по ледяной пустыне и встречать медленную смерть от обморожения, потому что вблизи проходил датский рыболовный траулер, на котором нашлись теплая еда и жилые каюты, в одной из которых сейчас и спит Амабель. Что экипаж вошел в их бедственное положение и решил всем миром скинуться им на билеты до Лондона со всеми пересадками. Ну и в конце концов — что его документы только чудом не потерялись где-то на задворках Мануика. Ему определенно было грех жаловаться — с его стороны это было бы переходящей все границы наглостью, но и в этой бочке меда нашлась своя ложка дегтя. Во всей этой ситуации была одна, мягко говоря, презабавнейшая деталь, которую — вернее, которого — никак нельзя было сбросить со счетов. Разве что сам когда-нибудь отстанет. Но это маловероятно. — Ты же понимаешь, что они вас в покое не оставят? — Поинтересовался Кларенс, облокотившись о борт судна. В его пальцах была зажата сигарета, которой он успел разжиться где-то среди экипажа. Филиппа почти не удивляло то, что бывший осколок роя Туурнгайт только-только заполучил в свое пользование человеческое тело — и тут же принялся обзаводиться вредными привычками. Скорее… Он даже ожидал от него каких-то подобных выкрутасов. Да и сам Филипп, если честно и откровенно, потихоньку начал подумывать о том, чтобы начать курить — после всего пережитого он имеет полное право. — Кто не оставит? — Переспросил он, устало глядя вниз на то, как темно-синие волны лениво расходятся от движения корабля. — Мартышка, ты что, с луны свалился? Древние, конечно же! Думаешь, они не пронюхают, что ты ворвался на их станцию без приглашения и вовсю там хозяйничал? А твоя подружка вообще числится у них в сотрудниках! У них точно появится к вам, так скажем, парочка вопросиков… — А себя-то ты и позабыл. Тебе не приходило в голову, что разумный вирус, у которого появилось физическое воплощение — это первый кандидат на опыты? — Э, нет, дружище. — Кларенс покачал указательным пальцем. — Я-то обязательно куда-нибудь сбегу. Скажем, на эту, как ее там… На Аляску. Как, еще раз, называется самый северный город Америки? — Барроу. — Ну вот туда и смотаюсь — ни во веки веков не отыщут! Хотя, если по-серьезному… Кларенс резко обнял Филиппа за плечо, чуть не стряхнув пепел от сигареты ему на пуховик. — Если по-серьезному — никуда я от вас не денусь. Куда ж вы, горемычные мои, и без старины Кларенса? Назвался ангелом-хранителем — так и буду им до конца. Пусть Древние только попробуют к вам сунуться — я им покажу, где раки зимуют! Филипп вздохнул. — Какая прелесть. Сейчас расплачусь от умиления. Тело, в котором оказался бывший вирус… Подходило ему идеально. Филиппу казалось, что иначе Кларенс выглядеть и не мог. Взъерошенные темно-русые волосы, отдаленно похожие на когти тонкие пальцы, орлиный нос и узковатые глаза, по которым было видно сразу — их обладатель ежесекундно затевает какую-то подлость. Глаза-то и были самой выразительной деталью в новом облике Кларенса — угольно-чёрные склеры с красными радужками, от которых уже успела шарахнуться парочка матросов, в толпе точно не проглядишь. Рано или поздно придется объяснить ему, что в цивилизованном мире он не сможет выйти на улицу без темных очков даже чтобы выбросить мусор. Вот что прикажете с ним делать? Везти с собой в Лондон в чемодане? Жилье он себе точно не найдет, и придется пустить его к себе. Филипп представил себе Кларенса, по-хозяйски развалившегося на его диване перед телевизором с пачкой чипсов под рукой, и его передернуло. Когда-нибудь, но все же заставить его съехать — а на какие шиши? Не пристраивать же к себе в университет даже на какую-нибудь незначительную должность. Кларенс-секретарь декана — аж звучит смешно. Отпустить на вольные хлеба, как только они прибудут в Нуук? А где гарантия, что он, оставшись без присмотра, ничего не отчебучит? Преподать ему урок-другой вменяемого существования в человеческом социуме? Лишь бы только не артачился и не пропускал все объяснения мимо ушей. А то ж с него станется. — Знаешь, я все еще слегка надеюсь, что ты — просто коллективная галлюцинация. — Че-е-его-о-о-о?! — Возмущенно взвыл Кларенс. — Да ты… Да меня никто еще так не оскорблял! Какая я тебе галлюцинация?! Как там говорил Пиноккио… Я настоящий мальчик! Самый ни на что есть всамделишный! — Он сунул под нос Филиппу свободную от сигареты ладонь. — На! На! На! Потрогай и убедись, и больше не пори такую околесицу! Галлюцинация!… Скажешь тоже!