Правила приличия для предателей

Пригородный дом Уэлрэйвинов не был самым громким в этот тёплый и безмятежный вечер, скорее он был тем необходимым уютом, случайно сложившимся из-за срочного отъезда Марты по неозвученным делам и оказавшимся необходимым для семьи, оправляющейся от смерти Эвана — сына, отца и доброго друга. Впрочем, у вдовы и правда был веский повод исчезнуть, зловещий, но очень личный: некто по имени Николай Шиллер. Что поделать... Даже образцовой домохозяйке иногда приходится вспоминать, чья она дочь. В гостиной, где находился диван и плазменный телевизор, проводили время почти все присутствующие члены семьи — Борис, Натали, Габриэл, присматривающая за ними бабушка Елена и приехавший неожиданно Алексей. Кто это? Средний ребёнок Андрея Петрова, однако в данный момент он был обычным дядей, играющим с племянниками, кои не видели его слишком давно, чтобы задавать вопросы. Им не терпелось поделиться с ним своей жизнью, а как он будет распоряжаться своей — другой вопрос. Смех доносился исключительно из гостиной, так как на кухне разворачивался дикий срач, и Кэт не знала, какая ебучая оса ужалила в жопу её прежде мирного мужа, которого отделяло от лежания на кухонном островке только невынюханный грамм приличия и факт того, что носки не менял с утра. Сегодня без стриптиза, короче, под тоскливую музыку. Джей до боли в голове напоминал ей бедную собачку, кою ты, тупой, не подумав, взял к друзьям, и теперь она забилась в угол, смотря на тебя большими грустными глазами, прося забрать её домой как можно скорее. Кэт задумчиво нарезала хлеб на доске и сдувала выбившуюся из небрежного хвоста карамельную прядь, спадающую прямо на светлое лицо, увлечённое пародией на готовку. Она, повёрнутая спиной к в край заебавшемуся супругу и заебавшему нытьём её, молилась, чтобы он успокоился и ненароком не раскрыл её желание остаться здесь подольше, пусть Марта уже вернулась бы домой и надобность в продолжении вечера отпала бы. — Дорогая, ну неужели наше присутствие здесь жизненно необходимо? — Кастильо скептически поджал нижнюю губу, краем глаза оценивая переполненную гостиную. Двух взрослых для присмотра за детьми, казалось бы, более чем достаточно. — Хотя если это вопрос принципа, то сколиоз — приемлемая цена, — ворчал он, в очередной раз пытаясь найти хоть какое-то удобное положение для уже онемевших локтей. Мебель, бесспорно, была прочная, вот только спина явно не разделяла её энтузиазма. — Ох, прости, забыла... Тебе же неудобно сидеть, а то, что дети отца потеряли, это, конечно, мелочи, — язвительно бросила она, делая ударение на последнем слове, но, главное, претензия была не к его позе, а к тому, что она уже давно махнула рукой на их брак. Раздосадованный поворотом беседы мужчина потирает ладонью колючие короткие волосы, справляясь с собственной импульсивностью, перемешанною с расстройством. Карие глаза, обычно тёплые, теперь сверлили её с холодной настойчивостью. Чёрт, даже сейчас, даже злясь, его прекрасная жена выглядит как ангел. — Прости, я всё понимаю. Не буду мешать лечить горе бутербродами, — его губы криво дрогнули, однако в глазах не было ни капли смеха. Фраза сорвалась с губ блёклым смешком. Он намеренно отвернулся: смотреть на эту женщину, ставшую чужой, было невыносимо. Нож так и замер в её руке, когда она резко повернулась, так несдержанно, словно ей чудилось: ибо глазами она способна сделать больше, чем словами — однако ей нужно было видеть его лицо, поймать его взгляд и понять: перед ней всё ещё собеседник или уже оппонент. — Простите? — бровь изящно взметнулась вверх, выдавая острое непонимание. — Какая... проникновенная характеристика, — морщинка между бровями выдала раздражение, а во взгляде мелькнул блеск, показывающий, что разговор зашёл не туда, и таковой блеск был не яростный, нет, женский, тот, который