you smell like spring

В таверне слишком шумно. Несмотря на то, что Минхо уселся за самый отдаленный стол в этом маленьком душном помещении, громкие голоса мужиков, что распивали маколли и не стеснялись с каждым глотком повышать свою громкость, раздражали и без того чувствительный слух. Руки сами ускоряются, запихивая в рот пресный рис, лишь бы побыстрее избавить тело от голода и уйти. Бульон на говяжьих костях не сильно спасал ситуацию, поскольку был таким же пресным, и Минхо выпивает целую тарелку почти залпом, позволяя нескольким горячим каплям проскользить по губам вниз, по подбородку к шее, затекая за ворот плотно запаханного ханбока. Он бросает пару медяков на стол, когда тарелки его становятся пустыми, и поднимается на ноги, отодвигая деревянный табурет и тем самым привлекая к себе лишнее внимание этим шумом. Мужики тут же обращают на него свои хмельные взгляды из-под почти полузакрытых век, и губы их кривятся в усмешке. Минхо лишь отводит глаза, хватает свой меч, что примостился около стола, и шагает к выходу. — Нечисть даже уже в наши края нос свой сует, — слишком громко для простой сплетни произносит один из пьяниц, ясно давая понять, что говорит он это про Минхо, который лишь хмыкает про себя, но не останавливается. Мужик громко плюет ему под ноги, выражая открытую неприязнь, на которую Минхо одаривает чужака тяжелым взглядом. Пальцы его на рукояти меча сжимаются чуть крепче, когда один из мужиков поднимается на своих дрожащих ногах, преграждая путь на выход. Он едва ли достает ему до подбородка, но кичится так, будто способен мгновенно вырасти и задавить. Задавить то он может, только вот не ростом своим, а набитым брюхом, которое Минхо способен вспороть одним движением руки. — Здесь не место для такой грязной твари, — чуть ли не боевым кличем произносит мужик, а те, что распивают вместе с ним, угукают и поддерживают, заставляя своими мерзкими голосами черную кровь в венах забурлить. Минхо шумно вздыхает, не переставая смотреть своими необычными глазами на мужика, что ровно стоять даже не может. Прикидывает, как можно его обойти, но понимает, что запал чужака вряд ли сможет спокойно пройти, тем более подпитанный знатной порцией рисового вина. Ли лишь продолжает смотреть и надеяться, что ему не придется пачкать руки об этих людей. Другие посетители просто замерли, с широко распахнутыми глазами наблюдая за ситуацией. Так было абсолютно всегда. В каждой деревушке, в каждом городке и просто на дорогах Минхо встречал такое отношение от совершенно незнакомых ему людей. Это открытое пренебрежение, неприязнь, которая ядом лилась если не через рот, то через косые взгляды. Особых чувств в Минхо это не вызывало, лишь раздражение, которое растворялось сразу же, как пути их расходились, да и не могло, ведь способности чувствовать у него практически не осталось. И это нормально, наверное. Люди всегда относились так к чему-то, чего они не понимают, чего боятся. А не бояться такого, как Минхо, было довольно сложно, понять — так и подавно. Этого осознания было достаточно, чтобы не обращать на подобное поведение внимания. Если бы Минхо все еще был человеком, сам бы относился точно также, если и не в открытую, то в своих мыслях. — Я как раз ухожу, — спокойным тоном отвечает он, делая небольшой шаг в сторону и опуская взгляд в пол, дабы не спровоцировать и без того взвинченного мужика. — Нет у нас здесь драконов! — выкрикивает другой мужик за столом, после того, как громко ставит чашку на поверхность стола. — Уходи подобру-поздорову, пока еще можешь. Комнату тебе все равно не дадут! Минхо давит в себе усмешку изо всех своих нечеловеческих сил, позволяя лишь тихому хмыканью пронестись по помещению. Мужик, что все еще пытался стоять с выпяченной грудь, поняв, что долго так он не простоит, присаживается на свое место с гордым видом. Заткнул Охотника, может теперь ходить с высоко задранным носом и хвалиться, но Минхо до него нет никакого дела, поэтому он лишь шагает дальше, выходя из душной таверны на улицу. Небо затянулось серыми облаками, которые гонит довольно сильный ветер, раскачивающий ветви деревьев. Вот-вот начнется дождь. Минхо ухмыляется. Для южных земель дожди — это редкость, особенно в разгар лета, когда солнце высушивает почву до трещин, поэтому и небо это бесцветное слишком выбивается. Драконов здесь нет, как же. Слишком опрометчиво призывать дожди для того, кто пытается затаиться. И Минхо мысленно обругивает дракона, который