Последствия

Первое, что он ощутил, когда раскрыл глаза — это яркое чувство дежавю. Словно всё это уже было. Но что «это»? Он… что он… помнит? Невозможно же не помнить ничего, даже своего имени? Очень сильно захотелось посмеяться над абсурдностью собственной мысли, а потом настолько же сильно захотелось расплакаться, потому что мысль эта оказалась правдой. В голове, несмотря на горы интересующих вопросов и ярких эмоций, белым шумом звенела пустота. Всё, что он про себя знал, это то, что он именно «он», и что на нём сейчас надет какой-то нелепый (но странной болью согревающий сердце) голубой клетчатый шарф. А ещё — где-то должны быть солнцезащитные очки, потому что чувствительные глаза слишком уж слепило ярким солнцем. Природные шумы протекающей журчащей речки, звонкой трели птиц и шелестящих от нежного ветра деревьев приятно успокаивали внутреннюю панику, и он вдруг осознал, что ничего уже не имеет значения. Будто он уже получил всё, о чём мечтал когда-то давно — словно раньше его преследовала гробовая тишина: деревья отдавали лишь могильным молчанием, а птиц не было вовсе. Он съёжился, но непонимающе помотал головой. Такие картины были странными априори, ведь как это — чтобы не было ничего живого, за исключением него самого? — Бред какой-то, — неосознанно высказался он вслух и тут же изумлённо распахнул глаза. Собственный голос звучал странно и непривычно бодро. Действительно, бред. В какой-то упущенный им момент к расслабляющей смеси звуков добавилось скоростное глухое топтание по молодой траве. И топтание это, до этого показавшееся забавным и милым, приближалось к нему и теперь лишь пугало. Он здесь не один и он не знает, с какими намерениями незнакомец здесь находился. Так что пришлось отложить меланхоличное валяние на земле на потом и приподняться в сидячее положение, дабы заранее лицезреть незваного гостя и быть готовым к любым не располагающим к себе неожиданностям. Но не успел он опомниться, как в грудь врезалось нечто холодное и мягкое, тут же начавшее издавать довольные шипящие звуки, природой напоминающие кошачье мурлыканье. Большие очаровательные глазки пристально глядели прямо на него, и в них удивительно читалось... доверие? «Милашка», — улыбка машинально расцвела на лице, когда он запустил ладонь в прохладный мех, пригладил его, и непонятное существо ласково притёрлось к тёплой руке, охотно подставляясь под прикосновения. — Как бы тебя назвать? — И ведь это так странно: у него самого имени не было, но он уже хотел придумать имя первому встречному влетевшему в него малышу. — Такой страшненький, но такой хорошенький. Парадокс, ха-ха! Существо отозвалось удовлетворённым неразборчивым многослойным шёпотом, но, по какой-то причине, вместо страха или настороженности была лишь радость угождения... получается, Парадоксу? Словно Парадокс был чем-то большим, чем случайно обретённым питомцем. Но не время сидеть без дела — отчего-то было ощущение, что до наступления ночи стоит найти надёжное укрытие, даже если сейчас был только рассвет. — Пойдём, Парадокс, — он подхватил малыша на руки и оглянулся по сторонам: в какую бы сторону пойти? Но куда бы он ни посмотрел, везде были лишь поля, деревья и ни намёка на цивилизацию. Что ж, как будто бы, если идти в поле, шанс наткнуться хоть на что-то полезное намного больше. — Интересно, чем ты питаешься?

***

Уже совсем под ночь, так ничего не найдя, он кое-как соорудил небольшой шалашик и развёл костёр, возле которого тут же разместился Парадокс, прикрывший огромные глазки, и начал греться у пламени. С едой проблем, вроде как, тоже не было: получилось достать с деревьев несколько плодов, вполне неплохо утоливших голод, да вот только малыш их есть отказался, чем заставил его знатно так понервничать. С другой стороны, может, лучше подойдёт мясо или что-то более... неприятное? Насекомые, там... Бр-р. Если сначала на почти что полное одиночество можно было и не обращать внимания, то сейчас, посреди ночи, оно начало сильно напрягать. Создавалось впечатление, словно когда-то раньше («раньше» вообще существовало?) отсутствие собеседников ни к чему хорошему не привело и оставило настолько ощутимый осадок, что, даже при полном отсутствии памяти, волновало его. Парадокс, точно почувствовав ухудшающееся настроение компаньона, поднялся на своём болтающемся подобии лапок, уселся вплотную к нему и снова начал издавать эти свои довольные звуки. Разве можно долго грустить, когда тебя пытается поддержать такая прелесть? «Завтра новый день».

***

Либо предчувствие его обмануло, либо его что-то защищало, но факт оставался фактом — ночь прошла как нельзя спокойно, и он смог выспаться даже несмотря на полное отсутствие сновидений. Парадокс всё ещё неморгающе смотрел на него, когда пелена сна сошла на нет. А совсем рядом, возле догоревшего костра, лежала стеклянная бутылочка, внутри которой клубился чёрный туман. Выглядело зловеще, но интуиция подсказывала, что бутылочку стоит открыть, причём желательно поближе к малышу. Что ж, почему бы и нет? Тем более, Парадокс выглядел весьма воодушевлённым и полным ожидания. Стоило пробке отлететь в сторону, Парадокс сию же секунду подскочил к медленно выползающему туману и распушился, впитывая тот в себя — удивительное зрелище. Но на сердце потеплело, будто он был родителем, наблюдающим за тем, как его ребёнок впервые самостоятельно поел. Вопроса, откуда вообще взялась внезапная пища для малыша, не возникло: разве это имело сейчас смысл?

