Мой зверь

Чонгук — лучшая в своём роде и в Сеуле ищейка. Он является лучшим детективом во всей Южной Корее, его многие боятся, и многие обращаются за помощью. Только вот сам парень никогда не думал, что будет кого-то бояться. Накаченное тело, пирсинг на нижней губе и брови, татуировки, которые украшают его правую руку полностью. А перед ним сидящий в кресле мужчина смотрит будто в пустоту. Думал ли Чон, что когда-то будет бояться кого-то вроде него? О нет, конечно, нет. Но ещё страшнее человек, которого мужчина перед ним найти хочет. Чон Чонгук уже в свои двадцать лет раскрыл дело, которое не могли десять лет раскрыть. Человека, который без вести пропал два года назад, нашёл. Только вот Хосока он найти не может уже месяц. А терпение господина Мина уходит, расплавляется вместе с надеждой. От этого ещё страшнее взгляд мужчины становится, цепями Чонгука сковывая. Взгляд медленно на детектива направляет и смотрит непрерывно, будто пытается заглянуть в самую глубь души. И в правду заглядывает, про себя договор их вспоминает. Рассматривает самые тайные уголки. На кого бы ни смотрел — всё видит. Даже страх Чона, что только нарастает вместе с тишиной глубокой, точно такой же, как и взгляд мужчины, который будто в бездну утянуть хочет вместе с собой. Терпение исчезает вовсе у него, он взгляд лисий лишь заостряет, точно разрезать Чона на кусочки мелкие хочет. Тишина губит страх Чона. Губит его уверенность, ту, которую до этого пропавший губил своей тенью да смехом. — Детектив Чон — голос схож с глубиной океана Тихого, безмерность в миг лишь безчувственностью покрывается. — Да, сэр? — голос Чона ломается, будто он школьник, прогулявший уроки, стоит перед родителями. — Какие вести? — может и звучит голос бесчувственно, но Чон уже знает, что господин своё спокойствие в этой же бесчувственности теряет. — По прежнему, сэр — Мин тихо с катушек слетает, в голове ураган разыгравшийся успокоить даже не в воле и не пытается, но раздражение скрывает, взгляд отводит. — Господин Чон? — будто цепи, слетевшие, летят прямо на пол, и он впервые за долгое время с кресла своего поднимается. — Да, сэр? — парень сглатывает, волну, нарастающую и поглощающую, что накрыть снова готова, успокоить не может, чувствует, что ноги дрожать начинают. Мин подходит ближе, да так тихо и безмятежно, что парень теряется от запаха сигарет приближающегося. — Господин Чон, вы меня расстраиваете — взгляд лисий заостряет, к окну подходит и сигарету, дрожащими от злости пальцами достаёт. Чонгук ближе подходит, чтобы видели его — велено так. — Неделя, Чон. Я даю тебе последнюю неделю. Не справишься - пулю в лоб пущу — мужчина аккуратно закуривает. Мог бы Чон просто отказаться? В обычной ситуации — да. Но не в той, где грозят убить его прямо перед любимым. Перед парнем, которого Мин с самого начала их договора у себя в плену держит. Вот и сейчас грозит убить Чонгука перед его же счастьем. Смерти он сам не боится, боится, что после Чимина Юнги убьёт тоже. Не сомневается в этом. А жить дальше спокойно со своей любовь хочется, Пак Чимина подводить — нет. Смерть его тот точно не переживёт, в миг тот же сам за ним последует. Чонгук кивнул изо всех сил своих оставшихся. — Я найду его, сэр — сорвался Чон прочь после сказаных слов. Да повторял и повторял он их. Я найду тебя, Чон Хосок. *** Мужчина также сидит в кресле. После ухода Чона он даже не выходил из комнаты. Не спал. А о еде, наверное, вовсе забыл? Забыл. Всё забыл с тех пор, как Хосока найти пытается. Да не может никак. Главная еда — сигареты. А