и нет ему конца

«куда пропал?»

над головой мешают холодный металл с забытой киноплёнкой.  кисель получается грязноватый и невкусный. зато очень гостеприимный: приговоренные к казни высотки исчезают в зеленоватой дымке. вид настолько стар и привычен, настолько заученно умыт в закате, что ацуши кажется, будто он с этим местом больше десятка лет рука об руку. будто ему совсем не девятнадцать, а все сто девятнадцать. будто он может предсказать, какой из разноцветных доков проглотил сегодня солнце и на каком перекрестке сейчас случится авария. будто у него к этому городу серьезные намерения. мерещится даже, что внутри расправляется все срезанное и сломанное, оперённое, то, что в нем было убито уж очень давно. а теперь, вот, отросло вновь. голова кружится от разреженности воздуха и от чьего-то одеколона. он прирос к этому месту больше, чем мог бы когда-то подумать. накаджима криминальный город знает на-и-зусть. и крышу эту – тоже. и шаги с лестницы уловил, еще когда те отдавались вибрацией на жалком шестом этаже, невыразимо далеко отсюда. тянет воздух глубже, почти насильно заталкивая в нос этот запах соли и кондиционера. портовой сырости. усмехается, учуяв примесь облегчения, когда скрипит дверь. смакует прервавшийся вздох, едва ли скрытый. – опять ты здесь. швыряет слова грубо, зло шаркает по битому стеклу, оставшемуся с прошлого раза. можно было бы подумать, что это следы стычки. на самом деле, ацуши не может удержать в руках бутылку лимонада и вообще он «вонючий пес агентства», который занимает «чужую территорию». – нигде не подписано. – это здание целиком – собственность мафии. – можно так на любой небоскреб в этом городе указать и сказать то же самое, но это же не проверить.  – моего слова тебе должно быть достаточно. у ацуши блестят по-кошачьи мармеладные зрачки. прилипают к черному плащу и растекаются, когда акутагава перетягивает на себя его взгляд. хмурит редкие брови. поводит плечами. птицы летят высоко, выше столбов, крыш и стекла серого неба. хотят его разбить и добавить новых осколков к тем, что остались. может, смеются над двумя вросшими в бетон фигурками, между которыми почему-то не километры горечи напополам с жаждой лить кровь, как пристало, а всего пять шажков расстояния, терпения – и того меньше. ацуши думает. не ломает извилины и не грызёт сканворд, как акутагава. ложится спать, припоминая лишь пластмассовые ногти и вьющиеся от влажности волосы, покупает летом не персики, а инжир. на совместных заданиях не предостерегает от увечий и не «прикрывает» даже – делает пленником клыкастой пасти неверного, пробившего броню расемона. вопреки приказу делает. скидывает с двадцать девятого этажа страх, а с сорок седьмого – сомнения. – как дела у босса мори? рюноске не заметил, в какой момент тигр прекратил мямлить и источать запах жертвы.  нужно поразмышлять на досуге, куда вся внимательность испарилась и в силах ли он собрать конденсат. – не переживай. ничего не изменилось с тех пор, как ты в прошлый раз спрашивал. уязвляет. по крайней мере, силится. горло хрипит. воспаленное ли, сорванное.  зверю хочется разодрать его на тоненькие кусочки пазла. ацуши хочется залить в него микстуру и отогреть хоть чем-нибудь. – никогда. «не подпускай тигра близко, ты не силён в ближнем бою. твоя способность не может маневрировать в таком узком пространстве. твое тело физически слабо». заасфальтированная злоба похоронена тут же, где-то за кирпичными карнизами и блоковыми стенами. когда-то на этой крыше «бешеный пес мафии» расквасил ему челюсть. когда-то на этой крыше «щенок агенства» разодрал ему живот, плечи, спину. на этой крыше – или на одной из миллиона других точно таких же. пестрящих мусором. обезглавленных сумерками. принадлежащих мафии. кто ж проверит? – твоего слова для меня и вправду достаточно. акутагава поводит головой, вытряхивая из нее надоедливую снег-пыльцу, которая осадком покрывает череп после каждой ненавистной встречи. жалит плоские кости, вгрызается в мозг. он уже устал эту невыносимую думу проносить сквозь дни, недели, месяцы. они никогда не говорят напрямую. «как дела у босса?» произнести явно легче и безопаснее, чем неказисто раскрыть интерес убогим «как ты?». ацуши нарушает и это. привыкший к правилам и приказам рюноске захлебывается воздухом, уловив тихое: – как ты себя чувствуешь, акутагава?.. его ненависть, сочившаяся из всех незаживших ран, скапливалась кроваво-черными ошметками, мешавшими дышать. горло раздирало, и он в бессилии перед самим собой выкашливал темнеющие сгустки. тигр чувствует, как нагревается чужая озлобленность. тут же приказывает. – не выгоняй меня. хотя впору было жалобно просить. никто не предупреждал, что теперь будет так тяжело. акутагава нашаривает в кармане платок и сжимает по привычке. – тогда помалкивай. ацуши вытягивает ноги, смешно сводя стопы. но кашлять не тянет. он вновь дергает головой. мозгу грозят заморозки, если он не унесется подальше отсюда. слова ацуши травят его беспрерывно. врастают в сосуды.

