Как перестать беспокоиться и полюбить Демона?

Тоскливый осенний день. Холодный ветер забирается под свитшот и касается своими невидимыми руками тëплого тела неожиданно резко, как удар током от прикосновения к чему-то металлическому. Воздух не просто прохладный - он сырой и колючий, он впивается в кожу и заставляет ëжиться, даже если ты только вышел из апартаментов. Кажется, что этот холод проникает глубже одежды, прямо в кости, и выгнать его оттуда невозможно. Всë вокруг погружается в серость. Листья уже не горят, а превращаются в мокрую, бурую кашу под ногами, пахнущую гнилью и тоской. Деревья – голые, скрюченные, чëрные силуэты на фоне вечно низкого, свинцового неба. Солнце? Оно если и появляется, то бледное, безжизненное пятно, которое не греет, а лишь подчëркивает унылость пейзажа. Светает поздно, темнеет рано – как будто кто-то украл все яркие краски и половину дня. Давит. Давит все это. Давит необходимость тащиться в школу в промозглом сумраке, когда еще вчера ты мог спать до полудня. Давит мрак за окнами класса, который наступает уже к ужину. Давит сырость в коридорах и спертый воздух в натопленных, но все равно холодных классах. Давят лужи – грязные, бесконечные зеркала, отражающие только серость сверху и уныние снизу. По ним приходится перепрыгивать или шлëпать, чувствуя, как ледяная влага просачивается сквозь джинсовые кроссовки. Все замедляется и затихает, но не мирно, а угрожающе. Шорох мокрых листьев под ногами – не романтичный, а тоскливый. Ветер воет в проводах жалобные ноты, напоминающие о приближении зимы и долгих месяцев темноты. Даже люди кажутся серыми и поникшими, спешащими укрыться от этого всепроникающего холода и сырости. Летняя свобода и легкость кажутся сном, а реальность – это бесконечный цикл: школа-дом под аккомпанемент дождя по крыше. Соцсети? Там еще теплится остаток лета в моих фотографиях с друзьями, но это лишь усиливает чувство "раздвоения". Я здесь, в серой промозглости, а тот я где-то там – в тепле, свете, веселье. И от этого печаль ощущается острее, а стены комнаты – теснее. И вот здесь, в маленьком домике на дереве, мир сократился до этих четырëх стен из обветшалых досок. Они, из которых также был сделан пол, в свою очередь, тихо, по-домашнему скрипели под натиском спин. Мы с Ларри лежали плечом к плечу в тени домика на дереве, пахнущего пылью, сигаретным дымом (Ларри прячет именно здесь свои сигареты и выкуривает их, спрятавшись от взора мамы) и древесиной. Сквозь щели в стенах пробивались лучики заходящего солнца, пылинки танцевали в их золотистом свете. Воздух был тëплый, густой от дыхания. Наши ноги переплетались под грубым пледом, который вечно пахнет стиральным порошком Лизы. Моя голова покоилась на плече Ларри, чувствуя отдалëнный ритм его сердца. Тишина вокруг стала не пустой, а наполненной: шелестом листьев, скрипом половиц и нашим собственным, синхронным дыханием. --- "Ты расстался с Трэвисом, Сал?" - шепчет Ларри тихо и осторожно, не желая прерывать хрупкое молчание. "Нет, не расстался...", - я начал теребить руками край своего излюбленного, чëрного свитшота и постукивать пальцем по своему протезу, который лежал неподалëку. "Почему, Салли?", - Ларри повернулся и сказал мне, встав на локти: "Почему ты встречаешься с этим уëбком?". "Это сложно объяснить, если честно." - я не мог объяснить ничего. Слова застревали в горле, как заварка в чае. Я хотел так много сказать, касаемо отношений с Трэвисом, но, чëрт возьми... Надо ли? "Ты серьëзно, чувак? Ты мне говорил вещи более невероятные, чем то, что ты возможно скажешь. Мой отец, культ... Я пойму и услышу тебя, Салли." - Ларри, как всегда, стоял на своëм, но с заботой обо мне. Трэвис никогда таким не был - он стоял на своëм, ранив меня каждым словом, а после, успокоившись, вылизывал мои раны, как кот. Я уже смирился с тем, что встречался с сыном того, кого я ненавижу. Мы ведь не отвечаем за поступки своих родителей и не обязаны. Днëм Трэвис носился со своими друзьями и изредка подначивал меня шутками а-ля: "Сегодня ты выглядишь ужаснее, чем обычно. Поменял протез на более убогий?". Мне всегда хотелось подойти к Трэвису, обнять его за талию, отогнать залипших на него девушек и вдарить лица его друзей об стенку, чтобы они не видели, как щëки Трэвиса начинают мягко краснеть. Чтобы потом, когда никто не видит, Трэвис шепнул мне тëплое: "Идиот". Однако, такого никогда не было и этот культист стеснялся меня, моих друзей и одного моего имени, словно подойти прилюдно ко мне - сущий грех. И только по