уебать-засосать-выебать

— ты сейчас утонешь здесь, дебила кусок. агрессивные слова прекрасно мешаются с атмосферой: прогорклый дым костра целенаправленно задувает в лицо, как ни шеруди в костре палкой, резкий ветер холодит спину, пробираясь под запахнутые полы куртки, а треск сухих поленьев отвлекает от постоянно стремящихся залезть в сознание мыслей. юлик поспорить хочет; чужой ультимативный тон его лишь раззадоривает. тонуть с колдунскими мавками или вытаптывать лешие тропы котов точно не собирается — он ни от воды, словно в ожидании застывшей за их спинами, никаких угроз не чувствует, ни от самой природы дурных предзнаменований. природа как природа — разбуженные птицы пощебетали немного да успокоились. максиму свои старообрядческие приколы следовало бы где-нибудь перед камерами оставить, а не юлика ими пугать. но со всеми начатыми «я не...» и распускающимися блеклыми усмешками левин поступает просто, грубо — давит в зародыше, натягивая котовскую куртку так, что дышать становится тяжело. сжатый в кулаке монклер скрипит неприятно и громко, юлик бы поморщился, но внезапная близость трогает сильнее. нос к носу, когда максим дышит тяжело, зрачки у него широкие-широкие, а от сублимированной злобы несёт мятой вперемешку с остающейся в лёгких гарью. юлику бы испугаться, заткнуться по-хорошему да ситуацию на тормозах спустить, но «по-хорошему» юлик не умеет. дерзким котом, пока за шкирку не откинут, играется, не спрашивая разрешения, — языком длиннющим сначала по своим корявым верхним зубам ведёт, а затем касается им плотно сжатых левиновских губ. грубый кулак приходится ровно в только что облизанные зубы. юлик стонет болезненно, пытается отстраниться, но застывшие руки не двигаются, инстинкт самосохранения даёт сбой, когда котовская матрица показывает лишь нолики и единицы. юлик так дела решать не привык да столь допотопной грубости обычно старался избегать. многое в его жизни было «обычно», пока шрамированное ебло напротив не заставило по-подростковому кончать в кулак, сжимая в зубах край наволочки. — я тебе сказал: «я тебя ... сейчас». из-за стука в ушах и пульсирующей щеки, до которой сейчас даже дотронуться не получится, юлик прослушал самое важное, но остальные слова легли на его кожу пузырящейся ядом слюной. — не... не надо... — получается как-то кошмарно жалко, котову за себя стыдно немного, а вторая щека с натёртой из-за куртки шеей ничем не уступают той, на которой наливается синяк. такой левин пугает; у него в глазах ни ориентиров, ни границ — сплошная чернота, не отражающая даже всполохи пламени. максим отвечать не трудится. зыркает как-то странно да не двигается до сих пор — так и продолжает выдыхать желудочное амбре в неловко приоткрытый юликовский рот. левин выглядит как изучающий добычу хищник: не моргает практически, цепляется пальцами-когтями пиздец сильно — слышится звук рвущейся ткани. и это срабатывает своеобразным спусковым крючком. мокрые от слюны юлика левиновские губы клюют сначала в многострадальную щёку котова, нос больно упирается в нижнее веко; а затем с тихим рыком ведут к губам. кусать, натягивать кожу и стучать зубами о зубы. юлика не передёргивает: в некоторых фантазиях максим его и грубее касался; но отвечать почему-то не хочется. в ответ тянуться — тоже; а укусить страшно. юлику бы сейчас тараканом, заставшим яркий искусственный свет, убежать со всех ног, однако он сидит — с глазами по три копейки и пальцами, ноющими от того, как больно занозы впиваются в кожу. левин занывшую руку от чужого ворота убирает только сейчас, но лёгкие юлика могут сделать лишь два судорожных глубоких вдоха — всё ещё рот в рот с левиным — и вновь замереть. максиму до этого дела нет — пальцы обеих рук уже пытаются нащупать собачку на куртке и, пока дёргают её туда-сюда, прищемляют котову подбородок. юлик даже не дёргается, пялит