печалит куда глубже крика. — Весьма неожиданно. Её плечо почти дёрнулось для оборота, но, завидев краем выпрямлявшегося супруга, сгибающего в локте руку с оттопыренным большим пальцем из кулака, чтобы показать за спину, Катрина замерла и решила разрушить его ещё не произнесённую вслух мысль, которая, ради справедливости, была нормальной, вполне здравой. — Не знаю, кто тебе сказал, что Алексей — чудо из чудес, но он ошибся, ясно? — грозно потрясла указательным пальцем, будто приказывала выбить сие дерьмо из бедовой головы с концами. — Он никогда не находится наедине с детьми, никогда. Как бы вы отреагировали, заслышав подобную новость? Разумеется, Джей ощутил поражающее беспокойство за детей Марты, кои прямо сейчас находились в обществе облаянного собственной же сестрой мужчины. Работал не страх, а знание. В выражении лица прочиталась решимость и хмурость, свойственная — как ни странно — родителю, когда зубы стиснулись. Он напрягся быстрее, чем думала Кэт, выдав ему нефильтрованную информацию. — Подожди, я не это хотела сказать... — потупила глаза в пол Катрина, точно стыдясь сказанного, и одумалась, ведь на пылу всё прозвучало чересчур критично. — А что ещё? — Наш отец воспитывал его чуть иначе, чем Ирвина, — буквально сжалась, понимая, какую тень бросила на брата, и немногословно выдавливала из себя крупицами, явно не желая говорить больше, чем нужно. — Алексей их обожает... Он не ударит их. Но если услышишь, что в комнате становится шибко шумно, просто зайди. Наверное, вечер имел свойство удивлять, открывая некие тайны семьи Петровых. Может, об этом не стоило и словечком обмолвиться, однако Кастильо смог вздохнуть полной грудью, когда внезапная опасность миновала, и снова сгорбиться над столом, как и не слышал. Тягость пребывания в чужом доме не сбрасывалась, нагнетая, и вид неторопливо хлопочущей жены не облегчал сее испытание. Наоборот, Кэт не говорила, лишь отдалялась в своё уединение, не рассчитавшись на приглашение заскучавшего супруга. Тот раскис без общения, погружаясь в тишину кухни и отдалённый смех за её стенами. Хоть кому-то здесь было весело. Выключив свет, никто бы не заметил изменений, разве что Джей смог бы откровенно захрапеть, наконец-то рухнув на грёбаный стол. Тогда бы и необходимость в бла-бла отпала. — Нет, это просто невыносимо, я больше не могу, — пробормотал он, устало скользя взглядом по её ровной спине, и ладонью провёл по лицу, стирая невидимые следы очередной попытки достучаться. Дорогая жена сегодня красивая, ухоженная и абсолютно непроницаемая. Почему, даже когда она рядом, ему так холодно? — Не бери в привычку фразу, ладно? — откликнулся новый голос, более живой и глухой, и Алексей медленно зашёл на кухню, бродя мечущимся взглядом от сестры к её мужу и поступательно беря в толк происходящее. — Сдавайся, но не так рано, — отодвинул рукав рубашки, расстёгнутой на одну-две верхние пуговицы, в синюю клетку, дабы свериться со временем на наручных часах. — Опоздал, Джей на коротком старте домой, — фыркнула Катрина. — Советую не становись ему на пути: сметёт, даже не заметит. Пристыженный Кастильо уныло смотрел на Петровых, кои вместе посмеялись, благо недолго, и на то, как после обмена смешками брат привалился спиной к холодильнику, сложив на груди руки и смирившись с тем, что его отяжелённые утомлённостью глаза с трудом поднимались да без желания, так что держать фокус на чём-либо обратилось непосильной задачей. Взгляд его был настолько вялым, что мужчина, поди, моргать забывал. Конечно же, экспресс молодожён до дома вечно тормозили на промежуточных станциях: «Марта», «Дети» и, куда без неё, «Мать». Если бы этот маршрут действительно существовал, рельсы давно проржавели бы от бесконечных ожиданий, а пассажиры сошли с ума от объявлений временной задержки. Пальцы впились в коротко стриженные