Диссонанс

      Тони вышел из дома, слушая позади себя недовольные женские визги, которые совсем скоро превратились в рыдания, а в конце и вовсе затихли. Он не поднимал головы, знал, что соседи уже выглядывали из окон с желанием взглянуть на обидчика той девушки, а пепельноволосых блондинов в красном плаще и массивным мечом за спиной в городе встречали явно не каждый день. Очевидно, его узнали, и уже на следующий день слушок об этом разлетится на весь город. Но ему было все равно.       Он шел спокойным шагом, чувствуя неприятные остатки спирта на корне языка и мутное сознание. Да, водка Бобби была очень крепка и сражала на повал даже таких профессионалов пьянства как Тони. А ведь парнишке только перевалило за семнадцать, еще совсем зеленый сопляк, живущий одним моментом и искренне наслаждающийся этим.       Внезапно, впереди улицы он увидел еще кое-что зеленое помимо себя. Дорогой шелковый костюм, забинтованный носитель которого шатался как неваляшка, всеми силами стараясь опираться о стены домов чтобы не рухнуть на землю. Тони усмехнулся, наблюдая за ним.       — Эй, новичок, — спокойно бросил мальчишка, приближаясь. — Домой идешь, или все-таки принял мое приглашение сойтись в рукопашку?       Пепельноволосый на удивление помнил, что произошло в «Подвальчике» несколько часов назад.       Вот он сражается с Гилвером на мечах. Достает пушки и собирается продолжить вызов стрельбой, но Бобби останавливает его, делая альтернативу в виде питейного поединка. Гилвер падает после второй рюмки, если воронку, через которую другие наемники начали заливать ему водку прямо в глотку, как чистую воду, можно считать рюмкой. Но перед этим, Тони говорил, что с удовольствием сошелся бы с ним в рукопашном бою.       Мужчина, опираясь о стену, не остановил свой кривой шаг и не ответил Тони.       — Ты обиделся что ли? — он усмехнулся, останавливаясь в паре метров от новичка. — Ну, таковы правила бара. В следующий раз у тебя точно получится перепить меня! Надо только тренироваться.       Опять без ответа. Мужчина просто прошел мимо него, как если бы парнишки тут вообще не было.       — Гилвер? — пытался вспомнить его имя.       Однако стоило этому прозвучать, как мужчина не удержался и рухнул вперед, не найдя новой опоры, так как здание кончилось. Мальчишка усмехнулся, наблюдая, как некогда безупречный воин беспомощно раскинулся на грязной каменистой мостовой.       — Ну и ну, забинтованный. Не ожидал от тебя такого финта. — Шутка прозвучала в пустоту — Гилвер не шевелился, лишь прерывисто, тяжело дышал сквозь бинты.       Со вздохом, больше похожим на фырканье, Тони наклонился к нему. Взять под руку не получилось, новенький был как тряпичная кукла, абсолютно вялый. Пришлось резко поставить его на ноги, обхватив за талию, а руку наемника перекинуть через свои плечи. Тот повис на нем всей своей немалой тяжестью, голова бессильно упала на плечо Тони. И тут мальчишка почувствовал. Даже сквозь слои одежды, дорогого шелка костюма и собственной рубахи с плащом, от тела Гилвера исходил холод. Не просто прохлада пьяного человека на ночном ветру, а глубокий, неестественный холод, словно он был мертвецом, который существовал безжизненным трупом; как если бы кровь в его жилах остановила свой ход, перестав согревать тело. Тони на мгновение замер, морщась.       Тащить его было муторно. Гилвер не помогал ни капли, ноги волочились, тело было тяжелым и вялым. Тони ругался себе под нос, проклиная и водку Бобби, и собственную глупость, но бросать посреди улицы даже такого противного типа ему не хотелось.       Он едва разобрал бессвязное бормотание Гилвера, когда тот на секунду пришел в себя, и по скупым указаниям «Дальше… левый… дверь с трещиной…» они доплелись до невзрачной двери в глухом переулке. Ключ Тони нашел в кармане костюма. Удивительно, как наемники не стащили и его.       Открыв дверь, Тони замер на пороге. Пустота. Это было первое и единственное слово, пришедшее на ум. Комната была крошечной, как монашеская келья, и абсолютно безликой. Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Только голые, выщербленные стены, в углу — узкая, деревянная кровать без изголовья, покрытая тонким серым одеялом. Рядом простой деревянный шкаф с одной дверцей, слегка перекошенной. И у противоположной стены грубый письменный стол с единственным стулом. На столе — ничего. Ни бумаг, ни ручек или карандашей, ни книг, ни оружия. Совершенно ничего. Воздух стоял спертый, пыльный, словно комнату не открывали годами. Ни запаха жизни, ни следов обитания. Как будто сюда заходили только для того, чтобы упасть на эту кровать и перестать существовать.       — Ого… — выдохнул Тони, ошеломленный. Он ожидал увидеть хоть что-то: трофеи, чертежи, хоть какие-то знаки того, что здесь живет человек. Но тут жило лишь отсутствие. Как и в самом Гилвере сейчас, отсутствие силы, контроля, сознания.       