вода заменяется коньяком. Да только не пьянеет он. Совсем. Ничего не помогает. Боль отврезляет. Силы выжимает напрочь. Мог ли Мин жаловаться? Не мог, сам себе не позволял. А ведь сам виноват, что Чона отпустил так легко. Думал: легче станет. Не стало. Только хуже с каждым днём становится. Ещё несколько дней прошло. А мужчина уходить даже не думал. Не собирался. Ждал, как верный пес, ждал. Надо поспать хотя бы немного. Сколько суток не спал — уже с ума сходит. Тело покидало, погружая в глубокий сон. Но не шёл, будто дразня, заснуть не мог — сон не приходил полностью. Не владея собственным телом, поднимается. Идёт, не видя, куда, но идёт. А в глазах пелена, взгляд на мир закрывает. Но Юнги и без этого чувствует, где находится. Сколько времени он уже тут провёл, наизусть знает всё. Знает ли он, кто такой страх? Нет, конечно, нет. Не знал, точнее. До Чон Хосока он ничего не знал. Не знал, что такое бессонница. Не знал, что значит бояться потерять. Не знал, что способен бояться вообще. Что-то подсказывает ему — детектив его найдёт. Уверен. Привести себя в порядок нужно — казаться сломанным не хочется. Показывать, что на самом деле страдал, не в его желаниях. Юнги спит, сил набирается, чтобы встать и себя, на кусочки развалившегося, собрать. Спит и просыпается, чует, скоро придёт его зверь тёмный, что своим уходом так легко сломал. Встаёт, как того тело хочет, и идёт в комнату, давно закрытую, потому что не ходит сюда мыться уже давно. Место это не дом, но кажется роднее. В душе запирается — в обоих смыслах. Смыть с себя всю боль и напряжение пытается, чтобы не сломаться прямо перед ним. Перед зверем, его родным. Выходит, костюм чистый натягивает на себя. В кабинет, пропахший сигаретами, заходит, окно открывает, а сам из кабинета выходит. Рамён себе заваривает — на большее не способен. Но голод долгий верх берёт, заставляет ещё еды приготовить, а после поглощать жадно рис с мясом и кимчи, которых и с роду здесь никогда не было, но оказались, потому что заложника кормить нужно. Желудок успокаивается, тело настраивает, от чего мужчина даже рад. Убирает всё, себя в порядок приводит и в кабинет вновь заходит, окно закрывает. Часа четыре проходит — Мин сидит, даже не выкурил за столько времени ни одной сигареты. Стойкости его позавидовать легко, а знать, как ему эта стойкость рёбра ломает, не хочется. Дверь стучит громко, а мужчина и пальцем не дрогнул, лишь в проём двери смотрел непрерывно. Детектив, запыхавшийся весь, ношу под ноги бросает, а дверь закрывает. Стул берёт, парня не него сажает, да от страха своего и так связаные руки к стулу другой верёвкой привязывает, сверху наручниками пристёгивая каждую руку, а затем и ноги связывает. Зачем детектив его так сковывает Мин не знает, но ничего не говорит. Ему в принципе не обязательно сейчас это. А Хосок точно долго ещё глаза не откроет, но плевать хотел Юнги на время. Чонгук отвесил ему поклон низкий, улыбку нервную сдерживая. — Моё задание выполненно, сэр — Мин на того даже не смотрит, лишь вслед произносит. — Сколько хочешь? Любая сумма - вся твоя — а детектив лишь губы кусает в ответ и даже не думая отвечает. — Не нужно денег, сэр! Всего лишь забыть прошу меня и Чимина. Помилуйте, отпустите его со мной. Куда я без него? — поклон сначала низкий, затем решает на колени встать, да руки в умоляющем жесте сложить. А Мин не из тех, кто Чонгука не поймёт. Он поймёт и понял, поэтому легко продолжает: — Твоя воля, незнакомец. Скройся и на глаза не появляйся — тот встал, будто из толщи воды, напуганный до смерти, но