как-то отсутствующе; он свои собственные ногти не чувствует от того, с какой силой они впились в дерево. куртка котова падает на камни за его спиной, а горячие левиновские ладони ползут под кофту, выдёргивают из штанов заправленную футболку и щупают-щупают-щупают. в активности со стороны юлика максим явно не нуждается — его пальцы впиваются в подставленные мягкие бока и срывающееся дыхание щекочет котову шею. юлик знает о существовании игры «поцеловать-жениться-убить», но левин явно играет в другую, и котову кажется, что он бы не ошибся, если бы назвал её «уебать-засосать-выебать». все три слова на пропущенное место в предыдущей реплике встают прекрасно, а мысль веселит настолько, что котов не сдерживает нервный хмык. левин отвлекается, щурится недовольно, поднимая взгляд, пока его пальцы пытаются заползти юлику в штаны. — м-может, пора ост-тановиться? — юлик ненавидит себя за то, что заикается. юлик ненавидит себя за плотные, крупные бока, потому что максим вновь крепко цепляется за них. уверенно так, как ребёнок за магазинную игрушку, которую хотят забрать родители. — не пизди, тебе нравится, — левин говорит ультимативно, а его колено начинает тереться о котовский член сквозь джинсы. — лучше бы помог, юлик, а то опять начинаешь бесить. котов шумно сглатывает. отошедшая ненависть вновь возвращается в сухие максимовские движения, и юлик решается. потому что хотел ведь когда-то; потому что от подарков не отказываются; потому что пиздит много и бесит — нужно прекращать. юлик к грубому движению колена поддаётся осторожно, непослушными посиневшими пальцами к чужой ширинке тянется, но максим звонко бьёт по ним своей ладонью. — с себя штаны стяни и развернись, я уж со своими сам управлюсь, — левин улыбается широко, и его шрам словно растягивается. котов кивает — нервно и трижды. джинсы падают легко, стоит только расстегнуть ремень, а голую, перевесившуюся через бревно, задницу костёр не греет; её греет пара левиновских шлепков, которые по мясистым ягодицам расходятся волной. дерево впивается в живот, полувставший член вновь съёживается в гнезде волос, но максим в героя играть устал и на состояние юлика даже не собирается обращать внимание. добровольно разлёгся — никто не принуждал. раздаётся пара хлюпающих звуков — левин себе дрочит, оттягивая кожу на головке. затем максим раздвигает котовские ягодицы пальцами, его зрачки расширяются от того, как ногти в жир буквально проваливаются, а для того, чтобы собрать слюну во рту приходится постараться. плевок получается не ровно в дырку, чуть выше, и максим начинает размазывать свою слюну по тёмному анусу, иногда входя и выходя из него пальцами. слюна — это практически на сухую. дырка буквально горит, а котов прикусывает губы. сам решился — сам лёг; теперь терпит и считает, что заслуженно. но когда мозолистые пальцы сменяются на головку члена, юлик крик сдержать уже не может. максим рычит недовольно — ломающих кайф пташек он слушать не собирался — и пихает в котовскую глотку скомканный край валяющегося шарфа, который юлик и притащил. для котова это практически благословение — за место металлического привкуса крови на языке он может обращать внимание на то, как противно скрипит шерсть на зубах. что угодно, лишь бы не гребаный огромный член, разрывающий его анус. левина же дискомфорт только подзадоривает. вводить член в тугого юлика, пусть и не совсем приятно, но вкатывает на каком-то психологическом уровне. юлик, наконец-то, молчит, не выёбывается и просто принимает — максим слишком долго дрочил в салфетки, представляя такой вид, чтобы сейчас от него отказываться. происходящее кажется котову слишком-слишком-СЛИШКОМ СЛИШКОМ слиш-ком долгим. он не считает фрикции, не считает сколько полос острый конец неосновательно сломанной ветки оставляет на его оголившемся животе. юлик прекрасно знает, что