С трудом дотащив ношу до кровати, Тони попытался уложить Гилвера поудобнее. Но тот, потеряв точку опоры в лице Тони, внезапно пошатнулся и рухнул вперед. Не на кровать, а на самого Тони, придавив его всей своей массой к холодной стене рядом с кроватью. Тони ахнул, спина болезненно ударилась о штукатурку. Гилвер был тяжелым, как мешок с песком, его лицо в бинтах уткнулось Тони в плечо, прохладное дыхание коснулось шеи. Оно проникало сквозь одежду, заставляя Тони содрогнуться. В этом пьяном, беспомощном теле не было и следа того грозного, идеального воина, что сражался с ним в «Подвальчике». Была только уязвимость и этот всепроникающий, трупный холод.       — Эй! Слезай, ледышка! — Тони попытался вытолкнуть его, упираясь руками в грудь. Кожа Гилвера под шелком костюма казалась еще холоднее ткани. «Черт… как он вообще живет? Дышит этим пыльным воздухом? Спит на этой доске? Может, он такой холодный из-за этой комнаты? По его шмоткам и бумажнику видно, что у него достаточно денег, неужели нельзя было снять комнату получше?» Мысль промелькнула быстро, окрашенная не столько желанием, сколько непонятной брезгливой жалостью, смешанной с отвращением к этому холоду и пустоте. Как можно быть таким… отстраненным и безжизненным внутри и снаружи?       С трудом вывернувшись из-под гнетущей тяжести, Тони отшвырнул Гилвера на кровать. Тот беззвучно упал на спину, вновь без сознания, дыхание хриплое и неровное. Мальчишка стоял над ним, отряхиваясь, чувствуя, как прохлада тела Гилвера все еще цеплялся за его кожу там, где тот прижимался. Он посмотрел на эту жалкую фигуру в дорогом, теперь помятом костюме, на эту пустую, бездушную комнату. Контраст с его собственным миром в виде шумного «Подвальчика», теплом тел, смехом, даже горечью редкой потери был оглушительным. Он был живым, горячим. Гилвер казался на его фоне холодной, пустой тенью.       — Ну и ну… — пробормотал Тони, не находя других слов. Жалость? Была, на долю секунды. Но она тут же растворилась в остатках алкоголя, усталости и легком отвращении к этому месту и этому человеку. Ему не хотелось здесь оставаться ни секунды дольше. Его тепло казалось здесь чужеродным, ненужным, почти оскорбительным для этой «гробницы».       Он бросил последний взгляд на бесчувственного Гилвера, на его голую, унылую комнату. «Спи, Забинтованный. Надеюсь, тебе приснится хоть что-то теплое». Шутка прозвучала плоской и неуместной даже для него самого.       Не задерживаясь, Тони вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Ночной воздух улицы, хоть и прохладный, показался ему внезапно очень теплым и живым. Он вдохнул полной грудью, стараясь стереть из памяти ощущение ледяного тела на своем и вид той тоскливой комнаты. Впереди была ночь, город, и свое собственное, пусть и больное, но жгучее, настоящее одиночество. Он шагнул в темноту, оставляя элегантного и строгого воина в его ледяной пустоте.       

***

      Смерть Денверса принесла свои плоды. Очевидно, его труп нашли бы в любом случае, однако Тони почему-то не подумал, что его убийство спишут на него из-за «подаренного» ходячему трупу красного плаща. И чем быстрее он устранит Клуб Оз, тем быстрее к нему вернется спокойная жизнь, как и прежде. Он наверняка, в любом случае, рано или поздно сам бы пошел на них, учитывая что являлся их конкурентом в жизни мафиози, ведь его личный бизнес по отправке банд в больницу с каждым разом только рос.       В банке Тони видел демонов, а не людей. Однако голос новичка заставил выйти его из транса и разглядеть получившуюся картину с человеческой точки зрения. Здесь произошла настоящая резня. Тринадцать трупов украшали комнату, а с меча Гилвера стекала кровь. Мальчишка забыл, что просил его помочь с этим заданием, и что мужчина скорее всего видел его бой с демонами, однако особого значения этому придавать не стал, окончательно возвращаясь в реальность.       — Я восхищен твоей смелостью, новичок, — сказал он. — Даже Грю наложил в штаны, когда эти твари впервые появились. А ты хорошо держался. Это дорогого стоит.       — Но это не значит, что мне не было страшно, — признал Гилвер. — Ровно столько страха, сколько надо — значит жизнь. Слишком много страха — значит смерть. Я разве не прав?       — В точку, — Тони похлопал Гилвера по спине. Это было редким проявлением дружбы, особенно между наемниками. — Пошли, новичок. Выпьем чего-нибудь, расслабимся.       — Если ты опять предлагаешь водку, то я не буду. У меня ещё с прошлого раза голова болит.       Тони засмеялся.       Мальчишка давил смешную лыбу, но смех быстро стих, растворившись в тяжелой, липкой атмосфере между ними. Адреналин от резни в Клубе Оз еще пульсировал в крови, смешиваясь с алкоголем и странной, новообретенной близостью от того похлопывания по спине. Он заказал виски и свое любимое мороженное с клубничным сиропом, уверенно направляясь с Гилвером в самый глухой угол «Подвальчика», под тень клочка света от одинокой тусклой лампы.       