делает такие глупые вещи, но ему это лишь на руку. Ветер разнесет запах драконьей крови по окрестности, и тогда-то Минхо последует за ним. Комнату ему и правда давать не собираются. Лишь на третьей таверне, которую и таверной назвать никак не получается, слишком уж она маленькая, ему почти удается снять комнату, но даже звон медяков не помогает пробить неприязнь хозяина, что лишь зубами скрипит и не забывает косой взгляд бросить. Охотников нигде не жалуют, и, наверное, Минхо было бы жаль самого себя, если бы сердце его не затопило черной, горячей кровью, которая выжгла почти все чувства когда-то очень давно. Поэтому он позволяет себе лишь один раз глубоко вздохнуть и выйти. Прогуливаться по окрестностям с мечом на перевес дело глупое и неудобное, но выбора у него и нет. Поступь его легкая, вид непринужденный, тело расслаблено настолько, насколько может быть, пока органы чувств напряжены до предела. Глаза его нечеловеческие вглядываются в прохожих, которые снуют туда-сюда по оживленной улице с корзинками в руках, перебегая от одной лавки с товарами к другой. Их не особо много, но поживиться есть чем. И Минхо подходит, разглядывает, параллельно с этим пытаясь уловить на незнакомцах драконий запах. Те, конечно же, шугаются и сразу же отходят, стараясь стать как можно дальше от охотника, но, к удивлению Минхо, ничего ему не говорят. Запаха знакомого, который, кажется, должен был впитаться в его слизистую, все нет и нет. Нос улавливает лишь аромат собирающейся в облаках влаги, которая все никак не может пролиться на землю, пока Минхо переходит от одной лавки к другой, заставляя торговцев настороженно за ним следить — мало ли в ком он заподозрит нечистое. Каждый здесь, да и не только здесь, знает, кто такие охотники, и уж если один из них появляется в деревнях, жители стараются лишний раз на улицу не выходить. Минхо уверен, завтра здесь уже никого не будет, поэтому действовать нужно как можно скорее. Внимание его привлекает легкий, совсем неощутимый для человеческого обоняния, цветочный аромат. Он глазами проходится по лицам людей, и те, кто уже заметил присутствие чужака, стараются купить все необходимое и поскорее уйти. Он направляется к очередной лавке, стараясь взглядом заметить что-то необычное, разглядеть то, что может заметить только его глаза с этими вертикальными зрачками, которые сразу выдают в Минхо его нечеловеческую сущность. Аромат лишь усиливается, и он шумно вздыхает, не замечая, как шаги его ускоряются. И тут цветы эти будто в носу начинают расти, когда лоб его встречается с чем-то таким же твердым. Голова отскакивает, позволяя звону в ушах заполонить череп, глаза закрываются на пару мгновений, только чтобы вскоре открыться и встретиться со взглядом молодого юноши, что прижимает ладонь к своему лбу. Взгляд его виноватый, немного смущенный, а на губах извиняющаяся улыбка. Волосы цвета черного неба раздувает усиливающийся ветер, падая длинными прядями на миловидное лицо, а Минхо все ждет, когда невинное выражение сменится отвращением и презрением. Но чем дольше Минхо смотрит на юношу, тем сильнее впадает в ступор. Лицо того не искажается гримасой, наоборот — на щеках появляется легкий румянец, что цветом напоминает лепесточки Молочая. — Прошу прощения, я не смотрел, куда иду, — произносит человек, начиная в извинении кланяться, что поражает Минхо еще сильнее. Аромат полевых цветов становится все ярче и забивает легкие. Охотнику хочется спросить, разве юноша не понимает, кто перед ним, разве не видит, но его следующие слова дают понять, что это не так. — Господин охотник, простите-простите, — страха нет ни в звонком голосе, ни в темных глазах, и Минхо хмурится, пока юноша поглядывает на рукоять его меча. — Могу предложить комнату в качестве извинений, — улыбка на чужом лице подобна распустившемуся цветку, нежная и красивая, и охотник все еще понять не может, почему юноша его не то что не боится, даже предлагает жилье, почему не сторонится, как все остальные, почему взгляд не прячет, а смело смотрит глаза в глаза. Паренек держит в одной руке корзину, в которой покоятся травы и еще какие-то продукты, а сам он ни капли не похож на человека, держащего таверну или какой-то постоялый двор, но если у него есть комната, Минхо может закрыть глаза на столь необычную реакцию. Тот смотрит на него ожидающе, глаза его широко распахнуты и он, все еще потирая лоб, молча стоит. Минхо задается вопросом, смотрит тот на