Белая полоса красного дракона

Просыпаюсь под тихие гитарные переборы. Темно, только красный китайский фонарик совсем низко над кроватью, но он почти не дает света. Смотрю на него долго, и меня как будто покачивает вместе с ним. Где-то рядом голос Сфинкса поет про черную шину грузовика, в которой круг ржавой травы… За стеной странный шум. Что-то вроде гулянки. Стягиваю с себя одеяло и сажусь. Неужели я прозевал ужин? Такого давно не случалось. На грунтовой дороге. Солнечный свет с пылью… Песня Сфинкса ужасно знакомая. Над грифом гитары качается голова Стервятника. И, вроде бы, ноги Валета свисают со спинки кровати. Его правую ни с чем не спутаешь… — Проснулся? - шепчет Горбач у меня над ухом. - Ты, случайно, не заболел? Чтобы ты прозевал ужин… — Если и заболел, то не случайно. А что это за шум за стеной? — Празднуют принятие Нового Закона. Забыл? Мы тоже в некотором роде празднуем. Старой компанией. Я вспоминаю. И еще свой сон. Камешек у меня в кулаке совсем мокрый. Теперь я знаю, на что он похож, и это очень странно. Ни слова! Ни слова! За меня говорят мухи И что-то присочиняет ветер… Самое главное сейчас — мой сон. Который нужно исполнить. Так мне кажется. Тусклый, розоватый свет фонарика. В нём, как осколки, тарелки с бутербродами. Звон стаканов, в них колышется черное вино. Старая компания: Стервятник, Валет, Слон и Красавица. Рука сама тянется за гармошкой — и сама отдергивается. Не до того. Надо не забыть… Хватаю ближайший бутерброд и ем. Бреду назад в одинокий домишко… Горбач нежно свистит в флейту. Раскачиваясь, толкает меня. Позади кто-то раздражающе громко чавкает. После двух недель одиночества… Гитару передают Валету, и он разражается серией печальных аккордов. Бутерброд кончается, а сразу за ним — другой. Худенький, краснолицый, в веснушках мальчишка ушел от мира на пять минут, — сообщает нам Стервятник хрипловатым тенором, — глядя в стаканчик с мороженым… Сквозь «Скалистые горы» прорывается шум веселья из других спален. На голос подползаю к Стервятнику. — Слушай, ты не мог бы одолжить мне свою стремянку? Это очень важно. Только не спрашивай зачем, если не трудно. Розовый от фонаря, как и все вокруг, он нагибается ко мне и дышит вином: — Какие проблемы? Конечно. Она твоя насколько захочешь. Стервятник шепчется с кем-то, кого мне не видно, потом опять поворачивается ко мне: — Езжай с Красавицей. Он скажет мальчикам, тебе её вынесут. — Спасибо. Я его позову, когда буду совсем готов. Переползаю бутерброды, ноги и бутылки — и вот я на полу, а камешек у меня в кармане, и не терпится узнать, успею ли я то, что задумал, до выключения света. Все веселятся — обидно их оставлять, но надо спешить. Переодеваюсь в самое тёплое, что нахожу. То, что мне нужно, в тамбуре, в ящиках под вешалками. Свет плохой, но после фонарика и он кажется ярким. Достаю из ящика тряпки и окаменевшие кеды — одну никчемную вещь за другой. Из спальни доносятся гитарные извращения Валета и подробности всяких песен, и я волнуюсь и нервничаю, пока не нахожу, что искал: кисти и банку белой краски с прилипшими к ней тряпками. Беру их, а еще всякую мелочь, которая может пригодиться, зову Красавицу и еду с ним в коридор. Он заходит в третью, я жду его у двери. В Гнезде тихо, хотя в других спальнях лязг и завывания. В вестибюле скачут хохлатые тени плясунов. Среди них, должно быть, и наш Лэри. На мне самая тёплая жилетка, но всё равно холодно. В руках банка с краской, вся в подтеках, а остальное, скребок, нож и кисти я пытаюсь распихать по карманам, где мешают какие-то остатки жратвы, и я вытряхиваю их на радость крысам, которым посчастливится сегодня здесь