Их разговор был больше похож на допрос, в котором Гилвер постоянно уходил от ответов про себя. Больше говорил Тони, постоянно повествуя о жизни «Подвальчика», своих знакомых и городе в целом. Однако собеседник не шибко старался отвечать на его высказывания, словно ему это было совсем не интересно.       Пепельноволосый опрокидывал стакан за стаканом.       Тишина Гилвера была оглушительной.       — Знаешь, — начал Тони, вертя пустой стакан в руках, — Я сегодня, после всей этой мясорубки, ловлю себя на мысли. Мы все тут по ту сторону — грязные наемники-убийцы, старающиеся таким образом накопить на жизнь. Но ты… ты словно по ту сторону от нас всех. Как будто ты не здесь, а смотришь на это всё через толстое стекло. Холодное, кстати. — Он попытался ухмыльнуться, но улыбка не вышла.       Гилвер наблюдал за ним своим неподвижным взглядом.       — Наблюдение — ключ к пониманию. Эмоции — шум, который мешает слышать истину.       — Истину? — Тони фыркнул. — Какая может быть истина в абсолютном одиночестве? Я видел твое жилище, помнишь? Тащил тебя, пьяного, после питейного поединка. Это же не комната, Гилвер. Это… склеп. Морг. Там нет ничего. Ничего твоего. И от тебя… — он запнулся, подбирая слова, — от тебя веет тем же холодом. Как будто внутри тебя тоже пустота.       Он ждал возражения, насмешки, хоть чего-то. Но Гилвер лишь повернул к нему голову. Его янтарные глаза в полумраке казались совсем нечеловеческими, плоскими, лишенными глубины.       — Пустота — идеальное состояние, — голос Гилвера был ровным, без единой ноты защиты или согласия. — В ней нет места слабости. Ничто не отвлекает от получения силы.       — Силы? — пепельноволосый покачал головой, внезапно разозлившись на эту непробиваемую стену. — Это не сила, а мороз на душе. Ты просто заморозил себя живьем и называешь это силой. Ты вообще помнишь, каково это, быть живым? Чувствовать что-то, кроме хватки меча?       Он посмотрел на него — по-настоящему, в упор, пытаясь разглядеть хоть щель в этой броне из бинтов. Он увидел перед собой не грозного наемника, не загадку, а человека: одинокого, заблудившегося, добровольно заточившего себя в ледяную скорлупу. И снова его накрыло той же волной острого, иррационального желания. Не страсти, а какой-то отчаянной попытки достучаться. Подарить тепло, как бросают спичку в ледяную пещеру в надежде увидеть хоть проблеск света. Зачем? Мальчишка сам не мог понять. Он редко проявлял жалость к незнакомцам, но Гилвер по какой-то причине заинтересовал его.       — Холодно тебе, да? — прошептал Тони, его голос внезапно осип. — Всегда. Даже когда пьешь, убиваешь. Внутри всегда зима…       Его рука сама потянулась через стол. Он медленно, давая тому время отпрянуть, коснулся тыльной стороной пальцев щеки Гилвера, чуть выше линии подбородка. Кожа под его прикосновением была гладкой и мертвенно-прохладной.       Гилвер не отстранился. Его глаза сузились на долю миллиметра, в них читалась не угроза, а холодный, аналитический интерес, будто он изучал новое, незнакомое явление. Он смотрел на лицо собеседника, но тот прекрасно осознавал, что следят на самом деле за рукой. Видимо, боялся, что Тони попытается сорвать бинты.       — Твои попытки наивны.       — Наивны? — Тони горько усмехнулся. — Может быть. Но они живые.       Мальчишка одним движением руки стер с лица шутовскую мазню от мороженного и медленно наклонился, давая последний шанс оттолкнуть себя. Он видел, как в глазах Гилвера что-то промелькнуло — не сопротивление, а все то же любопытство. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       Первый поцелуй был просто прикосновением. Теплые, мягкие и слегла липкие от клубничного сиропа губы Тони к сухим, холодным губам Гилвера. Он держал их так, пытаясь вдохнуть в них жизнь, передать хоть крупицу своего тепла. Ответа не последовало. Ни отторжения, ни участия. Абсолютная нейтральность. Неподвижный мрамор.       И тогда Тони, ведомый пьяной отчаянной надеждой, решился на большее. Он приоткрыл рот и осторожно, почти робко, провел кончиком языка по линии его губ, пытаясь размягчить их, проникнуть внутрь, вызвать хоть какую-то реакцию, хоть гнев, хоть отвращение, что угодно, кроме этого леденящего безразличия.       Но внутри было то же самое. Холод. Все тот же безжизненный, равнодушный холод. Губы Гилвера оставались сомкнутыми, его тело напряженным, но не отвечающим. Он позволял это, как если бы позволял врачу осматривать себя. Без участия.       Сердце Тони упало. Он отстранился, чувствуя себя идиотом. Его щеки и губы горели от контраста, а внутри все замерзало от стыда и понимания полного провала.       — Ладно… — его голос сорвался. Он отхлебнул из нового стакана, который сам не помнил, когда успел заказать. — Кажется, я и правда перебрал.       Он не смотрел на Гилвера, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Он пытался растопить айсберг своим дыханием. И только теперь осознал, насколько тот огромен и непреодолим.