среднестатистический половой акт длится пять минут. но среднестатистический половой акт с максимом левиным длится его адскую маленькую вечность. юлик думает, что нужно было соглашаться на мавок и лешего. /// как котов оказался в номере, он не помнит. помнит, как вязкая сперма, смешиваясь с кровью, стекала по бёдрам и впитывалась пятнами в штаны; помнит, как шатался и как ноги не хотели слушаться; помнит, как максим в последний раз шлёпнул его по заднице — отпечаток ладони всё ещё откровенно горит. юлик заваливается на отельную кровать как есть — в грязной куртке и не снимая ботинок. всё, что можно было замарать, он уже замарал. юлик чувствует себя использованным, не знает, что с этим делать и как это обосновать. он ведь сам максима хотел — долго, упорно, доставая и кидаясь ядовитыми фразами. он ведь сам на всё происходящее согласился. по крайней мере, не сопротивлялся. у котова болит всё: начиная с покрытых грязью пальцев и заканчивая сбитыми коленками. видимо, он упал, пока шёл. котов знает, что обезболы не панацея, поэтому котов терпит. в тряпочку, с подрагивающими ресницами и залипшим в пустоту взглядом. /// ангелина заметила, что что-то не так практически сразу. неуверенность юликовская ярким пятном бросалась тем, кто решит обратить внимание. но съёмочной группе далеко не до этого, и в единственном намёке на отель на ближайшую сотню километров не плевать только ей. однако юлика не радует то, что кому-то _не_ плевать, и это пугает женщину сильнее. она щурится, тянется чёрными ногтями к плечу мужчины, а котов подрагивать начинает, мелко так. он оборачивается судорожно, словно не разговаривал только что с ангелиной, смотрит ошалевши и вновь качает головой. трижды. всё, мол, нормально; ничего не произошло. изосимова даже не трудится кивать. они с юликом, может, дружат не так давно, но женское чутьё не обмануть. юлик странный ведь такой — хрупкий — оттого и дерзкий. а когда хрупкие-дерзкие люди разбиваются, они такими и становятся — опустошённо-подрагивающими. ангелина не раз становилась свидетельницей подобного уничтожения. то, что дело в максиме, она тоже понимает практически сразу же. но «дело в максиме, блядском, левине» — это не в готзале рядом со старшим шепсом стоять и посмеиваться из-за котовской горячности. максим левин сделать может многое, а единственное его успокоение судорожно прячется от него на дне очередных стаканов, не желая попадаться на глаза. это ангелина выучила на собственной продырявленной шкуре. дверь в комнату максима не заперта, а сам мужчина похрапывает, неудобно склонившись над столом. алкоголем от него разит так сильно, что глаза ангелины слезятся моментально. женщина морщится и начинает разговор с того языка, на котором левин разговаривает прекрасно в любом состоянии, — звук пощёчины звонко разносится по комнате. — рассказывай, чего натворил, — изосимова складывает руки на груди, а растерянный вид пьяницы-неудачника никак её не трогает. прошло уже это время. максим морщится, касается рукой челюсти, и ему требуется несколько долгих секунд для того, чтобы понять о чём вообще речь. внезапно раскаявшееся выражение лица мужчины вызывает у ангелины лишь смешок. левин тихо признаётся: — пиздец, геля, — и качает головой. — знаешь, я в первый раз, может быть, хотел, чтобы оно как у людей, а там всё закрутилось-завертелось и... я ещё никогда так не проёбывал. — больше тебе и шанса никто не даст, — женщина щурится резко. паззл вечера всё ещё не складывается, но ангелина прекрасно знает другое — жалеть здесь нужно не того, кто в этой самой жалости топится добровольно, а того, кто от неё отказывается. «возможно», — думает левин, задумчиво рассматривая дверь, которой ангелина только что грубо хлопнула. — «проблема в том, что вы не сопротивляетесь, когда даёте мне эти шансы». круглая дверная ручка согласно кивает.