Спокойно

Мужчинам свойственно делать вид, как будто у них ничего не болит

Ведь самых сильных и смелых самых мужчин пугает больничный запах

      Паша очень нечасто был в чем-то уверен на сто процентов. Однако в девять семнадцать утра среды он нисколько не сомневался, что Фома борется с двумя противоположными желаниями: не отпускать его от себя больше ни на шаг — и открутить Паше голову: и то, и другое от большой любви и заботы. Хотя Паша даже отстучал ему вчера сообщение «все в пррядк, здржусь» — печатать левой рукой оказалось крайне неудобно. Фома никогда не обрывал ему телефон, но это не значило, что он не переживал. Наверное, с Пашиной стороны было наивно предполагать, что Фома не станет дожидаться его возвращения; особенно учитывая, что Паша должен был приехать накануне вечером, но обратная дорога несколько увеличилась в километраже из-за непредвиденных обстоятельств. На которые сейчас Фома и смотрел. Даже то, что он был дома, а не в одном из своих офисов, уже напрягало: Паша рассчитывал по-тихому вернуться и завалиться спать, а уже потом продемонстрировать последствия своего трехдневного отсутствия. Глупый план провалился с оглушительным треском: едва Паша переступил порог, неловко закрыв за собой дверь, как Фома оказался рядом — и замер, увидев, поверх чего у Паши была накинута куртка.       — Это что? — поинтересовался он с угрозой в голосе, направленной не на Пашу — у которого все равно от одного только тона побежали мурашки.       — Кольца, — выдавил Паша, теряясь под взглядом Фомы. — Дельбе, вроде. Да, гипсовая повязка, которой в районном травмпункте ему зафиксировали сломанную ключицу, выглядела не очень, но функцию свою выполняла. Как будто бы. Фома так не считал, он оглядел всю эту конструкцию и выругался, самым приличным из прозвучавшего было «херь это, а не кольца». Матерящийся Фома, тем более в своем доме — это всегда было нечто из ряда вон, Паше стоило задуматься о смене места службы и срочном переводе в УМВД по Всеволожскому району, коллегам из которого он был отправлен помогать: наставлять, слегка руководить — в общем, сделать всё, чтобы орудовавший там новоявленный Джек-Потрошитель, на счету которого в Рязани и Калуге уже было семь холодных, оказался задержан. Брать его решили на складе заброшенного мясокомбината, где маньяк обретался — что, естественно, выяснил Паша и поехал туда один, не дожидаясь ни ребят из местной управы, ни Андрея, который поехал следом, но толком-то и не помог. Задержание закончилось тремя несмертельными дырками от пуль, доставшихся преступнику благодаря скорости реакции капитана Свиридова, который спас жизнь Паше — маньяк умудрился вытолкнуть его из высокого окна на первом этаже, и Паша неудачно упал на вытянутую руку: травма, по его собственному мнению, была абсолютно позорной, но едва не стоила ему вспоротого ножом горла или живота. Однако кавалерия прибыла вовремя, преступника в итоге увезли в областной госпиталь, а Пашу — в больничку попроще; он сам не захотел тащиться куда-то дальше и оказался в задрипанном травмпункте, где ему сделали рентген, сказали «заживет», закрутили на гипсовые кольца родом из прошлого столетия и отпустили с миром. Обратно в Петербург его привез Андрей, которому пришлось сделать хороший такой крюк, чтобы подкинуть Пашу до дома: и не панельки на Блюхера, а особняка на краю одной из деревень Ленинградской области, хозяин которого сам ломал ключицы трижды, каждый раз во время падений с мотоцикла, и был достаточно просвещен в этой теме, чтобы понимать, что несчастная кость не должна выступать из-под кожи, как клавиша, особенно с наложенной повязкой. Тем более с ней. И Паша второй раз за сутки оказался в больнице, уже частной, принадлежащей Фоме, который отменил все дела и собственноручно привез сюда пытающегося возмущаться Пашу — на его возражения Фома никак не реагировал кроме того, что велел успокоиться, чтобы еще сильнее не навредить самому себе, и ходил с ним из кабинета в кабинет, словно ребенка малого привел. Пашу снова осмотрели, уже с чувством, толком и расстановкой; повязку сняли, — она, как выяснилось, не фиксировала примерно ничего и только вредила, — и подвесили его руку с пострадавшей стороны на хитрую косынку; суровая медсестра потом сделала Паше укол, обезболив его и здорово уменьшив общий дискомфорт и желание сопротивляться чужой помощи. Вместо рентгена была компьютерная томография — еще бы она не; оснащение здесь было совершенно другим, не как в разваливающемся травмпункте, — а после неё снова был кабинет врача.       — Смещение у вас, батенька, — со вздохом констатировал травматолог, посмотрев заключение: это и без него было понятно, но протоколы оставались протоколами. — Ели-пили когда в последний раз?       — Пил часов шесть назад, — после падения и хруста собственных сломанных костей Пашу мутило, а в травмпункте после небрежного осмотра еще и стошнило от боли, чего очень давно не случалось. После этого ему что-то там вкатили, оставив синяк на заднице, но то ли с дозировкой промахнулись, то ли анальгетик не подействовал нормально, и Паша не смог заставить себя сделать даже пару глотков воды. — А ел… — Паша замялся, понимая, что Фома заставит его таскать на службу судки с обедом, когда услышит ответ. — Не помню. Давно, вчера еще.       — Вот и славно, — так считал только врач, во взгляде Фомы Паша видел гречку с парной котлетой, которыми будет давиться, когда закроет больничный и вернется к работе. — Сейчас вас поправим, эту ночь понаблюдаем и, если все будет хорошо, завтра домой поедете восстанавливаться. Я бы вас недельку, конечно, подержал, но, думаю, Алексей Леонидович вам организует режим самостоятельно. Упомянутый Алексей Леонидович кивнул с таким лицом, что Паша не сомневался — он будет жить, как в детском саду, с расписанными приемами пищи и послеобеденным сном, в перерывах между массажем, гимнастикой и прочим, и ни от чего отговориться не сможет. Однако это было проблемой завтрашнего дня: Паша успел только пробормотать «прости» — его нечаянные голодовки на дежурствах и выездах были предметом постоянного спора, — прежде чем его забрали сдавать анализы, делать кардиограмму и прочие малоприятные вещи, необходимые перед операцией. Всё это было быстро, четко и слаженно; Паша и глазом моргнуть не успел, как уже лежал на кровати в предоперационной, накрытый тонкой простыней, и с капельницей в руке. Кроме неторопливо вливаемого обычного физраствора ему еще что-то укололи, Паша уже не помнил название, но ему довольно скоро стало легко и спокойно, и даже пальцем шевелить было откровенно лениво — премедикация творила чудеса. Поэтому переживал только Фома, хотя предстоящая Паше процедура была рутинной для здешних травматологов; да и у самого Фомы левая ключица была собрана в свое время на пластину — Паша тогда еще упустил победу в гонке, но остановился, чтобы помочь.       — Всё нормально будет. Подумаешь, лишняя железка, через год вытащат, — вяло пробормотал Паша, что едва ли стало успокоением для Фомы; он все равно кивнул, но лицо его осталось напряженным, резче выделились морщины. Паше каждый раз было непривычно видеть его волнующимся; с Фомы слетали все маски, если дело касалось Паши — он контролировал абсолютно всё вокруг, кроме своих неминуемо прорывавшихся эмоций.       — Анестезия будет проводниковой, но мы вас убаюкаем, так что вы поспите, — пообещал до этого улыбчивый высокий анестезиолог в смешной шапочке с языками пламени. После того, как из Паши наживую вынимали пули и вправляли кости, на операциях не под общим наркозом он предпочитал просить, чтобы его дополнительно грузили и не оставляли в ясном сознании, — к чему лишние картинки перед глазами, звуки и запахи, которые потом возвращались в дурных снах. У Паши как раз почти закончилась капельница, когда пришли два медбрата забрать его в операционную: подняли борта у кровати, сняли ее с тормоза, и Фома, никого не стесняясь, тронул Пашину щеку, зачем-то напомнив:       — Я тебя жду, — словно Паша мог об этом забыть: он выговорил «все хорошо», надеясь хоть немного уменьшить тревогу в чужих темных глазах, прежде чем его выкатили из палаты. В операционной Паше помогли перебраться на стол, придержав поврежденную руку; на его здоровое плечо легла манжета и зашипела, раздуваясь и измеряя давление. Несмотря на премедикацию, у Паши все равно подскочил пульс, когда его начали обезболивать: нашли нерв под ультразвуковой навигацией, увидели подергивание пальцев и постепенно вводили анестетик — рука после этого столь же неторопливо немела, а Пашу вдруг стал раздражать окружающий мир: яркие лампы над головой, прохладный