него, ожидая положительный ответ или все же нет. — Показывай, — выговаривает Минхо и получает в ответ еще более яркую улыбку, которая, словно луч солнца пробивается из-за облаков, освещает округу. *** Минхо странно, настолько, насколько ему может быть. Такого отношения он к себе, кажется, не испытывал никогда, может, в его прошлой, давно забытой жизни, из которой иногда всплывают картинки-воспоминания, мутные и засвеченные, но через которые он может видеть женские руки, обнимающие его крепко в попытке спрятать. Такого человеческого отношения. Юноша привел его в свой дом, по пути болтая без умолку, пока Минхо следовал за ним. Рассказал ему, кажется, обо всем, что произошло за сегодняшний день, но Ли его не слушал. Лишь слышал мелодичный голос, который каким-то щемящим ощущением в груди отдавался. И голос этот стремительным потоком выливался из чужого рта, слова его, словно зерна риса, сыпались друг за другом, и Минхо не мог их поймать. Да и не пытался даже, нет в этом для него никакой нужды. Голос этот сливался в монотонный шум, похожий на шум сильного ливня, барабанящего по стенам и крышам, который способен успокаивать волнующихся людей. Минхо думалось, да и сейчас думается, что так оно и есть. Ким Сынмин — это имя Ли сумел разобрать в том стремительном потоке звуков и слов — старался держать спину, но охотник видел, как сильно она была напряжена, видел, как тонкие пальцы, сжимающие корзину, подрагивали, как походка его, что должна была показать его спокойствие, казалась взвинченной, будто подошвы его обуток были напичканы пружинами. Он видел, как часто-часто билась ниточка пульса на его шее, выдавая все его напряжение и страх. И даже, когда они оказались внутри стен дома Ким Сынмина, тот не стал болтать меньше, потому что кто-то, кто никак не подходил под описание слова «безопасность», стоял рядом с ним. Минхо может его понять — не каждый день встречаешь охотника, и уж тем более не каждый день чуть ли не сбиваешь его с ног, поэтому юноша справляется, судя по всему, единственным доступным ему способом — через рот выпускает скапливающиеся внутри ощущения, самого себя почти и не слушая. Парень — всего лишь самый обычный человек, такой же, как и другие, но одновременно с этим он совсем не такой же. Он не такой. Другие бы не заговорили с ним, другие бы не пытались скрыть свое отвращение или страх, другие бы не улыбались ему так солнечно, они вообще бы не улыбались, другие бы не предложили ему место, где можно отдохнуть. Другие бы не разместили его в самой большой, насколько возможно, комнатке и без того маленького дома, не называли бы господином и не извинялись впоследствии за то, что сразу не додумались узнать его имя, которое, кажется, даже Ли Минхо успел позабыть, потому что, когда отвечал на этот вопрос, голос его скрипел, как старая дверь на петлях, которую не открывали очень и очень давно. Другие бы сторонились, избегали, если не открыто называли бы выродком или тварью, как сделали мужики в таверне. И Ли Минхо было бы куда проще, если бы Ким Сынмин был одним из таких. Потому что такое отношение сбивает с толку, заставляя хмурить и без того нахмуренные вечно брови. Такое отношение заставляет Минхо ощущать себя чуть менее похожим на того, кого видит в нем оставшаяся часть живых людей и кем он является на самом деле, словно он самый обычный путник в этой деревушке. Такое отношение заставляет его забыть, кто он и для чего прибыл сюда, заставляет забыть о черной крови, своей, носящейся по венам, и чужой, обмывающей его руки. И дом его оказался не совсем обычным, стоявшим чуть ли не на окраине деревушки. Стены были увешаны пучками трав, а также множеством исписанных листов пергамента, которые были разбросаны и по полу. Баночки, ступы, даже имелись книги, что редко можно было встретить у простого люда. А еще этот запах — аромат полевых цветов залился ему в нос и рот сразу же, пробравшись до легких, затопивши все, словно речная вода — запах Ким Сынмина, за которым Ли Минхо мог следовать даже с закрытыми глазами и ушами. Юноша сказал, что делает настои и бальзамы для продажи, поэтому все здесь пропитано этим запахом, и, скорее всего, так и есть. Но это не может не то что не тревожить, — не настораживать. Это заставляет напрягать органы чувств чуть сильнее, чем с другими людьми, рыть, высматривать. Потому что Ким Сынмин не такой, как другие. Рука по собственной воле оказывается на рукояти меча, что все это время тяжелил пояс