неба можно коснуться.

в этом желании забраться повыше, обозревать так далеко, насколько позволяют стеклянные шарики, застрявшие в глазницах, они слишком хорошо понимают друг друга. корабли слепо тычатся у берега, швартуясь. сегодня мафия забирает свою партию холодного. а завтра черные ящерицы наказывают «людоедов», новую подпольную группировку, в последнее время активно орудующую в западных районах.  он бы отправился на задание в одиночку, перебив всех.

иногда шептались, что акутагава – вовсе не человек. 

– много разбоев в последнее время, – серебро ресниц отражает мелкий блик. – разбираемся. не человек – 

кукла. 

шарнирная. потрескавшаяся. оставленная хозяином.  такой не поиграешь. – убьешь их? – зрачок заостряется. луч из ресниц выпрыгивает и пропадает.  – нет, – чужой блик занозой впивается акутагаве в роговицу.

иногда казалось, что ацуши не брезгует невзрачными игрушками.

у рюноске твердая вера в то, что у накаджимы нет вкуса. со-вер-шен-но. – молодец, не провалил мое задание. а у накаджимы пристальный взгляд. – хватит. на этой крыше – или на множестве других – зверь ранил, разрезал, разорвал пластиковое тело. скрутил шарниры.  на этой крыше – или на сотне других – расемон нашинковал свою сущую ненависть на конфетти. это было так, это было точно-точно, здесь или в другом месте. но на ацуши ни следа - чистое полотно, без отметин и клякс. на рюноске - летопись побоев, разгневанная гордость и сломленное «что дальше?». никто не замечает выведенный из строя механизм. никто, кроме него самого. и а-цу-ши. – ты был бы ко мне более благосклонен в одной из возможных реальностей, если представить, что в нашей жизни что-то – хоть что-то – сложилось иначе?  тишина наступает на кадык и признает лишь правду. давит на откровенность. хочет потешить себя. акутагаве не нравятся вопросы. ему вообще мало что нравится. он снова зыркает на человека-тигра. убогая челка. «разве сейчас я не благосклонен к тебе?» – чем ты маешься, тигр? смешок сбегает по излому губ. оттолкнувшись от резкого края, падает вниз. шмякается об асфальт. рюноске едва не бросается следом.  – я знал, что ты не ответишь. беспечность сужается до крошки. кофейная пыль повисает на вьющейся близ лба пряди. – тебе не надоедает? – м? – парень стачивает зоркость о шпиль телевышки и сиреневым всполохом стреляет. туда, где акутагава остервенело прячет что-то,  съедающее его день за днём.  – хватит преследовать меня, тигр. накаджима отталкивается ладонями, выпрямляясь. всезнающе скалится. а он давно все понял. не по онемевшей ненависти, не по осторожному взгляду из-за челки. – акутагава… даже не по ленте расемона, временами скользящей близко-близко, как будто охраняющей. тоскующей. – это же ты вечно находишь меня, как бы высоко я ни забрался. нет. крыть нечем.  внутри рюноске происходит крошечный коллапс. маленький поезд сходит с рельсов и опрокидывает всё дышашее-живущее в мутную воду.  голова кружится. – не хочу ничего слушать. – а я всё таки кое-что скажу. хрустит. стекло от крушения поезда. или от проткнутого насквозь неба. или стекло, что в кукольных глазах. может, стекло-иней, которым покрыто горло и всё, что его ниже. рука колется от того, как хочет прикоснуться. ацуши шагает раз, два, три, унимая мурашки в ней. выжидает четыре хриплых вздоха, не слышит ни одного проклятия.  шагает еще раз-два. плащ колышется на ветру, впитывая аромат зубастой дерзости. расемон дремлет, купаясь в непривычном тепле. акутагава этой честностью побеждён. его кроет по-хреновому, хуже не придумать. ацуши плотнее сдавливает ладонями фарфоровые лопатки, плечи. наугад тычет носом в скулу или щеку.  – пожалуйста, не давай себе мерзнуть.  кожу разъедает там, где ее тревожит горячий воздух, звериное дыхание. кажется, выливают кислоту. у акутагавы слабое здоровье и того слабее тело. он так давно хотел. смотрел издалека на волосы, на локти. на ладони в черных перчатках. на лодыжки, на острый подбородок. на ресницы-льдинки. «не подпускай тигра близко, ты не совладаешь». съедал его голос, считал взгляды. акутагава проигрывает так безоговорочно и слепо.  