волосы, скребя кожу с ненарочной грубостью, и нижняя губа выдвинулась вперёд, точно непроизвольный жест обиженного ребёнка, кой Джей бы никогда не позволил себе осознанно: слишком уж — откровенно. Предательски выявилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что обижаться уже нет сил, но и перестать — тоже. Правда, не обиделся, и тем не менее, если бы его обожаемая жена извинилась, он не стал бы возражать. Дум было много, сил — в убытке, чтобы разбираться, какого хрена после свадьбы сделалось настолько хреново, что к горлу подкатывала тошнота. Краем уха он ловил лялякания родственничков на родном русском языке. — Покайся, где ты таких хорошеньких куколок находишь? — уже выудив бутылку охлаждённого сока, Петров вновь приткнулся лопатками к дверце холодильника, совершая мелкий глоток и не меняя привычной позы эдакого «уставшего холостяка», и причмокнул после глотка, словно оценивая не только сладкую жидкость, но и будущий рассказ. Измождённая красота Джея Кастильо в тот вечер была особенно прелестна и подобна потухающему закату: яркому только для тех, кто знает цену угасания. Вряд ли кто-то ещё мог бы разглядеть в резких чертах что-то, кроме усталости. Кто б догадался, что у теней, залёгших под глазами, могут быть фанаты? У смотрящего тоже была данная особенность, и... Если на чистоту, он был не прочь её с кем-то разделить. — На работе? — весьма скептично и машинально подала догадку сестрица, пересказавшая историю знакомства семье сотый раз, и окинула взором с недоумением. Чего к ней прицепились? Он лишь коротко вскинул брови, мол, не веря, что сценарий не меняется ни на каплю детальности, и негодуя от банальности и избитости ответа, сделанного наотмашь. Джей, не имея достоверного перевода, мотнул головой, кою подпёр лениво ладонью, и поморщился сначала на моменте с распитием сока, потом на следующем: — На работе? — вторил ей Алексей без намёка на ясность, лишь тёмная неопределённость, ведь вопрос не закрылся в его запальчивой башке. Тон превратил фразу в нечто скользкое и опасное, выпытывающее то, что и так было дано. Мужчина набрал в рот ещё сока и, поцедив его там пять долгих секунд (ровно столько, чтобы все напряглись), проглотил, покачав одобрительно: — Кхм, чудненько, — кашлянул в кулак, судя о напитке и заодно пробегая по строчкам на стекле. Отставил бутылку на стол, потеряв интерес. — Ну, значит, так оно и было. Он постучал пальцем по виску, якобы обвиняя себя, что не домыслил раньше. Незначительный эпизод на кухне, считайте, бытовуха, и всё-таки студеющая каждую совместную минуту брака жена наконец-то впилась взглядом в супруга, заинтересованно выпрямившегося и навострившего уши. Перевести этот балаган ему не светило. Несчастный Кастильо был художником, к сведению, и если бы рисовал сейчас, то измазал бы холст сначала наброском глаз Петрова: без лица, без смысла, просто две пропасти, обрамлённые тёмными ресницами — потом, скрипя зубами, добавил бы брови, сведённые по-злому к переносице. И только когда терпение лопнуло бы, нехотя, набросал бы остальное, торопливо, с ненавистью, против его воли: добавил бы тени век, морщинки у внешних уголков. Чужая морда возникала бы постепенно, как призрак, проявляющийся на фотоплёнке с мучительной затяжкой, точно вот-вот прольётся откуда-то свет и снимок померкнет вместе с загадочным силуэтом. Неряшливыми штрихами изобразились бы небрежная щетина, короткие волосы с укороченными висками и затылком и взъерошенной макушкой с налётом брутальности. Глаза он оставил бы незаконченными. Зрачки были бы просто-напросто заштрихованы, без бликов и прочей детализации, как будто специально оставил бы их слепыми, чтобы никто не смог разглядеть в них душу. Обременил бы общий вид картины мёртвыми пятнами на живом лице. Поверьте, сделано было бы без умысла, покуда они для него — больше