ханбока, а нос вбирает больше цветочного аромата, чтобы уловить нотки драконьей крови, но ничего, кроме весны, он не ощущает. Минхо следит, вглядывается, подмечая самые незначительные привычки, пока живет бок о бок с юношей. Как тот закатывает рукава, когда перебирает травы за столом, как тот готовит еду, причем для них обоих (он немного неаккуратен, даже неуклюж, потому что часто роняет тарелки и еще какую-то утварь, не забывая выругиваться себе под нос), как усердно что-то пишет на листах пергамента, а затем перемазанной в чернилах рукой почесывает нос, как выходит рано утром из дома с вихрем на голове и, когда встречается взглядом с охотником, который в основе своей находится на улице около дома, тут же начинает приглаживать прядки, в смущении отводя взгляд. Как улыбается, кажется, еще более солнечно маленьким детишкам, что забегают к нему несколько раз в неделю, чтобы Ким Сынмин научил их читать, и как пытается незаметно для Ли Минхо убедить их, чтобы они не боялись присутствия охотника с этими его «страшными глазами», как шептали ему на ухо дети. Как улыбается сырой земле, что впитала за ночь небесную влагу, и наслаждается серыми облаками на небе — дождь льется чуть ли не каждый день с момента появления Минхо. Как все время, каждый раз, выходя из своей комнатки, запирает ее на медный ключ, который непременно засовывает в карман, позволяя металлу тяжелить ткани одежды. — Ким Сынмин, — однажды за ужином начинает Минхо, откладывая палочки и миску с рисом, чтобы заглянуть в чужие темные глаза. — Почему ты делаешь все это? Тот теряется на пару секунд, и Ли наблюдает, как его не особо острый кадык двигается, когда юноша тяжело сглатывает в попытке осмыслить вопрос. — А я делаю что-то необычное? — вопросом на вопрос отвечает Сынмин, также откладывая еду в сторону. — Я просто помогаю гостю нашей деревни, — он пожимает плечами, будто он каждый день предлагает кому-то, на вид не особо дружелюбному, отдохнуть с ним под одной крышей. — Но я далеко не обычный гость, — взгляд Минхо тяжелый, он хочет забраться им под нежную кожу, что сама уже пахнет этими его цветами и травами, увидеть, что скрывается под ней, увидеть, какого цвета его кровь. — Я охотник, и ты прекрасно это знаешь. — Да, но… — он замолкает, и глаза его мечутся из стороны в сторону, пока разум пытается собрать слова в предложения. — Ты же тоже дышишь, ты ешь и спишь, говоришь и, наверняка, смеешься. Ты же смеешься, так ведь? — Минхо замирает на секунду, когда Сынмин глаза свои на него поднимает; замирает, и в груди его будто пустота образуется: ни стука сердца, что билось всегда ровно, ни капли кислорода в легких, его будто выбили. — Ты ведь такой же человек, как и мы все, просто… дела, которыми мы зарабатываем на жизнь, отличаются, — он пальцы начинает теребить, и Минхо сложно не заметить, как юноша начинает слегка подрагивать. — Хорошо, я спрошу иначе, — охотник придвигается чуть ближе, наклоняясь телом в сторону Сынмина, который не перестает пристально смотреть на него в ответ. Минхо силится понять, почему юноша считает его человеком. — Почему ты делаешь все это, если боишься? — Я много чего боюсь, — размыто отвечает Ким Сынмин, вновь хватая в руки миску и палочки, как бы говоря, что хочет этот разговор поскорее закончить. — Например, местных пьяниц. Они часто заходят сюда, до этого конца деревни, такие громкие и неспокойные. А сейчас, когда все знают, кто живет здесь, никто больше не приходит. Минхо понимает. Охотников сторонятся, избегают, стараются лишний раз не соваться им под нос, и Ким Сынмин оказался не только вежливым и учтивым, внимательным и весенним, но еще и довольно умным юношей. Наверное, нельзя сказать о нем, что он изначально действовал в каких-то своих целях, хотя бы потому, что относится к Минхо как к равному себе, но все же что-то внутри скрести начинает, тихонечко так, едва ли заметно, коготками своими точит камень внутри, где сердце черное бьется. Ли лишь понимающе хмыкает и продолжает доедать ужин, стараясь не ощущать веса напряженной тишины. А затем, когда Ким Сынмин засыпает на табурете с пергаментом в руках, Ли Минхо, пару минут вслушиваясь в его размеренное дыхание, открывает по-глупости незапертую комнату и проходит внутрь. Здесь трав нет, как и нет пергаментов, но есть такой же стойкий аромат цветов, а еще много-много листьев. Кленовые, собранные в одну стопку на крохотном столе, листья березы и дуба. Минхо подходит ближе, осматривая эту