***

      Тони и Гилвер снова работали в паре. Энцо дал им задание на двоих, так как предстояло трудная работа. Огромное количество мафиози, скопившиеся в здании и на складе превращались в кровавую кашу, мечи наёмников заливались кровью, а враги щемились по углам. Бесполезная попытка спастись, они слишком поздно осознали что к ним прислали лучших.       Последние клубы пыли рассеивались под сводами старого склада, смешиваясь с запахом свежей вскрытой плоти и остывающего металла. Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Тони прислонился к ящику, переводя дух, и смахнул рукавом плаща пот со лба. Его тело ныло от усталости, но на душе было светло и пусто — чистое, знакомое чувство хорошо выполненной работы.       — Ну, вот и все, — выдохнул он, глядя на Гилвера, который уже привел в идеальный порядок свой клинок и стоял неподвижно, как будто и не было только что яростной схватки. — Энцо будет доволен.       Гилвер молча кивнул, его взгляд скользнул по помещению, фиксируя результат. Его безупречная холодность, как всегда, резала по живому. Они только что сражались спиной к спине, а он вел себя так, словно просто закрыл только что прочитанную книгу.       Вдруг Тони поймал себя на настойчивом, почти детском желании пробить эту стену. Не страстью, не злостью, а чем-то простым и человеческим. Чем-то, что хоть как-то обозначило бы их связь, выкованную в этой кровавой каше и недавним боем.       С решительным видом он шагнул вперед.       — Отличная работа, напарник! — произнес он навеселе и, не дав тому опомниться, обхватил его крепкими дружескими объятиями. Он притянул Гилвера к себе, похлопал по спине, чувствуя под дорогим шелком напряжение мышц и все тот же, неумолимый холод.       Ответа не последовало. Гилвер замер в его объятиях, как столб, его руки висели вдоль тела. Обнимать его было все равно что обнимать мраморную статую. В груди Тони знакомо кольнула обида.       — Да ладно тебе, — тихо, почти умоляюще, прошептал он ему в ухо. — Обними меня в ответ. Просто попробуй. Это ведь не больно, а даже довольно приятно.       Он почувствовал, как мышцы под его руками слегка вздрогнули. Прошла еще одна томительная секунда, а затем медленно, неохотно, руки Гилвера поднялись и ровно, без какого-либо нажима или тепла, легли ему на спину. Это не было объятие. Это была их симуляция. Точная, безупречная по форме и совершенно пустая по содержанию.       Тони все понял. Понял с мучительной, унизительной ясностью. Это не было ответом на его порыв. Это было исполнением команды. Еще одной странной причудой Тони, которую Гилвер, как хороший инструмент, был обязан выполнить.       Вся радость от победы, все тепло, что рвалось из него наружу, мгновенно вымерло. Он ощутил лишь ледяной стыд и горькую жалость к самому себе. Он с силой разомкнул руки и отступил, не глядя Гилверу в глаза.       — Ладно, — его голос прозвучал глухо и отрешенно. — Я понял. Пойдем, надо вернуться в «Подвальчик» и доложить о проделанной работе.       Он спокойно развернулся и зашагал к выходу, чувствуя на спине тяжелый, ничего не выражающий взгляд. Он снова пытался растопить айсберг. И снова остался с обмороженными руками и холодом внутри. Это была не победа, а поражение. Самое горькое за долгое время.

***

      Слова Грю висели в воздухе тяжелым, ядовитым грузом, от которого не было спасения. «Это не дружба. Мы — коллеги. Вот и все». Они звучали в такт шагам Тони: отдавались эхом в тишине его комнаты, встраивались в шум «Подвальчика», искажая каждый смех, каждую шутку.       Тони пытался их отрицать. Вспоминал совместные выпивки, задания, посиделки в гостях, те немногие моменты, когда он, казалось, видел в глазах Грю что-то похожее на понимание. Но теперь, под призмой этой жестокой откровенности, все эти воспоминания перекрашивались.       Его не было. Не было того человека, для которого Тони Редгрейв был бы хоть чем-то большим, чем удобным партнером по цеху. Вся их история, вся его уверенность в этой дружбе оказались миражом, в который он наивно верил один.       Сердце словно разбилось, рассыпалось на острые осколки, которые впивались при каждом вздохе. Но зла на Грю он не держал. Как можно злиться на правду? Можно лишь сгорать от стыда за собственную слепоту и наивность.       В конце-концов, Грю исчез совсем. Сначала Тони думал, что тот просто берет паузу, избегает его после того неловкого разговора. Но дни шли, а Грю не появлялся.       По «Подвальчику» поползли слухи. Сначала они были осторожные, словно произнесенные невзначай, случайно, однако с каждым днем их становилось все больше, приобретая тяжёлый груз реальности: «Грю мертв».       Слухи добили то, что не смогли сделать слова Грю. Теперь не было не то что иллюзии дружбы, не было даже коллеги. Была только дыра, зияющая, пустая чернота, в которую провалилось все его прошлое и настоящее.       Тони пытался держаться. Шутил громче, выполнял заказы активнее, стал больше пить и намного чаще флиртовал с девушками. Но маска не держалась. Его смех срывался на хрип, а в глазах застревала неотвязная тоска. Он ловил на себе взгляды других наемников — на удивление не злые, а сожалеющие. И от этого становилось еще хуже. Он стал объектом жалости. В месте, в котором просто не может существовать понятия «дружба».       В одну из таких ночей, когда тишина в его комнате стала невыносимой, а тень Грю на стене казалась реальнее, чем он сам, Тони сдался. Он пошел в «Подвальчик», но не для поиска работенки на вечер, а для желания утопить все эти подавляющие мысли. Топить он конечно собирался в алкоголе.       