счастливым кажется. Ключи от подвала забирает и уходит, после себя запах свой будто забирает. А Юнги оторваться от лица напротив не может. И сколько смотрел, не знает. Когда в руках его аптечка появилась — тоже. Он над лицом любимым наклоняется, лицо тряпкой сырой от застывшей крови вытирает. А тело даже и двигаться не думает. На шею смотрит, следы видит. Одежду на нём приподнимает, Гуку мысленно аплодирует, что того поймал, а тело без синяков. Только шея светится своими красотами, а руки с ногами из-за верёвок, стянутых пятнами, покрылись. Видимо, того он взял удушьем. Не сдерживается, пальцы к вене подкладывает — пульс проверяет. Пульс есть, уже хорошо. Постарался детектив. Лицо вытер, мазь на пальцы набирает, царапину на щеке ею покрывает, а потом пластерем заделывает. Чонгук, видимо, раз-два его ударил, а тот и не подозревал, а потом душил, пока тот не вырубился. Вот и царапин на нём мало. Юнги бутылку с водой открывает, за подбородок парня придерживает, воды наливает в рот. Думает, что тот не проснется ещё долго, поэтому развязывает. Да и не боится он, что тот убежит. Руки после веревки крепко стянутой в следах остаются, а Мин не смотрит, Хосока на руки поднимает и на диван рядом укладывает, покрывалом накрывая. Сам в кресло садится и на него смотрит пристально. Родные черты лица рассматривает, на ресницы подрагивающие. И забывается, уходит в негу воспоминаний. *** Хосок от боли в теле просыпается, хватается за горло, а то болит нещадно. Сколько он проспал, не знает, но о том, где находится, даже не думает. Потому что знает. На тумбочке рядом видит небольшую еду и приближается, спокойно подходя ближе к концу. Без стеснения своё любимое блюдо ест, пока не чувствует на себе взгляд. Знает, что как только почувствует, есть не сможет продолжать, а есть хочется. Постоянно бегать от Мина — выматывающее занятие. А сам взгляд устремляет вперед. В проёме открытом тело видит, на полу расположившееся. Хосок прекрасно знает, что тот его чувствует, даже слышит, но на взгляд чужой ответить не спешит. Но Хосока это не удивляет даже. Он уже привык. Он ест и смотрит, чувствует другого телом, хоть и не прикасается. Проходит так ещё до того, как Чон доедает, на ноги встаёт и к проёму дверному приближается. Ноги переступает и в сторону другую поворачивается, дверь рядом видя. На Юнги снова смотрит, а реакции не видит. К двери спокойно проходит, не оборачиваясь больше, зная, что чем быстрее уйдёт, тем лучше будет. Да только звук его странный останавливает, но не удерживает, поэтому всё равно к ручке двери прикосается, дрожащей рукой обхватывает и голос взади любимый слышит. — Останься — голос привычно тихий, но непривычно дрожащий. Это Хосока не должно остановить, но он уходить не спешит. — Я так долго тебя ждал. Побудь здесь ещё немного — голос становится почти неслышным, но Хосок слышит его, будто его произносят громко и чётко, а не тихо. — Со мной — парень не выдерживает, к родному голосу поворачивается, но никак застать того в таком виде не мог. Глаза у Мина точно кристаллы блестят от поступающей влаги, но слёзы не текут — сдерживает. А как только Чон повернулся, улыбка лёгкая на его лицо легла, взгляд ещё мутнее встал. Хосок никогда не видел его раньше в таком состоянии. Тот никогда слезам пустится не позволял, сдерживаясь всегда, а сейчас смотрит и взгляд сырой, сам улыбается, да так, что у Хосока сердце от вида разрывается, а сам он задыхается. Чон знал, тот всегда эмоции и чувства в себе держит, никому не показывает, но всё равно не был уверен, что