пробежать. Из третьей высовывается Гупи. — Эй, - окликает он. - Куда ставить стремянку? Я показываю куда. Выносят стремянку. Гупи пыхтит и громыхает, а Красавица все время натыкается на ее ножки, больше мешает, чем помогает. Зевая, за ними выволакивается Пузырь в пижаме. — Чертовы Логи слиняли отмечать всякую ерунду, - жалуется он. - А куда нам с нашим здоровьем таскать такие тяжести? — Приказ Папы есть приказ, - говорит ему Дорогуша, который тоже в пижаме и с подозрительной бутылкой под мышкой. — Хлебнём за Новый Закон? - предлагает он, подъезжая. - Все так радуются, грех не порадоваться вместе с ними. Пока стремянку устанавливают, мы пьём какую-то самодельную дрянь, лично им сотворенную. — А теперь подсадите меня, - говорю я. Посмотреть, как меня подсаживают, выходят еще двое, и Пузырь беспокоится, что я свалюсь, а Ангел — что меня стошнит на стремянку Стервятника. На самом верху видно, какой грязный потолок и сколько везде паутины. Стена тоже грязная и темная. Утепляюсь, подстелив под себя плед Дорогуши. Места так мало, что банку приходится держать на коленях, и немного страшно оттого, что можно загреметь с такой высоты вниз, пересчитывая перекладины. Я тихо вздыхаю и, махнув столпившимся Птицам, начинаю рисовать. Как я и думал, им скоро надоедает мёрзнуть, таращась на мои не видимые снизу каракули, и они разбредаются один за другим. От мерзкой фигни, которую Дорогуша почему-то окрестил текилой, кружится голова. Я рисую дракона, стоящего на задних лапах. Дракон получается странный: немного похожий на лошадь, немного на собаку. В более удобном месте вышло бы лучше, но здесь и так сойдет. Рисую клыки и острые когти на передних лапах. Когти — важная деталь. Когда уже можно догадаться, что передо мной дракон, вскрываю банку с краской и замазываю его белым. Комки, волосы и прочая давным-давно затонувшая в банке гадость — все на моем бедном драконе. Дрожащей рукой вывожу по его хребту белые зубчики. Я и время, мы не дружим, но, кажется, я успеваю, хотя ещё рано радоваться. Не дожидаясь, пока дракон подсохнет, достаю из кармана перочинный нож и начинаю выковыривать дырку глаза. Адова работа. Когда дырка уже почти готова, банка с краской соскальзывает с коленей и летит вниз. Грохот. Ещё какое-то время она катается по полу, пока не застревает где-то, а я все ковыряю глаз. Дырка уже довольно глубокая. Пробую ее пальцем. Остались лилии. На полусыром своем драконе я процарапываю их кончиком ножа — кривые геральдические лилии — где только можно, а когда заканчиваю, дракон — уже не просто дракон, а Лорд, потому что лилия — это Лорд, если хочешь нарисовать его быстро и понятно всем. Ставлю свою подпись. Когда выключается свет, я уже почти закончил и ищу в кармане заветный камешек цвета Лордовских глаз. Дракон, стена и я сам — все исчезает в потемках. Это не страшно. Достаю фонарик, свечу в глазницу и вставляю в нее камешек. Он держится. Может, подходит, а может, просто прилип к краске. Я исполнил свой сон. Вот оно — драконье привидение в лилиях и с Лордовским глазом. Бежит, когтями вперед, в сторону нашей спальни. Это к возвращению. Или ещё к чему-то, о чём я сам пока не имею понятия. Моё дело было посадить его сюда. Гашу фонарик и сижу в темноте. Весь липкий от краски. Сижу не знаю сколько, пока внизу не начинают топать, шарить фонариками и куковать. — Ку-ку, ку-ку, - говорю. - Здесь я. Вы бы еще завтра утром вышли поискать. Может, нашли бы мои истлевшие кости. — Не скандаль, - просит Сфинкс. - Кто же виноват, что ты решил ночевать в таком дурацком месте? — Но-но! - встревает нетрезвый голос Стервятника. - Попрошу не хаять мой царственный насест! Они