воздух, множество голосов — и вся череда событий, из-за которых он попал в больницу. Паша просто хотел обратно к Фоме — и черт бы побрал этот Всеволожск, он должен был вернуться домой еще вчера, обнять любимого своего человека и, может быть, даже пожаловаться на идиотов вокруг, не умеющих ловить преступников. Но вместо этого ему предстояло стать обладателем куска титанового сплава внутри себя, мучительно разрабатывать руку, следом проходить комиссию, получать допуски, и это только на работе, но в конце коридора, в предоперационной, оставался бесконечно переживающий Фома... С такими невеселыми мыслями Паша и заснул, когда его сначала еще раз проверили на отсутствие чувствительности в зоне операционного поля, а потом над его головой анестезиолог громко сказал:       — Скоро увидимся, Павел Андреевич, — на что Паша успел сосредоточенно кивнуть, а потом ему снова что-то ввели, и вверх по вене от катетера в его предплечье чуть защипало, но отпустило; и глаза у Паши начали слипаться. Он провалился в сон, успев почувствовать, как руки в перчатках коснулись его плеча. * Пробуждение было мягким: Паша полулежал в теплой больничной кровати, его правая рука оказалась зафиксирована в специальном слинге. У него ничего не болело, немного кружилась голова и хотелось пить — что ощущалось не жаждой в общепринятом понимании; судя по капельницам, в него вливали достаточно, но во рту было неприятно сухо, края зубов царапали распухший язык. Фома спал на стуле рядом, даже в раскладывающееся кресло в углу комнаты не отсел, устроил на кровати голову и руку и так лежал, утыкаясь макушкой в Пашин бок. Паша с нежностью и жалостью подумал «не разогнется ведь потом, дурак», но будить не стал: Фома и без того очень мало спал в последнее время, а залегшие под его глазами тени и нахмуренные брови совершенно точно были Пашиной виной. Беспокоить Фому ради кубика льда или нескольких глотков воды он совсем не собирался, но это и не потребовалось, за Пашей хорошо смотрели. Дважды заходил врачи, гораздо чаще — медсестра, ни единым словом или жестом не показавшие, что их каким-то образом беспокоит тот факт, что владелец клиники, всесильный Фома, спит возле кровати пациента, простого мента, которого сам сюда привез и только что на руках не носил, а теперь прижимается к нему головой и ладонью. Паша шепотом попросил воды — медсестра только покачала головой, нормально пить ему пока еще было нельзя, но на маленьком столике возле кровати что-то зашуршало, и Паше на нижнюю губу легло прохладное нечто. Паша даже глаза прикрыл от удовольствия, ощутив на языке тонкую полоску льда, которую можно было постепенно рассасывать, чем он немедленно занялся. От ледяной чипсины влаги было мало, но этого хватило, чтобы перестало сушить рот, и Паша смог снова задремать. Когда он открыл глаза в очередной раз, Фома все еще спал в том же положении, не сдвинувшись ни на миллиметр, зато Паша чувствовал себя немного бодрее. Его здоровая левая рука была неправильно тяжелой, шевелилась неохотно, как и её сонный хозяин, но Паша смог поднять ладонь и чуть взъерошить Фоме неуложенные волосы. Выглядел он так, словно засунул голову под кран, а потом расчесался рукой: скорее всего, так и было, Паша просто не обратил внимание на это в свое первое пробуждение. Под его прикосновением Фома завозился, заморгал, оторвав подбородок от кровати, а Паша с небольшим усилием пошевелил губами, разрывая склеивший их налет, и выговорил «Фома», зажевав первую глухую букву и последнюю протяжную «а», но даже от такой мелочи у Фомы прояснился взгляд, он недоверчиво потер переносицу и лоб, а потом улыбнулся: Паша во все глаза смотрел, как уголки его губ поднялись вверх, побежали лучики морщинок возле век.       — Когда ты проснулся? — правильнее было бы сказать «очнулся», но Фома оказался неожиданно деликатен.       — Пару часов назад, — признался Паша, врать Фоме даже в таких мелочах не хотелось.       — Надо было меня поднять, — мягко пожурил его Фома, но без тени даже крошечного недовольства; он кое-как выпрямился, чуть поморщившись, и повел плечами, разминая их и затекшую спину. — Как твоя рука?       — Не болит, — шевелиться при этом все равно было боязно, Паша иррационально продолжал помнить ту боль, ярко вспыхнувшую, когда он неловко упал на неровный асфальт под хруст собственной кости; и пистолет выпал из пальцев, и маньяк замахнулся ножом — а потом рухнул навзничь, прошитый тремя пулями.       — Хорошо, — Фома снова сел на стул, подвинулся ближе и устроил ладонь у Паши на лбу, погладил бережно по волосам, прежде чем спросил: — Кто с тобой был, когда это случилось? Паша скривился, словно лимон откусил, всем сердцем ненавидя такой допрос — а это именно он и был, несмотря на спокойный голос Фомы и его теплый взгляд. Можно было, конечно, промолчать, но Фома все равно узнал бы по своим каналам — для того, чтобы наказать виновных. Удивительно, что он еще решил дождаться Пашиного пробуждения и сначала спросить у него самого, прежде чем начать карательные мероприятия.       — Андрей, — пробормотал Паша. Михайлов действительно был с ним на том складе, но не успел вовремя прийти на помощь, отделался легким испугом; зато капитан всеволожской управы оказался расторопнее, иначе Паша бы сейчас лежал не в палате частной больницы, а в морге. И Фома это знал — скорее всего, уже планируя, как именно и под каким углом у Андрея будут вывернуты, как минимум, пальцы. Этого никак нельзя было допустить, и Паша через силу дотянулся до Фомы здоровой рукой и прихватил его за рубашку, потянул к себе — Фоме пришлось присесть на край кровати, только бы Паша не напрягался, и неудобно наклониться вперед.       — Не надо трогать Андрея, он ни в чем не виноват, — Паша сказал это очень вовремя, судя по взгляду Фомы, тот уже планировал что-то совсем не законное и, вероятнее всего, более чем травматичное для Михайлова. — Я упал, такое случается. Всё хорошо.       — Хорошо — это когда ты возвращаешься домой не переломанным, — глаза Фомы всё равно горели нехорошим огнем, прямо противоположным бережному прикосновению его большой ладони к Пашиной щеке. Паше хотелось с ним поспорить, просто потому что. Фома относительно недавно ездил в Новгород и имел неудовольствие выяснять отношения с тамошней братвой: в результате добился своего — и смещения позвонка в грудном отделе (тоже упал во время драки), боль от которого проигнорировал, списав все на обычные синяки, и, довольный собой, вернулся в Питер. Паша тогда несколько дней практически жил на работе, ловил психа, который резал старшеклассниц около школы неподалеку от Московского вокзала, но поимка затянулась, как всегда из-за чужой расхлябанности, и домой Паша приехал к тому моменту, когда Фома ел анальгетики, как конфеты, не особо даже задумываясь о причинах своего состояния. Паша тогда бушевал так, что гнездящиеся на деревьях вокруг дома птицы должны были задуматься о смене места выведения птенцов и мигрировать в другую деревню Ленобласти. Влетело всем: и охранникам Фомы, и Толе, как их начальнику, допустившим, чтобы шефа приложили спиной о бетонный пол. Фома пытался отнекиваться, убеждал, что в порядке, но Паша, вместо того, чтобы пытаться переубедить бесполезными словами, легонько нажал ему возле позвоночника; даже под болеутоляющими Фома не смог сдержать вскрика. Тот вечер точно так же закончился больницей: позвонок вернули на место, Фому закатали в специальный корсет, выглядевший как часть костюма Железного человека, чего ему с лихвой хватило, чтобы заснуть на руках у Паши, не чувствуя прежней боли. Они оба стоили друг друга в части игнорирования травм — своих собственных, естественно.       — Поезжай домой, — попросил Паша, как только поймал себя на том, что уже некоторое время дремал, а Фома так и продолжил сидеть, склонившись над ним, гладил нежно по лицу и здоровой руке. — Не надо со мной тут торчать. Операция же пустяковая была, утром меня заберешь.       — Заберу, конечно, — чуть улыбнулся Фома, но, естественно, никуда не уехал, и Паша был ему за это благодарен. Они вдвоем терпеть не могли больницы, поэтому Фома приложил все усилия, чтобы его клиника напоминала не бездушную казенную коробку, а, скорее, дорогой отель с медицинским уклоном, не потеряв при этом функциональности и удобства для персонала и пациентов. Это не отменяло того факта, что Паша меньше всего хотел оставаться в палате, какой бы она ни была, в одиночестве — и никогда не признавался в этом: стыдно, вроде как, и не подобает взрослому мужчине да при погонах бояться белых халатов. На его счастье, ничего говорить и не нужно было — Фома всё прекрасно понимал. fin.