Он опрокидывал стаканы виски один за другим. Бобби с ухмылкой наблюдал за этим, добивая парнишку словами, практически как цитатами Грю в тот вечер, разве что в другой формулировке, но сохраняя прежний смысл. Он пил не для веселья, не для бравады. Он пил, чтобы утонуть. Чтобы горячим спиртом выжечь изнутри эту боль, это чувство абсолютного, всепоглощающего одиночества.       Он пил, пока «Подвальчик» не поплыл, а пол не стал уходить из-под ног, пока память не превратилась в кашу из обрывков фраз и образов. «Это не дружба. Мы — коллеги». «Грю мертв».       Сквозь этот алкогольный угар пробилась одна-единственная, ясная и безумная мысль. У него никого нет. Во всем этом огромном, враждебном мире не осталось ни одной души, которой он был бы хоть сколько-то дорог. Он был абсолютно, беспросветно один.       И тогда, шатаясь, он поднялся. Ноги сами понесли его по темным улицам. Разум, отключенный горем и алкоголем, выдал единственное доступное решение, единственный знакомый адрес в этом хаосе.       Он шел, спотыкаясь о собственные ноги, бормоча что-то несвязное. Внезапно он почувствовал подступающий к горлу ком. Он не сразу заметил, как его щеки, словно предательски, намокли. Слезы? Он больше не был беспомощным ребенком. Он каким-то образом утратил способность плакать. Тогда почему сейчас соленые капли градом сочились из его глаз?       Из-за потери друга? Из-за осознания собственной тщетности? Он был крутым парнем, но в моменте превратился в мокрую тряпку, о которую совсем скоро начнут вытирать ноги. Хотя, почему его это так волнует? Он половину жизни провел один, не надеясь ни на кого кроме самого себя, так почему сейчас должно что-то поменяться?       Это был акт отчаяния. Последняя, судорожная попытка доказать самому себе, что он еще может до кого-то достучаться. Что его тепло еще кому-то нужно. Что он может хоть на минуту растопить лед в другом и сам не замерзнуть насмерть. Что ему не хочется быть одному.       Мальчишка вломился к своему новому знакомому без предупреждения. Он шатался как тряпичная кукла на ниточках, взгляд мутный, уставший. Под глазами небольшие синяки, а веки слегка красные и опухшие.       — Эй, забинтованный, — бросает парнишка, закрывая дверь с громким хлопком, тут же облокачиваясь на нее спиной. Он задирает голову, расставляет ноги шире, но не для прочной опоры пьяного тела. — трахни меня.       Казалось, Гилвер не отреагировал, однако его глаза слегка расширились от резкой просьбы.       — Ты что, оглох? Битны совсем слух перекрыли? — Лицо Тони начинает медленно обретать гримасу смешанной злости и обиды. — Я сказал трахни меня! — последнее слово он чуть ли не выплакал, все же сдерживая тугие позывы в глотке.       Он не думал о Гилвере как о любовнике или как об объекте желания, нет. В его пьяном, разбитом сознании Гилвер был таким же одиноким, потерянным существом, как и он сам. Холодным, пустым, но все еще присутствующим. Единственным, кто не отверг его пока окончательно и единственным, к кому он мог прийти.       Гилвер смотрел на него, оценивая. Тони был пьян. Очень сильно. Он и представить не мог, сколько ему пришлось выпить для такого эффекта. Его одежда была слегка грязная, пепельные волосы растрепаны, а излюбленный красный плащ криво съехал с одного плеча. От него разило спиртом и куревом, что вызывало отвращение. Он хочет сказать, что та самая «тёплая и живая» жизнь о которой все время ему говорил Тони, выглядит вот так? Когда после каждого заказа следует выпивка и пропитанный сигаретным дымом «Подвальчик», словно в городе больше не существовало мест для отдыха и разговоров? Животный абсурд.       Но Гилвер увидел в нем не просто забулдыгу. Это был запах тотального крушения, выжженной пустоши там, где раньше билась жизнь. Гилвер медленно поднялся. Не было ни вопроса, ни упрека, ни даже обычного презрительного взгляда. Только холодная оценка ситуации, как если бы инженер осматривал сломанный механизм. Его движения были лишены какой-либо спешки или волнения, лишь безупречная экономия жестов.       Он подошел вплотную. Тони, ожидая толчка, бравады или хоть какого-то слова, инстинктивно напрягся. Но вместо этого Гилвер просто положил свою ладонь: тяжелую, ощутимо ледяную, ему на щеку. Прикосновение было не нежным, а скорее констатирующим. Тони вздрогнул всем телом. Не от боли, а от этого пронзительного, трупного холода, пробивающего пьяный туман. «Черт, он же словно как из морга вылез», мелькнуло в воспаленном мозгу. «Как он вообще живет? Дышит? Может, ему просто постоянно холодно?»       Гилвер сдвинул ладонь, грубо захватив Тони за подбородок, заставив поднять голову выше. Его пальцы впивались в кожу, холодные, как стальные тиски. Тони попытался вырваться, но рывок был слабым, беспомощным. Гилвер лишь усилил хватку, его пустой взгляд красных янтарных глаз казался абсолютно пустым, лишенным не только сочувствия, но и простого интереса. Это был взгляд на вещь. На инструмент. На способ разрядки.       Он схватил мальчишку за грудки и повел к кровати, толкая его вперед. Удар был резким, лишающим воздуха. Тони ахнул, спина болезненно прогнулась. Гилвер не тратил времени на прелюдии. Его руки задрали красный плащ, вцепились в бедра Тони, грубо стаскивая штаны, не обращая внимания на пуговицы, которые, скорее всего, отлетели со щелчком. Прикосновение обнаженной кожи Тони к рукам Гилвера, заставило парнишку содрогнуться всем телом. «Боже… он же правда как мертвец», подумалось ему с пьяной, искаженной жалостью. «Одинокий… вечно холодный… Может, хоть мое тепло… хоть на минуту… хотя бы так?..» Эта мысль была абсурдна, пьяна и безумно грустна одновременно.       