светят на меня и хихикают. Потом кто-то спотыкается об банку и вляпывается в краску. Тогда хихикать начинаю я. — Черт! - кричит Горбач. - Весь коридор в дерьме! Он устроил здесь ловушку для ни в чём не повинных людей. Из птичьих какашек! Меня снимают и уносят. Несёт Македонский, а остальные тащатся сзади, размахивая фонариками, и поют: За синие горы, за белый туман… В пещеры и норы уйдет караван… Больше всего не люблю быть трезвым в пьяной компании. Но мне за ними уже не угнаться. Даже с текилой Дорогуши. За быстрые воды уйдем до восхода, За золотом гномьим из сказочных стран… Вносят меня и входят гуськом. Последним — Горбач, попискивая в флейту. Спальня развороченная и страшная. Свет ночников веерами по потолку. Македонский сажает меня на кровать, а «уходящий караван» цепочкой кружит по комнате. Должно быть, выискивая «пещеры и норы». Распластавшись, в тарелке с бутербродами дрыхнет Нанетта. Вынимаю ее и нахожу уцелевший бутерброд, который съедаю. Остальные тарелки пусты. На моем любимом месте спит Слон в обнимку с каким-то красным шаром. При ближайшем рассмотрении — с нашим китайским фонариком. Шумели деревья на склоне крутом, И ветры стонали во мраке ночном… Рыжий и Слепой вальсируют, натыкаясь на мебель, Горбач с флейтой старается поспеть за ними. Слепой громко считает: «Раз, два, три… Раз, два, три… Раз…» На каждом заключительном «раз» они застывают, а Горбач натыкается на них и тоже застревает. — За девушек! - провозглашает Стервятник и задумчиво нюхает свой стакан. Что он там нюхает? Вроде бы, они уже вылакали всё, что вокруг было жидкого. Догрызаю бутерброд. Я сварлив и сам себе неприятен. Сфинкс плюхается рядом, подмигивает и доводит до моего сведения: — Дракон есть существо мифическое… Белый же дракон является существом мифическим вдвойне, будучи впридачу к прочим своим качествам альбиносом, то есть патологией даже среди себе подобных. — Увидел! - удивляюсь я. - Разглядел! В такой темноте! — Я вижу всё. Не потолок же белить ты туда взобрался. Сидим и смотрим на остальных, которые потихоньку угасают. Кто-то хрипло и фальшиво поет с подоконника. — А это чьё? - спрашиваю я, приподнимая за ремешок незнакомый протез. - Вроде бы, здесь нет никого из этих. — Это шутка, - мрачно сообщает Сфинкс. - Веселая шутка. Воровская шутка, можно сказать. Больше ни о чём не спрашиваю. И вообще ложусь спать. Чувствуя себя неопрятным и пожилым, но выполнившим свой долг ответственным человеком. Долго не могу согреться, а когда наконец согреваюсь и засыпаю, меня почти сразу будит Чёрный, декламирующий Киплинга и стучащий кофеваркой о спинку кровати. Многие ещё не спят, и кто-то пробует его утихомирить, а у остальных что-то в самом разгаре — то ли спор, то ли научный диспут, — я засыпаю опять, не вдаваясь в подробности. Второй раз, ближе к утру, меня будит жуткий гиеновый хохот, переходящий во всхлипывания. Кроме гиены все спят, и даже свет уже выключен. В третий раз я просыпаюсь на рассвете непонятно от чего. Праздник давно закончился, в окна вползает серое утро. Вокруг лежат вповалку и сопят. Все тихо и спокойно, если не считать еле слышного подозрительного тиканья — той самой гадости, которая меня разбудила. Ищу на нюх, на слух — и нахожу. Чьи-то часы, притаившиеся в одеяльих складках. Осторожно снимаю их с руки, на которой они поселились. Свешиваюсь с кровати, нашариваю пустую бутылку, кладу часы на пол и крушу их донышком бутылки, как молотком. Очень скоро они перестают тикать. Спящий на полу Чёрный приподнимается, сонно таращится на меня. Потом падает обратно. Сбрасываю на него чей-то свитер и зарываюсь в свое пропахшее краской гнездо.