коллекцию и поджимая губы. Открывает выдвижной ящичек в столе и выдыхает тяжело — монетки. Коллекция медяков, старых и новых. Тяжесть меча, что ранее никогда не ощущалась, давит, делая Минхо тяжелее и пригвождая к полу. Он прекрасно знает, что это значит. Радость дождю, что могло бы показаться обычной реакцией для земледельца, но не для человека, у которого по стенам начинает бежать дождевая вода. Слишком яркий аромат цветов, что, кажется, исходит далеко не от одежды, а от кожи, изнутри. Коллекционирование и собирательство. Дракон в этой деревне есть. И он сейчас мирно спит в другой комнате своего дома, в котором пригрел собственного убийцу. *** Он помнит их всех. Имена, лица, их дома. Помнит глаза, что в последний раз загорались огнем, который внутри них жил; глаза, что сбрасывали свою маскировку и тухли, не оставляя после себя даже искры. Он помнит страх, отчаяние, принятие — все эти выражения на чужих лицах. Он помнит вкус черной крови на собственных губах, ее запах, то, как она горячей липкостью покрывала пальцы, пока вытекала капля за каплей из чужого, когда-то способного обратиться в прекрасных существ, тела. Он помнит, хотя, наверное, нужно было давно забыть. Но он помнит. И почему-то сейчас, когда он смотрит на одно из лиц, которое ему тоже придется помнить, все остальные появляются перед глазами, один за другим. Смотрят на него своими зрачками, такими же, как у него самого, и вроде бы осуждающе, но одновременно с этим умоляюще. Они будто просят «послушай», а Минхо не понимает, что, кого и зачем. В ушах призрачным эхом раздается лишь один голос, что снова сыпет словами словно зернами риса, но на этот раз Ли Минхо хочет поймать каждое. Пальцы сжимают рукоять меча, готовые в любую секунду вытащить меч из ножен и сделать это солнечное лицо, мышцы которого расслаблены в спокойствии, что позволяет пухлым губам чуть распахнуться и выпускать из легких воздух, еще одним воспоминанием. Но с каждой секундой эта хватка становится все крепче, до той степени, что ни двинуть рукой, ни разжать пальцы. Он стоит так посреди маленькой прихожей и смотрит на все еще спящего на табурете дракона. Такого опрометчивого, наивного, юного, весеннего дракона, который запах свой настоящий скрывает всеми этими бальзамами, что делает своими же руками и втирает себе в кожу. Скрывает от таких, как Ли Минхо, от охотников, смысл жизни которых — убивать таких, как Ким Сынмин. И, надо же, как жизнь иронична — этот самый Ким Сынмин впустил в свой дом охотника, поселил рядом с собой, кормил и рассказывал истории из жизни. Они были правдивы? Или это лишь красивая сказка, которой можно было свести вектор охотника в другое направление? Это такой план? Держи друзей близко, а врагов — еще ближе? Минхо не знает. Да и не важно уже это совсем. Потому что прямо сейчас охотник стоит напротив дракона, и исход сей ситуации ясен, как небо в солнечный день. Но лица эти все еще просят «послушай, послушай», и Минхо старается, вслушивается в тихое дыхание, в завывающий ветер за этими стенами, которые ему добродушно предложил Ким Сынмин в качестве спасения от непогоды. Он вслушивается в собственное сердце, и то, что он слышит, заставляет пальцы на мече разжаться — трест камня звучит как раскат грома. — Тр-травник! —чужие голоса, что прорываются сквозь ветер с улицы, служат неким ударом под дых, который заставляет Минхо вернуться в реальность. — Сделай нам по парочке микстур от боли в голове, а? Да побольше, чтобы мы не тащились сюда в следующий раз! — говор хмельной, размазывающий окончание слов и съедающий начало. И охотнику хочется вспороть их шеи, лишь бы перестали так громко орать. Он смотрит на Ким Сынмина, что хмурится и причмокивает губами, а тело Минхо после этой картины действует само по себе. На улице его встречают стена из быстро падающих с неба капель воды и ошарашенные взгляды нескольких пар глаз, что смотрят точно на него в попытке сфокусироваться. — Не поздновато ли вы заглядываете? — голос собственный сквозит раздражением, и мужики делают пару шагов назад, промокшие до нитки, но совсем об этом не заботящиеся. — А тебе какое дело?! — криком спрашивает самый осмелевший из них и вздергивает голову. — Не к тебе пришли! Какой умалишенный пришел бы? — Но я тоже тут, — живу, думает Минхо, но вслух не произносит, лишь делает шаг ближе к мужикам. Дождевая вода заливается в рот и глаза, и охотник не понимает, как эти пьяницы еще не захлебнулись. — Уходите, пока