вечерам, когда мой отец задерживался допоздна в офисе, Трэвис приходил ко мне в апартаменты и мы вместе о(б)суждали его отца, играли на гитаре и в видеоигры на моей приставке. Он целовал меня в протез, пока я забывал, как дышать. "В последнее время...", - говорю я Ларри слегка скомканно, - "... Трэвис всë больше и больше считает меня поехавшим ублюдком. Он не верит мне и раздражается с моих "выходок"". "Так ответь на вопрос: почему ты его не бросишь?" - Ларри уселся на плед, поглядывая на меня своими янтарными глазами. "Не знаю, мне жаль его. Он... Хороший внутри человек, но Трэвиса сдерживает его отец". "Ты не можешь бросить его из жалости, а он не может вести себя, как адекватный человек, из-за личных заëбов и своего отца... Да уж.", - Ларри потянулся к своей сумке, но я ему сказал, догадываясь: "Сигареты в сундуке, в кармане кожанки". Ларри постоянно забывает, где находятся его сигареты, да и вообще он забывает очень многое. Рассказывает одни и те же шутки по пару раз и меня это, порой, веселит даже больше, чем его шутка. "А, точно, я совсем забыл...", - Ларри поджигает сигарету, задумчиво втягивая табачный дым и поглядывая, как она медленно тлеет в его руках. "...Что ты будешь делать с Трэвисом?", спросил Ларри после затяжки, пока я смотрю на деревянный потолок слегка потерянно. "Знаешь, я... Назначу ему встречу и брошу его. У нас не было будущего с самого начала, но попробовать, конечно, стоило.", - мне одновременно тяжело и легко говорить эти слова. Казалось бы, это что-то само собой разумеющееся, простая истина наших сумбурных отношений, но и каждое слово внутри ощущается, как жгучий порез по телу. Ларри удовлетворëнно кивнул. "Дело говоришь, Сал", - протянул Ларри, мягко откашливаясь после продолжительных затяжек. Ларри всегда был человеком "философом", и в плане жизни, любви, поиска пути относился философски, творчески. Но, как по-блядски бывает, металлист никогда не применял свои же советы и со стороны казалось, будто Ларри бесполезно прожигает жизнь, опускается на дно саморазрушения и самокопания. К сожалению, или к счастью, я никогда таким не был. Хотя... Часто задумывался о новых способах расслабиться и помногу раз посматривал, как Ларри с упоением курит травку, или эти долбаные сигареты. Но не хочется стать рабом ещë одной зависимости, которая полностью подчинит твой разум. У меня уже есть несколько - мои таблетки от бессонницы и ещë некоторые, которые мне прописал врач. Как друг, я часто ругаю Ларри за его плохие привычки, видя его кашляющим или обдолбанным. А с другой стороны... В этом нет никакого смысла. Все люди травятся по-разному и самое главное, чтобы люди смогли позволить себе этот "кайф" финансово. Мы умираем больными и старыми, так что сейчас не важно, что ты делаешь с собой, если ты молод. Мои мысли заводят меня вновь в дебри, пока мы лежим с Ларри в тишине. Каждый думает о своëм, но вместе это действо переплетается в красивую, витиеватую картину мыслей. И если бы я мог быть телепатом, то, возможно, мы бы думали об одном и том же. Завтра нам снова в школу, снова осень, снова Трэвис, снова культ и призраки... А пока мне настолько хорошо, что даже они не сумеют испортить этот прекрасный момент - смешения пустоты и наполненности. Ларри поднимается с пледа и начинает расхаживать по домику, скрипя половицами - перебирает старые вещи отца, свои рисунки и холсты. "Сегодня мы с Эш договаривались на шесть часов вечера у апартаментов. Помнишь?", - Ларри обернулся, посмотрев на меня внимательным взглядом, - "Давай мы сходим в наше кафе?". "Шикарная идея, бро. Я помню о встрече". Ларри всегда меня поражал тем, каким иногда упëртым и одновременно ненавязчивым он был. Всегда соскользнëт с острых тем, если они доставляют сильную тревогу. Наше кафе... Помню, как Эшли подрабатывала в кафе официанткой и мы часто к ней захаживали, чтобы проведать и спасти еë от скуки, когда клиентов нет. Тогда, после подработки, Эш купила себе охрененный мольберт и б/ушный мотоцикл. Эти двое (Эш и Ларри) визжали от восторга, когда рисовали на том мольберте, а я смотрел на них со стороны и чувствовал необъяснимое тепло, которое как густая патока, обволакивало всë моë существо. Эти хорошие воспоминания, которые у меня сохранились, стали моей опорой и стимулом двигаться дальше, держаться за жизнь, сохранить в себе нечто важное и ценное, чему я так ещë и не нашëл название. Резкий смех. Ларри показывает полароидную фотку Пыха в костюме пончика на Хеллоуин. Я заливисто хохочу и мысленно посылаю Трэвиса к чëрту.