всего непонятны. — Что-то не устраивает? — положила с глухим стуком нож на доску, оторвавшись и встряхнув волосами, Катрина, буравя нарастающим подозрением братца. — Сказал же, сок — супер, — Алексей поднял полулитровую бутылку и намеренно отпил из неё, довольно правдоподобно выглядя, словно действительно не понимал, почему она его в чём-то укоряла. Появившаяся после глотка улыбка не дотягивала до глаз, зато сок стёк по щетинистому подбородку, как слюна у бешеной собаки, и был стёрт рукавом. — А теперь то же самое, только по-человечески, — вполголоса промычал Джей, изнурённый разговорами на другом языке, ведь он реально скоро заснёт, если не будет включён в беседу. Веки опустились после того, как мужчина ободряюще хлопнул себя по щеке, пытаясь не отключиться. — Лёша взял небольшой перерыв, — без подробностей пробормотала отстранённая жёнушка, выдавая минимум подробностей. Она мечтала о каких-то жалких десяти минутах в тишине. Вот бы мужчины могли понять, как ей муторно было притворяться, что их разговоры хоть сколько-то важнее, чем хаос в её собственной голове. — От детей? — покосился Кастильо, точно не расслышавший окончания фразы, коей и не было. Доводом подумать на трёх озорников стало то, что Петров возился с ними битые несколько часов, то выслушивая расспросы бойкого Габриэля и воспоминания Натали, пребывающей в беспросветном трауре, о покойном отце, то играя с Борисом в игрушечные машинки, с ленцой водя их по ковру. И, ради всего святого, замолчали бы детские голоса, ан нет, они были громче. Алексей не подавал виду, что они утомили его хоть чем-то, и, возможно, ребятишкам не удалось его загнать. — ...От Елены, — произнёс Петров, намеренно избегая привычного «мама». Никаких сантиментов. Между ними была незримая пропасть, точно они были чужими, случайно узнавшими друг друга. Один только выбор слова перечеркнул всё: теперь она была просто Еленой, женщиной, которая когда-то родила его, однако перестала быть тем, кого он звал так просто, так доверчиво. Кэт стихла, прикусив язык и не прокомментировав эпизод, наполненный липким и мерзким сомнением: стоило ли оно того? Само «оно» осталось нефильтрованным, с прочим, никем не озвученным и по старинке присутствующим. — Хочу вымыть пол, пока Марта не приехала, так что прошу... — раскрытой ладонью указала девушка в сторону выхода из кухни, прогоняя не самым грубым образом. Она доставала швабру, не удосужив двоих замерших вниманием, благовольно решив за них, куда им деваться. Выбора не было, и ей удалось выпереть их из комнаты, чтоб побыть там наедине с мыльным запахом. Компания мужчин была друг для друга «удовольствием», неизведанным раньше: они едва ли оставались один на один прежде. Помнилось, как на свадьбе не больно знакомый родственник по линии жены подошёл к нему, спрашивая, есть ли двухсторонний скотч, и жених спросил, не собирается ли он таким варварским образом клеить деньги, на что получил ответ: «Нет, я не совсем дебил». Ирвин стоял за его спиной и ржал, как конь, ведь брат притворился, якобы клейкая лента нужна ему, чтобы приклеить какую-то конфетку — серьёзно, маленький леденец в прямоугольной обёртке — в конверт с пожеланиями, кой, к слову, исписал минуты три назад на коленке и потратил чуть больше времени, чем планировал, забыв про отсутствие красноречия. На самом же деле, всё обстояло малость иначе: заглянул в мужской туалет чисто руки сполоснуть водичкой, а там уж Ирвина застал за мочеиспускательным процессом и мычанием под нос мелодии из зала, и не удержался. Алексей хотел тихонечко подкрасться и огреть затрещиной, напугав, однако напугать-то напугал, а с затрещиной получилось хуёво... Надо было прыгнуть чуть выше, чтоб вмазать точно по шее. Тщетно. Сам хлопок пришёлся не по затылку, а куда-то в район уха. Было секунды три, дабы исправиться и не приземлиться