впервые, один-единственный раз поражение не приносит ему ни одного шрама. ацуши хмыкает, чувствуя хрустальные пальцы на вымазанном грязью хлопке.  кто-то бы тривиально сказал: «не верится». а он бы по-детски подтвердил: «не верю, но хочу».  оглядываться в поисках истории нет смысла. они уничтожают все, к чему прикасаются.  они разбивают бутылки одну за другой и растирают меж пальцев остатки. нужно трезветь – не получается.  ацуши запихивает себе осколки тумана в глаза, шинкует закат и проглатывает солнце, и рюноске не понимает, почему ему достаточно лишь этого.  смута уплотняется, тяжелеет, стекаясь к кончикам пальцев. возможно, чуть задевает нервные и выжигает половину ощущений. даже так нелегко. руки акутагавы ползут под рукава рубашки. прирастают к предплечьям.  – сам никогда не одеваешься, смеешь мне советы раздавать? хмыкнув, тянет за пояс плаща: – тигр не дает мне почувствовать холод. распахивает полы – стылый воздух тут же слизывает заносчивость с впалого живота. берет дрожь. – нет нужды указывать на мои слабости. – угрожающе хмурится, хотя и не скалится, – я сам знаю. – про мерзлявость? мысли-снежинки с разбега врезаются в теменную. фантомно ощущается коммоция. сотрясение-вымирание «про тебя». раздражение щекочет ноздри. застревает между зубов. он сдирает подтяжки и лезет под рубашку на спине, мща за насмешку. царапается дикостью, скребёт сумасбродностью. ацуши прижимает теснее, ожогом отпечатывая дыхание. сопит под челюсть. можно было бы его сцапать. с кожи сходит ледниковая плёнка.  «что я сейчас делаю?». разваливается на исшарканные постулаты здравомыслие. давно пора была запускать обратный. два-раз. «сдавай крепость, рюноске». стойкость в общем до последней клетки поражена малокровием. – ацуши. бессмысленно стараться. ничего не попишешь – сам виноват, так глупо подставлялся. рычать хочется, но даже прищуриться невмоготу. постгеморрагическая анемия. причина – тигр превысил объем выпиваемой крови.  только и остается, что руки греть. три-два-раз. – вот и всё, – говорит то ли внутренне, то ли вслух. мелкий опережает. или на лету подхватывает, словно во время миссии, которая одна на двоих. считывает невесть что, взгляд или пульс недобитой робости. надо раздавить ее, как шестиногую букашку. неизбывная откровенность, привычная им, красится в новый. акутагаве мерещется, будто она выбрала пурпурный. по крайней мере, такого цвета у него ледяные узоры под веками.  а у ацуши губы  и того  темнее. колебания тектонических отдаются прямиком на семьдесят четвертый. может, это неправда, и у него просто ноги ходуном. в таком случае, придется убить пацана, чтобы не болтал лишнего. акутагава хрустальный. ацуши прекращает сухое давление и рискует дотронуться острием языка. хрусталь трескается. импульс опережает понимание – на автомате приоткрывается рот. где-то рядом выходит из-под контроля расемон. акутагава смазанно цепляет острые резцы и наблюдает, как смоляными лентами оплетает тщедушное тело. ацуши не реагирует: только ведет рукой вверх, цепляясь за затылок.  напускная неприязнь бьётся в агонии. рюноске бьется за право еще раз коснуться потресканных губ. видимо, ацуши наконец достигает цели: у старшего крошево студёных хлопьев-страшилок высыпается из ушных раковин. сваливается у ног ковром. на самом деле, он не переносит ужастики, но почему-то жмется плотнее. пересматривает приоритеты. хоррор из ацуши вышел бы отменный. расемон обвивается вокруг шеи. мелкий подставляется. акутагава выдавливает насмешку: – не боишься лишиться головы? и улыбается еще шире, когда кошачий коготь ведет вдоль подбородка. под челюстью укалывает, вызывает мурашки. они фишки друг друга уже изучили вдоль и поперек. даже неинтересно порой. – а сам? ацуши очень соблазнительный. в шёпоте, в спущенном галстуке, в тихом рыке на придыхании, в властной хватке на талии, в больно кусающих зубах. в ясности глаз. в смелости говорить о себе и про них – не таясь. в обнаженной честности. они не друзья - никогда ими не были. – я не лишусь ее раньше тебя, будь уверен. рюноске ухмыляется. – самонадеянно. – не сказал бы. они не враги. 