Именно в этот момент, когда холодное, жесткое, чуждое тело Гилвера грубо вошло в него, Тони зажмурился. Разработки не было, мальчишка не просил ее, а Гилвер не хотел церемониться. Боль была острой, физической, но она была ничто по сравнению с ледяным шоком от этого контакта и от осознания собственного безумия. Гилвер не издал ни звука. Его дыхание, если оно и было, оставалось ровным, не учащенным. Его движения были методичны, мощны, лишены какой-либо страсти или даже простого желания. Он просто выполнял просьбу. Как если бы его попросили выполнить очередной заказ.       Тони привык на удивление быстро, начиная уже не попытку отстраниться, а притянуться ближе. Осознание этого начинало давить тяжкой ношей. Он мужчина, который всю жизнь любил женщин, сам попросил секса с другим мужчиной, да еще и с каким. С выскочкой, который внезапно объявился, за считанные недели завоевал популярность в «Подвальчике» и являлся хладнокровным убийцей, каким даже Тони не был, пропагандируя среди наемников менее кровавые выполнения заказов. «Ненужные убийства — это не круто». И прямо сейчас, этот недоношенный ублюдок забирал его первые разы, еще и таким образом. Это было отвратительно, однако Тони осознанно хотел этого.       Это внезапно помогало ему забыть про потерю друга и начать думать о чем-то более мерзком. Например, о том, как его имеет какой-то случайный наемник-убийца, а он только с радостью подставляет зад, подмахивая бедрами в такт его движениям. Стонет громче ночной бабочки и кричит его имя, требует больше, глубже, жестче.       С таким человеком хотела переспать Керри? Который в порыве внутреннего горя не пытается забыть, найти решение проблемы или совета, а подкладывается под мужчину, которого презирает?       Гилвер вдавил ладони в поясницу мальчишки, заставляя прогнуться. Тони почувствовал, как мужчина кончил, изливаясь глубоко внутрь него, войдя глубоко и плотно. Тони закричал от переполнивших его чувств, кончая следом, пачкая живот и рубашку.       Голова шла кругом. От этого контакта стало только хуже, ему казалось, что его вот-вот вырвет прямо на простыни. Когда Гилвер вышел, Тони не сдвинулся ни на дюйм, чувствуя лишь остатки ноющей боли внизу живота и поясницы. Чувство опустошения накрыло его с головой, сердце разрывалось на части. С глаз все же упали несколько предательских слезинок.       Через несколько минут Тони уснул.       — Протрезвел? — первое, что он услышал по пробуждении.       Тони открыл глаза.       Его одежда была аккуратно свернута на тумбочке рядом, а массивный меч, с которым он никогда не расставался, опирался о стену. Сам Тони был полностью нагим.       Он повернул голову в сторону голоса, наблюдая с другой стороны кровати забинтованную фигуру в шелковом, дорогом зеленом костюме, стоящую как по стойке смирно. Холодную и незаинтересованную.       — Эй, забинтованный, — прохрипел сухим, севшим голосом Тони. — трахни меня.       Так продолжалось еще два дня. Тони потерял счет времени и количество раз, сколько он садился на член Гилвера, каждый раз принимая его как в первый.       Гилвер почти его не трогал во время секса, разве что удобно хватал за бедра. Это был максимум, который получал парнишка, каждый раз огорчаясь от жгучего желания больших прикосновений.       Уже на трезвую, но не менее поехавшую от такого марафона, голову, Тони отметил, что тело наемника идентично его собственному, не хватает только красного амулета на шее, и тогда будет точная копия. Как бы он ни старался, Гилвер не позволял снять со своей головы бинты. Ему не хватало его лица.       Мальчишка сам притягивал его к себе, заставляя обнять или прижать до хруста позвоночника. Сам тянутся к его губам, неприятно задевая сухие бинты вокруг рта. И каждый раз он задавался вопросом, почему Гилвер не делает этого сам, а ждет команды.       Кому он пытается подарить свое тепло? Холодному, равнодушному куску безжизненной плоти, который всем своим видом показывает, что ему плевать на Тони? Почему он пытается добиться его прикосновений, жаждет его тела? Если бы Гилверу не нравилось, у него бы как минимум не вставал. Или это тоже работает в его сторону как по приказу?       Тони, уже не сдерживаясь и не стесняясь, ронял слезы на его шею. Он кричал внутри, надеясь, что его крик услышат, а снаружи выдавал лишь стоны и рыдания. Он хотел, чтобы его обняли, прижали к себе. Он дарил свою привязанность и жажду, ожидая этого же в ответ, но получал лишь машинальную пустоту.       В один момент Гилвер просто исчез. Тони списал это на желание отдохнуть от забегов.       Гулкая, давящая, неестественная тишина после дней, наполненных хриплыми стонами, рыданиями, скрипом старой кровати и сухим шелестом простыней. Тони лежал на спине, уставившись в потолок. Тело ныло — знакомое нытье перетружденных мышц, растянутых связок, раздраженной кожи. Но эта физическая боль была лишь слабым эхом той пустоты, что разверзлась внутри. Холод сковал его. Не ледяной, трупный холод Гилвера, а другой — глубокий, внутренний, тоскливый. Как будто кто-то выскоблил из него все тепло, всю жизнь, оставив лишь пустую скорлупу.       Он ждал. Сначала лежа, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, к скрипу половиц в коридоре. Сердце бешено колотилось при малейшем звуке, надеясь, что это шаги. Еле слышимые, мерные шаги ног в лакированных дорогих туфлях. Но дверь оставалась закрытой.       Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставне, медленно полз по стене, отмечая неумолимый ход времени.       Грю.       Имя всплыло, как нож в сердце. Боль была острой, свежей, не притупившейся ни на йоту за эти дни бегства в алкоголь и чужие объятия. Он пытался затоптать ее, забыть в вонючем спиртовом угаре, в острой боли проникновения, в жгучем стыде собственных стонов и слез. Но стоило шуму в комнате стихнуть, как тень Грю вставала перед ним — верный, смешной, живой. А он здесь — нагой, пьяный, голодный. Использованный, в попытке согреть лед. Абсурдность этого ударила его с новой силой, заставив содрогнуться. Зачем? Кому он пытался дать это тепло? Этой ходячей статуе, которой было плевать? Которая воспринимала его тело как удобный контейнер для разрядки? Которая даже не потрудилась сказать хоть слово?       