… — Да понял я, понял, только не психуй. — Филипп аккуратно отвел руку бывшего вируса. Кларенс, тем временем, затушил отгоревший бычок о железный борт судна и прицельным выпадом кинул его прямо в воду. — Хоба! Филипп показательно наклонил голову и поднял вверх бровь. — Что? — Искренне удивился бывший вирус. — Фильтр, если я не ошибаюсь, вообще чуть ли не органика, так что разложится как миленький. Да и к тому же… Вы, мартышки, ежедневно гадите в Мать-Природу всем скопом — один окурок погоды точно не сделает! — Вообще-то, ты теперь тоже мартышка. — Тактично заметил Филипп. — И если ты не хочешь нажить себе проблемы в нашем мартышечном обществе — тебе придется вести себя прилично. Так что начинай-ка ты учиться хорошим манерам. — Зануда. — Буркнул Кларенс. — Ладно, чего уж там, раз других вариантов нет… Вы, мартышки, вообще народ крайне парадоксальный — такие интересные, но таки-и-и-е скучные… Навесили на себя кучу правил и давай притворяться, что уже давно не эти… Как они называются… Австрало что-то там… — Австралопитеки. — Вот! — Кларенс поднял вверх указательный палец. — Играетесь в цивилизованное общество, а на уровне рептильного мозга — все те же пещерные люди. Или ты не помнишь, что я был в твоих мозгах? Я в твоем подсознании видел тако-о-ое!… — Вот именно потому, что подсознательно мы ребята так себе — мы и придумали себе свод правил, чтобы не переубивать друг друга за считанные секунды. — Пояснил Филипп. — И уж коль скоро тебе так приспичило стать одним из нас — будь любезен по этим правилам играть. Назад-то ты уже не повернешь. — Ну… Справедливо. Наверное. — Бывший вирус пожал плечами и тут же театрально раскинул руки в стороны, запрокинув голову. — Эй, мартышки! Слышите меня?! Я теперь один из вас! И я иду к вам! Встречайте меня! И желательно с конфетти и шампанским! Да здравствует новая жизнь! Да здравствую новый я!… Филипп закатил глаза. — Ты к кому сейчас обращаешься? До берега отсюда километра два, а до ближайшего населенного пункта и того больше. Кларенс цокнул языком. — Зануда. Как я и говорил.

***

Амабель все еще спала, и Филипп не мог отказать себе в искушении залюбоваться мягкими чертами ее лица — их не портили даже залегшие под глазами фиолетовые синяки. В рыжих волосах, спадающих на лоб (ему очень хотелось коснуться их и аккуратно убрать за ухо), затесалось несколько седых прядей. Интересно, будут ли у него такие же? Да как пить дать. Кстати, ему не мешало бы побриться — когда он дотрагивался до своих щек, ему казалось, что он прикасается к крупнозернистой наждачке. Он перевел взгляд на ее тонкие губы — и его уши, кажется, стыдливо загорелись пунцовым. Казалось бы, чего такого? Она первая обещала ему тот поцелуй, да и обстоятельства располагали к тому, чтобы, встретив первого за долгое время живого и теплого человека, как минимум броситься к нему на шею и начать кружить его по комнате, но… Когда он вообще в последний раз целовался? Ему пришлось бы нехило так напрячь мозги, пожелай бы он вспомнить точные датировки. А такого, чтобы целоваться при посторонних, он вообще не припоминал — ведь в тот долгожданный момент в паре метров от них стоял Кларенс, который сложил руки на груди и начал выжидающе насвистывать. Ну, хоть сдержал обещание — не подглядывал, и на том спасибо. Легок на помине, кстати. — Ты в курсе, что стал похож на спелый помидор? — Изрек бывший вирус, располагаясь на кровати. Его пуховик кое-как висел на крючке, штаны сиротливо валялись в углу, а снять водолазку, утепленные кальсоны и носки он вообще не удосужился. — Завались. — Господи ж ты Боже мой! — Кларенс всплеснул руками, Филипп сердито шикнул на него, и он продолжил уже шепотом. — В чем проблема просто признать — «да, я по уши втюрился в эту девчонку, я надеюсь, что мы поженимся и у нас будет много маленьких мартышат»?. Как будто все вокруг слепоглухонемые и ничего не соображают! Тоже мне тайна за семью замками… — Это — не твоего ума дело. — Процедил Филипп сквозь зубы. — Думал бы лучше о том, как тебе долететь с нами до Лондона без документов и билета. — Успеется. — Махнул рукой Кларенс. — И ах да… Он скинул с себя одеяло, подошел к Филиппу и прошептал ему на ухо: — Если все же будете играть свадьбу — только попробуйте меня не пригласить. Филипп покачал головой. — Какая ж свадьба да и без тебя?… Только драку за букет невесты не устраивай. — Ничего не могу обещать!… Филипп нервно смял ткань брюк кулаками. Веселье, очевидно, только начиналось.