они и того хуже.

– ты ходишь по краю. – но ты вместе со мной. мешанина из чувств давит на солнечное сплетение. рискует сквозь кор прорваться. – а ты не цепляйся за меня, – старший стреляет глазами на запутанные в его рубашке руки. ацуши в долгу не остаётся – показательно выставляет на обозрение лодыжку, полностью оплетенную ожившей способностью.  – а сам? у куклы глаза становятся блестящими-блестящими. почти неправда – настоящими. тупик пахнет привычкой. накаджима загоняет его в безвыходность со сноровкой будды.  ацуши не невинный. кто этого не понимает - последний дурак.  и хоть глупцов на этой крыше нет, акутагава чувствует: сыграли в хитрую игру. обманули. – что тебе от меня нужно, тигр? ожидание включает варианты развития событий: смешливый взгляд, лишенное юмора продолжение, удар в болевую, участие совести, тайное послание от директора или увиливание от ответа. не попадает ни одно. – ничего. вечер растворяется, как только последная пылинка испачканного бензином смога погибает в кармане плаща. йокогама срастается с буднями, утопает в канализационных пещерах и поблёскивает на солнце. акутагава продолжает метаться. мусолит прошлое, что ему несвойственно. неблагодарно расшибает череп о свалку мыслей. теребит губу. что значит «ничего»? гин задумчиво оглядывает, но вопросы оставляет при себе. золото, а не девушка. хироцу пропускает вперед на собрании и спрашивает о самочувствии. видимо, ебало у него кирпичное. а кладка выстраивается в волшебное: «сраный тигр». ни дня без компостирования мозга. у акутагавы после игр в угадайку полезного месива хватит на три плантации.  что за?.. – чёрт! на работе хигучи дёргается в своем кресле. дома сестра стреляет из-под ресниц. терпение кончается. тигр. и в следующий раз, когда доводится взбегать по служебной лестнице уже не на семьдесят четвертой, но на пятьдесят второй, он не старается сдержать наплыв сбитого дыхания: прокашливается вслух, распугивая облака. набрасывается нетерпеливо, смертельно: – что еще значит это твое «ничего»? человек не ведет ухом: продолжает пялиться на залив. море сегодня пахнет инжиром – утопает в чьей-то второй положительной.  солнце – малина.  у йокогамы оскал. на нетвердых ногах получается сделать четыре, пять шагов, да потом приходится так и замереть: молчание выдавливает все силы. он встает на пыльный бетон. ждет. в зеркальных оконных теряются отблески, штук десять. на одиннадцатом ацуши обращает к нему глаза.  – уже соскучился, акутагава? внутри поднимается раздражение. «ничего». это пустое «ничего». за равнодушие рюноске готов душить, рвать и штопать по оторванному. только чтобы раскроить снова. – я убью тебя. – время еще не пришло.  спесь сыпится у ног песочными пирамидами. на ацуши смотреть противно – слепит. зрачками-фонариками и мелкой улыбкой. самодовольный кретин. когда таким стал? – не тебе решать. мигает уверенностью и легким превосходством. поджилки трясутся от раздражения. – а кому? кулак сжимается на выбеленной рубашке. появляется кратер-вмятина. акутагава не замечает, как преодолевает жалкое расстояние прыжком. тигр обвивает ладонь своими. подносит к губам. целует. акутагава подается вперед, сталкиваясь зубами-резцами, языком. младший укладывает ладони под плащом, греется. растворимым довольством оседает в кольце рук, не сбегает. расслабляет насупленные плечи. рюноске больше не сомневается: – нам.

«ничего».

понимает. накаджиме не о чем просить.

«ничего», потому что он и так отдал тигру всё, что у него было.