Тони встал. Ноги дрожали, голова кружилась: смесь похмелья, недоедания и эмоционального истощения. Он бродил по комнате, этой клетке, ставшей ареной его унижения и отчаянных попыток достучаться. Прикасался к простыням, еще хранившим отпечатки их тел. Они были холодными, как и все здесь. Он подошел к окну, выглянул на пустынную улицу. Ни души.       Один.       Это слово эхом отдалось внутри. Он был абсолютно, беспросветно один. Грю ушел навсегда, а Гилвер… Гилвер просто исчез. Как будто их марафон грязного секса был для него не более чем странным, но выполненным заданием. Тони не был ему нужен, ни его тепло, ни его слезы, ни его жалкие попытки притянуть к себе хоть намек на человеческий отклик. Он был инструментом. И инструмент положили обратно в ящик.       Весь день он провел в этом ожидании, переходя от окна к двери, от двери к кровати. Каждый скрип, каждый отдаленный голос заставлял сердце бешено биться, и каждый раз обманутые надежды вонзались в него все глубже.       Наступила ночь. Темнота сгустилась, и с ней пришла новая волна тоски, еще более невыносимая. Ночь была временем, когда Тони выходил на улицу и направлялся в излюбленный «Подвальчик», но сегодня нет. Он сидел на краю кровати в темноте, обхватив голову руками. Тоска грызла его изнутри, как голодный зверь, выедая последние остатки сил.       Он ненавидел себя. Ненавидел свою слабость, свое отчаяние, которое привело его сюда. Ненавидел свое тело, которое откликалось на прикосновения того, кого он презирает. Ненавидел Гилвера за его ледяное безразличие. Но больше всего он ненавидел эту пустоту, которую не мог заполнить ни виски, ни боль, ни чужая плоть. Секс с Гилвером был не побегом, а лишь падением в другую пропасть — пропасть унижения и осознания собственного одиночества. Он пытался подарить тепло, а получил лишь подтверждение собственной ненужности и холода мира. Он не мог понять, как за пару недель нахождения рядом с этим человеком, он превратился из крутого наемника в сиплую тряпку.       На рассвете следующего дня, когда первые лучи солнца коснулись грязного пола, Тони поднялся. Движения были механическими, лишенными энергии. Он молча надел свою помятую, пропахшую потом, спиртом и сексом одежду, накинул излюбленный красный плащ, взял свой меч. Он оглядел комнату в последний раз. Место его падения. Место, где он пытался согреть мертвое и обжегся о собственное отчаяние. Ничего. Никакого чувства облегчения, никакого катарсиса. Только все та же ледяная пустота и гулкое эхо потери близкого друга, теперь усугубленное горечью стыда и осознания тщетности своих попыток.       Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь. Улица встретила его утренней прохладой и полным безразличием. Он шел медленно, пошатываясь, не видя дороги. Голова была пуста, кроме одного навязчивого, истерзанного вопроса, бившегося в такт шагам. «Почему он не пришел?» Он ждал его до последней секунды. Ждал всей этой ночью. Ждал даже сейчас, поворачивая за угол и невольно бросая взгляд назад, на пустую улицу. Никого. Только он, его меч и всепоглощающий холод одиночества, который уже не могло растопить ничье тело. Ничье. Он шел домой, неся в себе выжженную пустыню, где когда-то билось сердце друга, а теперь остались лишь пепел стыда и ледяной ветер отвержения.       

*

      Воздух в «Подвальчике» был густым от табачного дыма, спиртных паров и громких голосов наемников, собравшихся вокруг жирдяя-посредника, разбирающих новые заказы. Тони сидел в своем углу, пытаясь не думать о том, что произошло в тех четырех стенах. Он пялился в стену, но видел лишь забинтованное лицо и чувствовал на коже остатки прикосновений.       И тут появился Гилвер. Вошел бесшумно, как тень, его зеленый шелковый костюм выделялся на фоне толпы, привлекая внимание. Однако Тони заметил нечто другое — новые бинты. Его руки, что до этого всегда были чистыми и голыми, теперь были плотно обмотаны белыми полосами бинтов, скрывающие кожу от запястья до самых кончиков пальцев.       Удар в живот был почти физическим. Тони замер, и мир вокруг него сузился до этих белых полос. «Он не может даже выносить мысли о том, чтобы прикасаться ко мне? Я ему настолько отвратителен, что ему пришлось забинтовать свои руки?» Мысль пронзила его, острая и унизительная. Вся его наивная, пьяная попытка «согреть», весь его стыд и смущение — все это превратилось в жгучую, ядовитую обиду.       Он даже не слышал, какой заказ им дали. Его имя и имя Гилвера, произнесенные посредником, прозвучали как удар гонга. Партнеры. Снова.       Едва посредник закончил, как Тони резко встал. Он не смотрел на Гилвера, просто нагло схватил его за запястье, потянув в сторону уборной. Дверь захлопнулась, запирая их в тесном, пропахшем хлоркой и мочой помещении.       Тони резко развернулся. Его лицо пылало, в глазах стояли не слезы, а чистая, неразбавленная ярость.       — Ну что, молчун? — его голос звенел, как натянутая струна. — Опять будем работать как два аиста на крыше? Ты будешь молчать, а я — гадать, о чем ты там думаешь? Или, может, уже хотя бы слово бросишь? Хотя бы скажешь, почему ты смотришь на меня как на дерьмо на подошве?       Гилвер стоял неподвижно, его взгляд был тяжелым и безразличным.       — Задание легкое. Обсуждать нечего. — Произнес он ровно.       — О, нет, «Невидимка», нам есть что обсудить! — Тони язвительно рассмеялся и резко ткнул пальцем в его забинтованные руки. — Это что за новый фетиш? Решил окончательно превратиться в мумию? Или, — голос Тони сорвался на крик, —Тебе так противно прикасаться ко мне, что ты даже руки решил спрятать?!       Ответом ему стало все то же молчание. Этого было достаточно. Бешенство, несколько дней позора, отчаяния и пустоты — все это переполнило Тони.       С рыком он набросился на Гилвера, вцепился ему в шею, прижал к липкой стене и грубо впился губами в его, слегка прикрытые бинтами. Это не был поцелуй, это был акт агрессии, попытка силой вырвать ответ, доказать что-то, заставить эту статую почувствовать хоть что-нибудь, как тогда.       Его язык грубо протолкнулся сквозь сомкнутые губы, натыкаясь на все то же бездействие. Его свободная рука опустилась вниз, сжала пах Гилвера через ткань костюма, пытаясь нащупать хоть намек на ответ, на возбуждение, на жизнь.       Ничего. Там было мягко, спокойно и абсолютно безразлично к его прикосновениям. Даже спустя время, ничего не поменялось, как бы мальчишка не прикасался к нему.       Тони отпрянул, как отшатнулся от раскаленного железа. Дыхание его сбилось.       — Почему? — просипел он, и в его голосе уже не было ярости, лишь сдавленное, униженное недоумение. — Почему сейчас ничего?! В твоей конуре, на твоей кровати… там было! Не один раз! Я это видел и чувствовал! Я… я… — он задохнулся, — я предал все свои принципы ради тебя! Я, Тони Редгрейв, который любит девушек и смеется над такими, как мы сейчас, добровольно подставил тебе задницу! А ты… ты просто… воспользовался?! Как если бы выполнял заказ на очередное убийство?!       Гилвер медленно выпрямился, поправил сбившийся воротник. Его янтарные глаза холодно оценили Тони, сметая его боль и ярость как нечто незначительное.       — Ты глупый, наивный ребенок-плакса, если все еще не понял, — его голос был тихим и острым, как лезвие его катаны. — Меня это не интересует. Ни твое тело, ни твои трагичные чувства. В те дни я лишь решил просто помочь тебе, так как ты сам попросил. Истерика неопытного юнца — это скучно и утомительно. — Он отстранился от стены, его движения были плавными и полными презрительного достоинства. — Давай выполним заказ.       Он вышел, оставив Тони одного в вонючей уборной. Дверь захлопнулась. Мальчишка стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, царапали их. На щеках горели пятна стыда и унижения. Он не плакал. Внутри все клокотало от ярости — на Гилвера, на себя, на весь мир. Он чувствовал себя именно так, как тот и сказал — глупым, наивным ребенком, которого использовали и выбросили, не удостоив даже должного отвращения.       Сдавленное рычание вырвалось из его груди. Он с силой пнул металлический урну, оставив на боку вмятину. Затем, трясясь от бессильного гнева, он распахнул дверь и вышел в зал, чтобы делать свою работу. С холодным, безжизненным куском льда в напарниках.       Наемники обернулись на фигуру мальчишки, но ему было все равно на них. Он пришел сюда лишь за работой, а не за друзьями или отношениями.       

***

      Данте подполз к телу, и сквозь дымку адреналина и боли в его сознании проносились обрывки всего, что привело его к этой точке.       Вспомнился тот самый выскочка в зеленом, такой чужой и надменный, в котором он с удивлением увидел родственную одинокую душу.       Затем — леденящее отвращение к убийце пятидесяти человек, хладнокровной машине, в которой не осталось ничего человеческого.       Острая, как нож, вина за Джессику, которую он сам же и убил.       Горькая обида некого «изгнания» из «Подвальчика», когда он стал проклятием для всех, кого касался.       Отчаянная попытка остаться человеком — последние деньги, отданные младшим дочерям Грю.       И всепоглощающая боль от потери Нелл, последнего человека, смотревшего на него с материнской теплотой.       Вся эта череда потерь и предательств выстроилась в единую цепь, звеном которой был он — Гилвер. Холодный, бездушный, неумолимый, который был и навязчивой идеей, и отчаянной попыткой найти родственную душу в этом пускай и холодном, но одиноким человеке.       Бинты падали с лица умирающего наемника, раскрывая его в гримасе боли и злобы. Под ними было его собственное лицо. Бледное, с платиновыми волосами, точь-в-точь как у него. Ледяная волна ужаса и тошноты накатила на него. Он отшатнулся, сердце бешено колотилось в груди. Его взгляд, почти безумный, метнулся вниз, к амулету на шее мертвеца. На нём было два имени:       «Данте» и «Вергилий».       Имя молотом ударило по сознанию. Он что, убил собственного брата? Того, кто как он думал, был давно мёртв? А до этого он делил с ним постель, жаждал его прикосновений. Своего брата.       Отчаяние и стыд, всепоглощающие и оглушительные, сдавили горло. Он рухнул рядом, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он остался один. Абсолютно и окончательно. Он уничтожил последнее живое существо, связанное с ним кровью.       Жестокая реальность поглощала его с головой. Это не мог быть его брат, он бы никогда так не поступил. Их отец защищал людей, так почему он встал на сторону демонов? Может, это был и не он вовсе? Тогда почему, черт возьми, он выглядел как его точная копия?       Сквозь шок и всепоглощающую боль, пробилось другое чувство. Странное, горькое, невыносимое, но внезапное облегчение.       Гилвер был воплощением его самого темного пути. Его навязчивой идеей, его позором, его болью. Его смерть была не только трагедией, она была концом этой мучительной, болезненной связи. Концом всего, что тянуло его на дно столь быстро и мучительно.       Он посмотрел на растворяющееся, безжизненное лицо своего близнеца, и впервые за долгое время в душе воцарилась тишина. Горькая, пустая, но тишина.       Возможно, это было его освобождение?