Невидимая.

Тильда возвращалась домой поздно вечером, закутавшись в шарф и спрятавшись от случайных взглядов в коконе тёмной мешковатой одежды. Так было привычнее. Так было безопаснее. Тильда привыкла быть невидимой. Не человек, не личность. Робот, но, скорее всего, просто сгусток энергии, который растворяется под действием людских взоров и уплотняется, когда необходимо выполнить работу. Залитый искусственным светом город изо всех сил пытался сбежать от стирающей его темноты. Магазины, кафе, дома и даже дороги, раскрашенные росчерками фар, кричали о своём существовании, чтобы и в самом густом мраке о них никто не посмел бы забыть. Городской шум с наступлением сумерек словно усиливался, становился резче и ярче. Подобно свету, он вспыхивал неоновыми всполохами, подскакивал к прохожим со всех сторон, гремел и бурлил, будто боясь услышать скрытую под ним тишину. Тильда вошла в подъезд и поднялась на нужный этаж. Её маленькая квартирка, едва дотягивающая до гордого звания жилья, встретила хозяйку, полусонно и нехотя. Дверь открылась и закрылась с надтреснутым скрипом, лампочка в крохотной прихожей, прежде, чем зажечься, рефлекторно мигнула. Тильда разулась, сняла куртку и шарф и, пройдя в единственную комнату, села на диван. Невидимая. Тильда никогда не чувствовала собственной ценности. Она не воевала с этой данностью, их не противопоставляли друг другу. Тильда родилась в такой реальности, впитывая её с первого вдоха. Она была женщиной, и всё, что слышала в детстве и юности, всё, на чём воспитывали её другие женщины, сводилось к тому, что Тильда создана для служения. Для выполнения обязанностей. Она должна стать матерью. Она должна стать женой. Детские игры, которым её учили, сводились к репетиции выполнения обязанностей. Она должна стать хорошей матерью… Она должна стать хорошей женой… В школе ситуация не изменилась. Тильда была девочкой, и все её достижения, какое бы значение они для неё не имели, сколько бы сил в них не вкладывалось, воспринимались как нечно необязательное, как прихоть, блажь, без которой можно обойтись. Ведь Тильда - девочка, и, по сути, никакие стремления ей не нужны. В отличие, например, от её двоюродных братьев, которые по умолчанию считались умнее и талантливее Тильды, даже если на самом деле всё было не так. Вечные напоминания о долге и женских обязанностях не отходили от Тильды ни на шаг. Будто мир дал ей слишком много, и теперь она обязана это вернуть. Будто она не имеет права на жизнь, и должна служением и рождением ребёнка оправдать собственное появление на свет. Будто она ресурс, о восполнении которого беспокоиться не обязательно. Тильда чувствовала себя раздавленной долгом. Уничтоженной своей женственностью, которую одомашнили и привязали к постели. Тильда привыкла оправдываться и сгорать от стыда, когда окружающие заговаривают о семье и с вескими наставлениями вцепляются в её возраст. Никто так и не подумал спросить о её собственных желаниях. Никто не захотел услышать её мысли. Никто не попытался найти её настоящую. Всё, что предлагали Тильде укладывалось в заготовленные заранее рамки. И следом за другими Тильда добровольно стёрла себя сама. Девушка рывком поднялась на ноги и включила свет. Внутренний голос обжог её напалмом, вытолкнув из омута отчаяния и беспомощности. Как она могла без боя отказаться от себя? Как могла предать себя, поверив тем, кто никогда о ней по-настоящему не заботился? Почему Тильда продолжала слушать тех, кто ничего о ней не знал и не знает? Почему так долго пыталась им угодить? Ведь она всегда понимала, что чужая модель жизни для неё тесна. Всегда знала, что чужие готовые ответы для неё искусственны… Так почему прежде Тильда полагалась на других, а не на себя? Девушка встала коленями на диван и, откинув покрывало, вытащила спрятанный за спинкой мольберт. Расположила его посередине комнаты и, снова нырнув за диван, достала оттуда завернутую в ткань большую раму с натянутым холстом. Тильда уже забыла, когда рисовала в последний раз. Краски и кисти хранились в шкафу, под ворохом старой одежды. Вытащив их на свет, Тильда оглядела своё сокровище, и в её груди свежей царапиной заныла тоска. Девушка словно вновь встретилась с верным другом, в разлуке с которым провела слишком много времени. Разложив материалы прямо на полу, Тильда встала напротив мальберта и посмотрела на холст. Его нетронутая белизна манила поскорее обмакнуть кисточку в краску и нанести первый штрих. Мальберт занимал почти всё свободное пространство комнаты, но места от этого становилось только больше. Тильда взяла картонную палитру и щедро выдавила на неё ярко голубую краску. Обвивая девушку невидимым шёлком, по комнате поплыл характерный мускусный запах. Мягкий ворс широкой кисти с лёгкостью вобрал в себя краску, и Тильда провела по холсту неоконченный контур круга. Движения девушки были точны и экспрессивны. Кисти и краски вырывали из её груди невысказанные слова и впечатывали их в безликую основу. Жёлтый. Синий. Зелёный. Красный. Линии складывались в форму. Форма приобретала сюжет. Тильда рисовала автопортрет, иносказательно и интуитивно. Она хотела говорить только о себе, она хотела кричать о себе, чтобы её, наконец-то, заметили. Она делала себя видимой. Своими руками вреза́ла себя в гранит мироздания. За окном, над крышами соседних многоэтажек просочилась тонкая полоска рассвета. Она напоминала стройный сигаретный дым и, подобно дыму, быстро расползалась по тёмному небу. Тильда закончила картину. Отложив кисть и палитру, девушка отступила на пару шагов от мальберта и оценивающе посмотрела на работу. Она была довольна. В голове Тильды пронеслась мысль, что если бы она умела петь и писать музыку, ей было бы проще заявить о себе. Но свежие, ещё мокрые краски на холсте завораживали. Тильда поправила испачканными руками волосы и, облегчённо выдохнув, взглянула в окно. Солнце вставало над городом, разрывая ночной мрак огромной каплей расплавленного железа. Алый и розовый ворвались в небо, забразгав облака и выплеснувшись на стёкла высотных домов. Тильда встречала рассвет, впитывая в себя его силу и уверенность, а за её спиной высыхала картина.