можете. — Ты что, нам угрожаешь? — вступается еще один из мужиков, хватаясь за плечи первого. — Твое дело — драконов убивать, а я говорил тебе, что здесь у нас их нет, — Минхо всматривается в лицо незнакомца и узнает в нем того пьяницу из таверны, что раздражение его лишь сильнее разжигает. — Позови лучше травника! Пусть наделает нам микстур! Минхо сильнее сжимает меч, который будто сам дрожит от желания вспороть их глотки. Глаза его в ночной темноте светятся оранжевым заревом, и сквозь нескончаемый поток воды он видит, как мужиков потрясывает. То ли от страха, то ли количества маколли в их красной крови. Именно ее цвет не дает Минхо право беспрепятственно вытащить меч из ножен. — Здравствуйте! — мелодичный, такой уже до боли знакомый голос раздается из-за спины, и Минхо оборачивается, наблюдая за тем, как Ким Сынмин выходит из дома. Лицо его мягкое, заспанное, и он смотрит на охотника, как на проказливого ребенка. — Вам микстуры? — Травник! — хором приветствуют мужики. — Ты что так долго?! По две каждому давай! — Секунду, я сейчас все вынесу! — отвечает Сынмин и действительно на секунду скрывается за дверью, будто баночки были припасены специально для таких случаев. — Ты задержался! Нам пришлось стоять под дождем и ждать тебя, да еще и с этим разговаривать! Поэтому получишь вдвое меньше медяков! — вперед выходит второй мужик, и Минхо поражается. Кости его застывают в недоумении от чужой наглости, начинают дрожать в желании схватить и отпихнуть подальше от этого дома. Такой прилив сил он ощущал лишь при битве с драконами, поэтому его захлестывает привычный инстинкт — убивать. Только далеко не дракона, который пальцами своими дрожащими протягивает мужикам баночки с самодельными микстурами и принимает несколько медных монет, а пьяниц, чья наглость не знает границ, даже по человеческим нормам. — Ким Сынмин, — начинает Минхо, вбирая в легкие влажный воздух все быстрее. — Не нужно этого делать, — ему хочется защитить бедного юношу, что трясется уже, кажется, весь, стоя под ледяными каплями дождевой воды. Хочется. Хочется защитить дракона, которого сама его сущность приказывает лишить жизни. Ноги его прирастают к земле, будто почва из-за влаги стала липкой грязью и поглотила его ступни, и он просто стоит и смотрит на Сынмина, что одним взглядом просит его замолчать. Хочется схватить за руку, увести подальше отсюда, спасти от дождя и от не предвещающих ничего хорошего взглядов. В груди его вновь трещит. Он ощущает вес каменных осколков где-то в животе, которые, отколовшись, освободили жарко бьющееся сердце — юное, живое, едва ли знающее, что должно ощущать, поэтому ощущает все и сразу. Минхо не понимает, за что ухватиться, чем остановить все это. Дышать становится невозможно, будто его придавило чем-то большим и тяжелым. В голове всплывают тысяча и тысяча хочу, и все они связаны с Ким Сынмином, что взглядом потухшим провожает отходящих от его дома мужиков. — Зачем ты сделал это? — голос собственный сиплый, будто он кричал долго и чувственно. Ким Сынмин дарит ему злобный взгляд прищуренных глаз, в которых звезды отражаются, что на небе совсем не видны из-за туч. — Не тебе тут жить! — крик его заглушается шумом дождя, но попадает он прямо в только что вылупившееся сердце охотника. — Ты уйдешь, а я останусь здесь! Ты думаешь, что пытаешься помочь, но ты делаешь только хуже! Дракон все еще дрожит, и Минхо ясно видит, что это уже далеко не от ночной прохлады и промокших одежд. Ведь глаза его темные загораются огнем, обрамляя черный вертикальный зрачок своим светом. Лицо его прежде мягкое становится точеным, позволяя углам заостриться. И это никак не соотносится с той нежностью, что разливается по внутренностям охотника, греет его изнутри и заставляет почву под ногами вновь стать твердой, чтобы ноги смогли понести его прямо к нему — прямо к гневающемуся дракону, который тут же замолкает и удивленно распахивает ставшие в миг обычными глаза. Ладошки сами находят место на холодных щеках. Лицо в его руках вновь становится мягким, пока большие глаза в недоумении смотрят прямо в его собственные. Что-то внутри прорывается, пытается собрать каменные осколки около сердца и нацепить обратно, кричит громко в попытках вразумить и заставить опустить пальцы на шею, сжать их сильнее и давить-давить-давить, пока ни глотка воздуха сделать не сможет. Но Минхо лишь касаться начинает более нежно, невесомо, так, что по кончикам пальцем проходит