***

Они путешествовали ещё несколько дней, и время от времени из ниоткуда появлялись разные дары, начиная от тумана для Парадокса и заканчивая вещами явно предназначенными ему лично: вот тебе серёжка со светящимся белым кристаллом (почему-то ощущающаяся символом принадлежности чему-то... или кому-то), а вот — часы, помогающие определить время, допустим, в шахте и не сбить режим, потому что заниматься своим делами днём, очевидно, было и легче, и приятнее. Кто бы ни оставлял всё это — намерения явно были если уж не доброжелательными, то точно не плохими.

***

В последнее время казалось, что за ним кто-то следит. И то был не внимательный постоянный взгляд Парадокса, к нему он давно привык, это было другое. Леденящее душу и тело. Вероятно, следило за ним то же существо, которое снабжало малыша пищей, а потому он старался не паниковать и смириться с ещё одним — пока что невидимым — спутником по одинокому миру. На периферии зрения то и дело появлялась тень, но на подсознательном уровне он знал, что она не причинит ему вреда. Что она хочет лишь помочь. В очередную холодную ночь краем уха, сквозь неразборчивое подобие речи Парадокса, он услышал посторонний голос, низко повторяющий «ло-ло-лошка». Тогда сквозь полудрёму было решено, что это станет уже его именем. Теперь обладатель пусть и такого забавного, но всё же имени, затылком ощутил прохладный поддерживающий взгляд, и в тот момент Лололошка понял, что мысли его движутся в правильном направлении. Что он делает всё правильно.

***

Уж не думал Лололошка, что когда-нибудь тот «даритель» решит передать ему что-нибудь напрямую из рук в руки! Но вот он, малость бесформенный и источающий холод, закутанный в плащ цвета вороньего крыла, стоит и смотрит своими белоснежными фонариками глаз, светящимися в ночной темени, с голубыми очками в вытянутой... руке? На самом деле, стоило незнакомцу только появиться, Лололошка сильно перепугался и уже потянулся к алмазному мечу, зачарованному на третью остроту, но был прерван подорвавшимся с места Парадоксом, который, точно счастливый, устремился к очень уж похожему на него незнакомцу и стал тереться о его ноги. Тот ласково глянул на малыша, но быстро вернул глаза на Лололошку, всё намекая взять очки. Лололошка решил повиноваться и лишний раз не раздражать существо, так что принял подарок и тут же примерил его, моментально ощутив небывалый комфорт. Будто эти очки могли защитить его от внешнего мира. Незнакомец же, стоило руке освободиться, наклонился к Парадоксу и пригладил его, так что, кем бы тот ни был, тёплые чувства к малышу испытывал явно не меньшие, чем сам Лололошка. Ледяной взгляд Смотрящего выражает внутреннее удовлетворение. — Так тебя зовут Смотрящий? Мы здесь все со странными именами, видимо, — посмеялся Лололошка, но быстро пожалел об этом, когда новый знакомый исчез в тумане, сразу поглощённом Парадоксом. — Эй, вернись!

***

Этот молчаливый Смотрящий, общающийся какими-то неоднозначными взглядами, теперь преследовал Лололошку просто всюду: вместе с малышом наблюдал за его сном, маячил на горизонте на охоте или, как оказалось, отпугивал своими жуткими глазами ночных монстров. Лололошке даже приходилось бросаться первыми попавшими под руку вещами, если он хотел в уединении с самим собой сходить справить нужду или помыться в близлежащей речке — Смотрящий просто не знал стыда. Впрочем, было то минусом или плюсом, выяснить ещё стоило... Парадокс же новообретённого второго «родителя» принял как родного (хотя казалось, что родным он ему как раз и был). Лучше даже сказать — малыш его обожал. При первой же попадающейся возможности прыгал на ручки или просто каким-то образом цеплялся за плащ и мог висеть там часами, пока Смотрящий сам не растворялся, чтобы покинуть их. Хотя всех, видимо, такое подобие идиллии устраивало.

***

Ледяной взгляд Смотрящего выражает заинтересованность — то, ледяной взгляд Смотрящего выражает беспокойство — это. Смотрящий совершенно точно пытался что-то до Лололошки донести, да вот только одной коммуникации взглядами для этого оказалось недостаточно, а потому оставалось только устало жать плечами, ибо сам он уже и не надеялся, что человеческую речь здесь понимал хоть кто-то, кроме него самого. Тяжело. Единственное, что Лололошка понял достоверно, — это тот факт, что Смотрящий знал его ещё до потери памяти. И было совсем неясно, стоило из-за этого беспокоиться или, наоборот, расслабиться. Впрочем, раз воспоминания не хотели возвращаться даже по прошествии такого огромного количества времени, может, это и вовсе не имело значения. Были дела и поважнее: например, разобраться, что делать с глазами эндера.

***

Парадокс постепенно рос и также постепенно становился всё более и более осознанным. Намного чаще из издаваемых им звуков можно было вычленить что-нибудь чёткое, будь то имя Лололошки, повторение только что произнесённых вслух слов или даже целых фраз. Иногда малыш капризничал, не желая, допустим, идти вместе с Лололошкой в Незер (видимо, там было слишком жарко), так что собственный разум у него был уж точно... вопрос лишь в том, насколько он был осознанным. Потому что пик непонимания возник в на удивление умиротворённую ночь, когда Лололошка вёл односторонний диалог со Смотрящим, в чьём на сей раз не таком уж и ледяном взгляде читалась забота. В сторону Парадокса или в сторону Лололошки — непонятно. Сам же Парадокс носился по только недавно достроенному дому, судя по всему, радуясь окончанию строительства, и внезапно запрыгнул Лололошке на грудь, своим весом заставив того выкашлять весь воздух из лёгких и дополнительно поперхнуться, когда средь бесконечности голосов особо звонко прозвучало: — Мама! Прохладный взгляд Смотрящего выражает улыбку.