Я обязана вам жизнью

Кай говорит Анне, что быть рыцарем — это прежде всего призвание души, которое достигается запредельной силой воли, какими-то иными убеждениями нежели долг и честь. Она задумывается над этими словами обстоятельно, приходя к пониманию, что в этом вся суть. Вспоминая моменты своей одержимости, которые приходят к ней разрозненными отрывками, она часто хватается за то, что не нужно. Например, взгляд рыцаря Беймана, который высмеивался кем-то другим внутри нее, словно заставляя на него надавить в полсилы, чтобы сбить того с пути, растереть в порошок благородные принципы, утянуть на дно. Нескрываемая горечь, зарождающаяся страсть, контролируемая постепенным пониманием, подозрения и неверие в его глазах проступают в воображении так отчетливо, что нельзя не вздрогнуть. Он не является к Анне во снах. Из древних, еще дохристианских поверий, она знает, что душа воина, погибшего в бою, уходит с миром. Но как достичь мира в своей душе, подвергшейся потустороннему насилию? Анна не рыцарь вовсе, чтобы иметь железную волю и четкие принципы, она обычный человек. Да это и смешно. Женщина-рыцарь. Словно возможно огромный предмет засунуть в малую емкость, не сломав последний или не повредив его формы. Не зря женщин просят прятать черта под головным убором в стенах церкви. От них можно ожидать чего угодно, в том числе и нечто совсем непохожее на убеждения, а уж тем более своеобразное понимание дога и чести, расходящееся с любой догмой. Кай говорит Анне, что демон, который выбрался из ее тела, был слишком силен для людей и сопротивлялся даже в агонии, как раненный зверь, который может нанести еще больше ран, не прилагая особо усилий. Что он, словно соломинку, свернул шею священнику, читавшему молитву. Анна пытается представить демона хотя бы как на гравюре в книгах, слушая свои оставшиеся ощущения. Тот был внутри нее, ей кажется, что оставил след, который ничем не затереть с ходом жизни никогда. Но ничего не приходит на ум. В разуме сосредоточен лишь свет и спокойствие, какое обычно приходит после пережитого потрясения, охватившего сущность и пытавшегося подменить душу. Свет и спокойствие эти вечные — всякий раз лишь слегка касаясь воспоминаний, приходит и убеждение, что именно такое не повторится никогда вновь. Анне даже хочется улыбнуться от этого понимания, но в то же время ее память относит к тому, что она запомнила слишком хорошо, уже будучи собой, — собранные из камней надгробия и воткнутые в них мечи. Никого не вернешь обратно. Смерти тысячи невинных людей… Кай говорит Анне, что оба, и Беймен, и Фелсон, поначалу считали ее оклеветанной. С трудом вспоминая эти моменты, Анна сама ощущает глубинный страх, который сковывал именно ее при взгляде на них, а также жесткую усмешку того, кто владел ее телом, словно вызывая на последний бой, в котором обязательно победит. Люди, профессионально владеющие оружием, не всегда имеют понятие о чести и допустимом, используя то, что у них в руках только для того, чтобы добиться своего силой. Иной голос, почти как собственный, но все равно шедший вразрез с ее, говорил, заставляя обезумевать от страха: «Глупая девка, сиди смирно, только раскрой рот хоть раз не по делу». Девчонкой называли ее и рыцари, постоянно обсуждая силу приговоренной к суду, постоянные слезы, видимую невинность и слабость. Резко в сознании проскальзывает мрак, идущий откуда-то изнутри, потусторонний и утягивающий в бездну. Это даже нельзя было назвать шуткой собственного сознания, потому что было неестественным, невозможным для человека. Кто-то древний, злой, умудренный вечностью внутри еле понимающего жизнь. Вспоминается только глубинный ужас, атрофирующий волю, и страшное одиночество с надрывным смехом, подменяющим понимание того, кто есть кто в один момент. Предвкушение расправы, постоянная ложь, слепящая ненависть и непреодолимое желание запутать того, кто хочет помочь. Анна спрашивает себя не раз: «Это все была я?» и ощущает холодный пот на загривке. Говорят, демоны только продолжают чужие пороки, так как не имеют своих собственных. Это по-настоящему противно, до дрожи в коленях. Это единственное, чем Анна не делится этим со своим другом. Кай говорит Анне, что оба рыцаря и священник не сразу поняли, с каким уровнем опасности имеют дело, думая поначалу о случайных смертях в пути, как о крайней беспечности спутников. Даже не теряя надежды на избавление, несмотря на смерти боевых товарищей, а просто решительно зная — либо они все решат, либо морок накроет весь мир, они боролись изначально с меньшим перевесом сил. А только Спаситель мог одним словом превращать любых демонов во свиней, насмехаясь над их сутью, не давая им шанса изначально даже попробовать начать свое гиблое дело. Анна не может даже отчасти осознать, что за сущность была в ней и насколько она всеведуща. В какой-то миг ей, запуганной и униженной, казалось, что она полностью изменилась, осознав себя в новом. Словно только сосуд, хранящий в себе зло, стал единым целым с наполнением. В один миг не стало мыслей и ничего, что связывало бы ее с миром людей, себе подобных. Ее собственный голос растворился в легионе, оставаясь игнорируемым и незамеченным. Разрозненные куски памяти и все тот же леденящий ужас, лишающий воли, — все, что осталось от этого понимания. Кай заканчивает историю так же, как начал — со слов, идущих от сердца, у могил, прося ее что-нибудь произнести. Анна, с трудом припоминая лица своих спасителей, говорит мало с большими паузами: — Меня зовут Анна. Я обязана вам жизнью. Спасибо. Больше ничего не приходит, хоть лиши ее головы в этот же миг и пригрози вырвать язык, если она не скажет что-то еще. Одержимость демоном и последствия после освобождения от его контроля — загадка даже для тех, кто встречал подобное не раз. А что уж говорить о самой обычной, средневековой, малообразованной молодой женщине, которая просто хочет жить дальше?