дрожь. Хочется сказать, что он не уйдет, что останется здесь и будет защищать, но это лишь глупое желание глупого недочеловека, на которого накатило все это живое, словно лавина. Он опускает руки свои обессиленные. Ощущает, как дрожь эта переходит в землю сырую, что вновь под ногами стала вязкой, пока глазами своими драконьими смотрит в совершенно обычные глаза драконьего мальчика, что все еще ощущается, как цветы полевые, как солнечный свет, как весна. Нежность, что стала первой гостьей в его новом сердце, сменяется тоской. Шаг назад. Еще один. И еще. Под пристальный взгляд ничего не понимающего юноши. Дальше и дальше, от него, пока все внутри Минхо тянет его обратно. Убить, обнять, сжать руки на шее плечах, чтобы вздохнуть и почувствовать запах драконьей крови полевых цветов. Пока он может, он уйдет. Лишь бы все то, что вычеркивает нежное сердце, не стало одержимостью. *** Снова шумные таверны. Снова дальние столики и пьяные мужики, что не скрывают агрессии и, набравшись откуда-то взявшейся смелости, в лицо говорят все, что в голову придет, цепляясь друг за друга, как за последнюю плошку риса, выдавая свой истинный страх. Снова этот рис и бульон. Только теперь они не просто пресные — они невкусные, и горечь их оседает на языке, заставляя желать насытиться чем-то более приятным на вкус. Но Минхо запихивает это желание глубоко внутрь и старается не вспоминать, какой на вкус была еда Ким Сынмина. Снова деревеньки — поменьше и побольше. Снова таверны и их хозяева, которые все также со скрипом дают комнату, если не спроваживают восвояси. Жизнь под темным небом, которое не скрыто никакой крышей, раньше никогда не казалась такой давящей, а теперь все внутри Минхо бунтует, желает опустить голову на мягкую перину, а не на собственную руку, но он и это желание вырезает под корень, старается не думать о том, как тепло и уютно было у Ким Сынмина дома. Все снова вернулось на круги своя, будто и не было ничего, выходящего за рамки. Кажется, что вернулось. Минхо старается делать видимость этого изо всех своих сил, старается пустить пыль самому себе в глаза, чтобы не вспоминать и не видеть ничего, но не получается. Везде, куда бы он ни пошел, ему чудится аромат полевых цветов, слышится мелодичный голос среди толпы, который пропадает сразу же, стоит Минхо обернуться. Он больше не оборачивается. И если даже от этого можно избавиться, то от видений, которые под веками вспыхивают яркими картинами-воспоминаниями, стоит только глаза закрыть, — нет. Когда Минхо закрывает их, чтобы погрузиться в черноту без сновидений, он видит горящие оранжевым заревом глаза, замыленные стеной из дождевых капель. Видит, как глаза эти тухнут, становясь привычными темными омутами с круглыми зрачками и с веками, что распахнуты в удивлении. Видит это лицо мягкое, сонное, нежное и теплое, что становится все меньше и меньше, по мере того, как Минхо становится все дальше и дальше от него. Минхо начинает думать, что чернота куда желаннее, чем все это, потому что сердце начинает колоть, будто кто-то сжимает, стискивает своими длинными, ровными пальцами совсем не грубую более плоть, заставляя ее обливаться черной кровью. Он пережевывает невкусный рис, стараясь думать только об этом. Перекатывает на языке не особо хорошо сваренные зернышки, ощущает их твердость зубами, а тяжесть — животом. Есть, однако, совсем и не хочется. Хочется иного, другого, отличного от того, что он привык не то что хотеть (он и не знал почти никогда, что это такое), а делать. Но Минхо отмахивается от всех этих «хотеть», как от мух, что жужжат где-то прямо под ухом, и сколько бы образными руками ни махал, они никак не улетают. А шум в таверне все нарастает. Мужики лишь пьянеют сильнее с каждой минутой, и Минхо хочется поскорее выйти на улицу, где его встретит нежно-розовое предзакатное небо, на котором ни облачка. И этой мысли, этого желания вполне достаточно, чтобы закрутить вечно двигающийся механизм под названием «Ким Сынмин», который он так упорно старается держать на месте. Ким Сынмин. Юноша с улыбкой нежнее этого нелепого неба, теплее лучей солнца и приятнее утреннего освежающего глотка воздуха. Ким Сынмин. Юноша, что зарабатывает на жизнь тем, что помогает, учит и никогда не жалуется. Ким Сынмин. Юноша, который скрывает запах под бальзамами и призывает дождь, чтобы урожай у всех был хороший, несмотря на то, что крыша у него протекает. Ким Сынмин. Дракон. Один из тех, которых Ли Минхо привык