тот любит его. Разве мог он раньше быть уверенным в любви Мина, когда во взгляде одна пустота была? Не мог, но сейчас в любви он уверен, наблюдая, как тот постепенно будто выпадает из своего мира, разом открывая всё, что прятал усиленно. А слёзы сами льются, не прекращаются, улыбка, что будто счастливой казалась, ломается, но не уходит, потому что Юнги сдержаться пытается. У Чона от этого голова взрывается, он сам себя в руках сдержать уже не может, думает усиленно, но никак не может в себя прийти, лишь смотрит на улыбку сломанную совсем, но всё ещё почему-то её можно только улыбкой назвать. У Мина взгляд останавливается, глаза блестят, но слёзы все равно сдержать пытается вместе с улыбкой. Даже с болью невыносимой, слабым казаться так не хочется, но все равно она берёт его наполовину. А от взгляда напротив резаться хочется, вскрыть все вены, в которых воспоминания собраны, чтобы те силы разом забрали, но сам себе не позволяет и не позволял никогда. Взгляд Хосока терзает, на осколки разрывая, будто хочет его доломать и успешно это делает. Другой наблюдает, вид перед ним открывшийся рассматривает. И боль, ноющую в груди, успокоить пытается. Все осколки давным-давно уже самые мелчайшие в тело Мина вцепились, а сам он срывается с цепи потихоньку. Слёзы бьют сильно, настолько, что он начинает задыхаться стремительно. И в правду, рот раскрывает, пытается воздуха побольше заглотить, но не получается, будто доступ перекрыли. — Юнги... — голос непривычно дрогнул из-за нарастающего чувства. А Мин, точно с обрыва срывается, такой родной голос слыша. Дыхание сбивается напрочь, заставляя лишь громче воздух глотать, да задыхаться. От собственных звуков рот рукой закрывает и в глаза напротив умоляюще смотрит, сам не зная, чего хочет. Хосок сам срывается, к мужчине подрывается шагами быстрыми, от чего тот крепко глаза закрывает, чтобы не видить. На колени тихо встаёт, на лицо перед собой смотрит, что другой спрятать пытается, задыхаясь. Ноги под себя поджимает, а Чон не даёт, обратно тянет на себя. Мин сжимается всем телом, дрожит, а Хосок сам задыхаться начинает, впервые видя такого уязвимого мужчину. И лучше бы уйти поскорее, потом сложнее будет, но не может он уйти, смотря на всё еще сломанную, но живую, как ни странно, улыбку, которая скоро совсем исчезла, оставляя только призрачное ощущение. Не знает, что сделать, лишь руки Юнги убирая от лица, сжимает, двигаться не даёт, глаза просит открыть. И Мин открывает, точно лисим взглядом смотрит, но таким потерянным и умоляющим. Хосок знает, тот без него совсем не мог, уверен, что не спал даже. Но никогда он не видел, чтобы Юн сам так отчаянно действовал. Никогда не показывал он чувств, но сейчас так легко поддаётся, будто боясь чего-то ещё. А стоит ли его уход чего-то? Он сам ведь страдал, внутри погибал от разлуки и тоски долгой, поэтому не сопротивлялся сегодня детективу, что честно сказать, совсем неожиданно его поймал. Оба они дел достаточно натворили, но стоит ли того, что он видит сейчас? Он боль Юнги сам чувствует, уверен, что тому больнее, винит себя ночами сильнее, сожалеет больше. И Хосок его к себе прижимает, спальню недалекую находит и ложится вместе с мужчиной, того укладывая в свои руках. Стоит ли это всё такой боли? Стоит ли эта разлука того, что Хосок чувствовал всё это время? Нет. Конечно, нет. Рядом не стоит совсем. Юнги только сильнее прижимается, себя отпуская, чужой одежды касается, роняя тихие слёзы. Стоит ли всё это чего-то? И Хосок сам себе не отвечает, потому что ответ очевиден. Не стоит.