на пол со звонким стуком подошвы о плитку, выдав присутствие, но схватиться за ветхую дверцу и опереться на неё обратилось плохим решением. Грохот рухнувшей двери перекрыл даже Ирвинскоё «Ну ёбанный рот, Лёха!». Скотч был жизненно необходим. Теперь же хрен его знал, о чём болтать, оставшись вдвоём, вытесненными из кухни. Петров мог спросить, как конфетка на вкус, хотя бредово и неудобно, вдруг всё-таки прознал про фейл в туалете и насупится хуже жены, оставшейся в другой комнате. Кастильо в мыслях долбился лбом о стену, тоже в душе не чая, как, блядь, завязать непринуждённый разговорчик с кем ноль общего. По его мнению, они были мало знакомы и дюже разными по жизни. В итоге слова вырвались сами, слившись в нелепый дуэт с другими, сиплыми: — Можно тебя нарисовать? — на выдохе. Раз уж его мозг уже начал прокручивать образ, то почему бы не сделать его реальным? А там, глядишь, и разговор завяжется. — Я назвал тебя куколкой, — заговорил Алексей в унисон, — хорошенькой такой, — уточнил он, дёрнув ухом от осознания их дурацкого наложения реплик. Они почему-то застыли, чуть отойдя от порога кухни, и были совсем рядом, словно вокруг не было той пары квадратных метров, куда следовало бы отступить для увеличения дистанции. Джей почувствовал себя настолько нахально, когда рассматривал вблизи чужие ресницы, отбрасываемый ими свет на светлой коже при едва заметном трепетании и взгляд, упорно устремлённый вниз, что даже уголок губ художника дрогнул в полуулыбке. Петров будто не мог смотреть в глаза, находясь ужасно близко к кому-то, что, естественно, было неправдой и удачной уловкой, покуда мужчина был совершенно не напряжён, плечи были расслаблены и дыхание — ровным. — Приму за комплимент. — Зачем? — предложение нарисовать его казалось стрёмным. Опять хором, словно кто-то свыше решил поставить их в придурковатую ситуацию. Неужели им так отчаянно хотелось выпалить что-то именно в этот момент? Чертовски странно, правда, и до нелепости неловко, потому что после этих дуэтных реплик наступала мёртвая пауза. — Вбрендило, — Кастильо махнул ладонью у виска, выставившись сумасшедшим, лишь бы не оправдывать творческие позывы. — Садишься на шпагат? — промямлил Петров, заведя руки за спину и сцепив их тем, что сомкнул пальцы вокруг запястья. — Нет, я б сдох. — Тогда рисуй. Блядь. Опять. В один грёбаный лад! Ёбанный стыд. Как репетировали, честное слово. — Разве ты не ходишь на йогу? — буднично поинтересовался Алексей, обнаружив вопиющую несостыковку вместо абсурдной синхронизации. — Да я ж хули... — Джей обезоружено дёрнул плечами, не поняв, откуда такие мысли. Челюсть отвисла, оставив рот приоткрытым из-за удивления, что в чьём-то представлении он похаживал на йогу. — Зачем мне? — беспомощно прохрипел пересохшими губами. Мужчина напротив него окостенел, ведь его расчёт дал сбой, и лицо перекосило от кратковременного «нахуя я это спросил?», потом махнул рукой: — Похуй, забей. Их словесный переброс до забавы походил на игру, точно они пытались быстрее выяснить что-то, угадать, расколоть, прежде чем время выйдет и судьба раскидает в стороны. Вдруг Петров подмигнул свояку и слабо хлопнул по плечу, дабы удостовериться, что тот ещё вменяем и не был окончательно сбит возникшей случайно путаницей. Дальше они продолжили путь — встрять в коридоре камнем было бы глупо, — и, подходя к углу, за коим пряталась комната с диваном и телевизором, где ожидали дядю дети и так называемая Елена, Кастильо на ходу оглянулся через плечо, туда, на зеркало, висящее на стене над небольшой тумбой с вазой цветов. Он повторно очертил узнаваемые линии, напрашивающиеся на холст в виде нервных штрихов, и, что до жути, встретил чужой взгляд с искрой веселья, наверно, раз губы растянулись в улыбке, словно их владелец поймал взгляд, потому что знал, что Джей наблюдал за ним.