стирать с лица земли, потому что его таким сделали — вживили ему черную кровь, заставив его всего измениться, как телом, так и разумом. Выжгли ему этой чернотой все светлое, что когда-то в нем было, и, может, поэтому ему было легко смотреть, как она, пусть и чужая, струится по пальцам, будто вытекая из него самого. А, может, потому, что тяжело ему после перерождения никогда не было. Никогда. До Ким Сынмина. Он ощущает тяжесть на плечах, что заставляет его еще сильнее ссутулить спину. Минхо коротко трясет головой и, бросив на стол пару медяков, поднимается на ноги. Плошка риса и бульона так и остаются почти полными. Голоса мужиков кажутся фоновым шумом, и в ушах у него начинает звенеть, но ноги его застывают, заставляя тело замереть, когда он разбирает одну фразу: — Так в той деревне тоже охотник появился, — звуки чужого голоса ощущаются как звон колоколов, проходясь вибрацией по коже. — Что-то их много стало. Говорят, это уже второй за месяц. Один, видимо, дракона не нашел, прислали второго. — Они прятаться стали лучше, — отвечает другой мужик. — Королю надобно придумать новых охотников, а то эти уже ни на что негодные, — но этого Минхо уже не слышит. Перед глазами лишь распростертое на земле мертвое тело, залитое черной кровью. С глазами-омутами открытыми и с губами, которые не растянуты более в светлой улыбке. А над ним темный силуэт со светящимися огнем газами, но не глазами Ли Минхо. Чужими. Злобными. Заполненными хладнокровным желанием убить и завершить миссию. Сердце его новое начинает стучать так, будто работает за десятерых, будто бежит, гонится вперед, куда-то в те края, из которых Ли Минхо, не раздумывая, сбежал. Заставляет руки трястись, а глаза — хаотично бегать из угла в угол. Минхо не понимает, что делается с ним. Почему дышать тяжело, почему грудь тисками сдавливает, почему хочется бежать. И он поддается — лица в голове, которые на время пропали, заменяясь лишь одним единственным, снова показались, и губы их двигаются, превращаясь в слова. «Беги. Опоздаешь. Беги». И он бежит, все еще при этом силясь понять, что же так его… пугает. Осознание это лишь подливает масла в огонь, разжигая страх этот необузданный еще сильнее. Он боится. Боится увидеть ту неприятную фантазию взаправду. «Опоздаешь. Беги. Беги. Опоздаешь» — голоса становятся громче, более не напоминая шепот. Они кричат, и Минхо лишь бежать начинает сильнее. И тогда он понимает еще кое-что — он не уходил далеко, перебирался из одной деревни в другую, кружась вокруг той единственной. Оправдывал себя предчувствием дракона поблизости, не осознавая, что дракон этот — Ким Сынмин. Минхо не ощущает, когда именно ткани его одежд пропитываются дождевой водой, не замечает, когда именно небо заволакивает тучами, и не осознает, когда именно ноги его ступают по знакомой тропинке, ведущей к крохотному домику с протекающей крышей. Он не понимает, когда рука его замирает над дверью в желании постучать. Сердце, кажется, уже отказывает, сдается, потому что стучат начинает с перерывами, пока Минхо хаотично и надрывно набирает в легкие кислород. И тут все затихает. Потому что в нос ударяет запах. Полевые цветы и немного чернил. И он добирается до сердца нежного, гладит и ласкает, успокаивает. Минхо дышать легче становится. Он делает еще один вдох. И еще. Заполняет грудь этим ароматом. Лица и голоса в голове вновь пропадают, а в душе его, тоже новой, тоже нежной, распускаются весенние цветы. — Ли Минхо? Голос, который преследовал его, словно призрак, который заставлял Минхо никогда не оборачиваться, но сейчас ему нужно убедиться, что голос этот не призрачный. Он оборачивается. Ким Сынмин стоит перед ним с корзинкой в руках, что заполнена травами и овощами. С волос темных капает вода, падая на такую же мокрую одежду и пропадая в ней. Лицо его живое, щечки немного розовые из-за того, что торопился скорее домой, попав под дождь, который сам же призвал. Глаза чуть шире распахнуты, но губы растянуты в нежной улыбке. И тогда Ли Минхо понимает еще одну важную вещь — сердце его не стало новым, не поменялось и не выбралось из каменной скорлупы само по себе, его освободил Ким Сынмин, сделав навсегда своим. Ли Минхо теперь совершенно точно знает, что с этого момента, отныне и навсегда, сердце его принадлежит этому весеннему дракону. И он будет защищать его ценой всего, лишь бы он продолжал дышать, улыбаться, ворчать и жить. Пусть и не совсем, но убийца драконов сам стал одним из них.