Господь

Who needs The Devil

when you've got The Lord?

Oh my soul

Who's in control

Who built this heart?

Oh my God.

Axolotl от «The Veils»

В самом рождении Его таилась природа двуликая: Доктор Роботник одним своим присутствием создавал и разрушал — такова была его планида. Но даже в этом творении и хаосе, он всецело брезгал людьми, считая их совершенно не достойными его внимания. Этим пренебрежением и задыхался Стоун, немо ждущий в чужой тени, пока боженька снизойдет до его уровня и одарит очередной едкой бранью — единственным, чего мог удостоиться несовершенно-совершенный агент, готовый нести эту кладь самолично. Да и спасать его от этого вовсе не надо. Стоун назвал бы себя мучеником, столь забвенно терзаемым собственными несбыточными мыслями, вспыхивающими подобием сладострастия, отдаленно напоминающим лик и голос Господни. Но наряду с этим помнил он, что верить перестал так же давно, как пуля прошла сквозь череп товарища, и тот рухнул в песок, окрашивая ее в сгустки смрада. Вера тому не помогла — в отличии от креста на шее, которым украсил Стоун тело вражеское, вонзив символизм в око одноглазое. У доктора был вожделенный замысел о непостижимом прогрессе, что должен был пересоздать людское бытие, но на самих людей ему было плевать. Ровно настолько, насколько плевать на очередной импровизированный завтрак, который агент бросал в груду таких же, сгнивших от предельного безразличия Роботника на собственное тело. Всевышний его методично низводил до бесполезного бремени всё то, что касалось природы человеческой, свергая ее до позора, от которого грезил бы окончательно избавиться. И если уж Господь терпел собственную оболочку из плоти и крови, то это было исключительно потому, что она все ещё могла поддерживать его разум и вращающиеся безумным вихрем мысли.

Он дышит пламенем машин, Вживляя в легкие импланты. Когда достигнет он вершин, Расплатой станут все таланты.

Пока Бог агента создавал и разрушал, Стоун умел только покоряться. И покорился он еще в тот момент, когда переступил порог Эреба, обитателями которого были лишь поддельные жизни, а творцом являлась не менее рукотворная судьба: существо, отчужденное от людского облика и убежденное в своем кредо. Оболочка его была автоматизирована, а по венам тек сумбур — химический, техногенный раствор, поддерживающий органическую жизнь ложно-неорганического сознания. Человеком называть Роботника Стоун зарёкся тогда же, уязвленный и без того ничтожной гордостью парой особенно хлёстких фраз, ведь Всевышний его плевался ядом, и глотал самодельный настой больше из нужды, чем из вкуса к жизни. И даже так, доктор контрастировал в толпе неодушевленных творений, коими окружил самого себя, тщетно пытаясь убедиться в обратном: в том, что давно обратился в часть собственного, безжизненного антуража. Все человеческое в нем было проклято, а неживое вознесено. Но агент знает, что Господь его — существо пограничное: не принадлежит виду людскому, но и мёртвым машинам он чужд.

Ибо сам себя он низвергает в бездну: плоть свою предал железу, а дух сковал в путы цепей, в рабство вечному прогрессу.

В этом таилось его падение. Но падение великолепное, осмысленное, да абсолютное. И коль апокалипсис когда-либо обретёт форму, она будет в виде сутулой спины, дрожащих от ярости пальцев и зрачков, в которых нет спасения роду людскому. Агент знал, он слышал смех господень, и смех этот был жуток, как трещащий от напряжения реактор, внутри которого больше не было полыхающего огня, вытлевшего под натиском патриций, что ограничивали в рамки безграничное мышление. У Божества вожделенный замысел о непостижимом прогрессе, нервный тик под левым глазом, да сгорбленный позвоночник, что поддерживает изощренный металл, вбитый в кожу и светящийся искусственной энергией. Его Господь уповал пред созданиями своими, как Пигмалион пред Галатеей, только любовь эта иначе отразила свои последствия. Грань между создателем и творением стиралась в помешательстве, да вокруг всё гудело и дышало: жило нечто, что и жизнью-то называть было кощунством.

Он равновесию не сроден,

Бог в гордыне упокоен.

И коль настанет замысел его,

Вмиг обрушится падение всего.

Стоун страшился, и страх с обожанием сплелись в крепкий узел, врастающий в глотку. А ведь было время — не помнится когда, — время веры, что агент переубедит постулат доктора, ведь Господь его не только разрушитель, но и творец. И в творении этом возможно место для человека. Агент утерял грань своей и чужой вовлеченности, ведь плоть Всевышнего поддерживает металл под кожей и слепое стремление избавиться от всей человечности в себе. И будь агент хоть на толику схож на творения всевышнего, имей хоть малую роботизированную часть конечности, может Бог его и заметил бы. Но он прячет глаза, ведь по словам доктора: «Всякая фиксация придаёт объекту значение», а Стоун значения не имел, рожденный в оболочке из кожи и плоти, запредельно далекому до механической святости Господни.

И стал он тенью у дверей, В безумной суете затей. Ему ль надеяться на благо, Коль Бог себя рвёт до костей.

Вероятно, преданность агента была чрезмерно слепа, если он жаждал жизнь свою преподнести к ногам Божьим, да пусть распоряжаются жизнью этой как возжелает существо возвышенное. Но кожей же Стоун чувствовал, что преданность не спасёт его от презрения. Но для того, чтобы презирать, нужно сперва признать существование. Стоун страшится, уж видел он многое: он видел пороховые бочки, огонь поглощающий тела и смерти лико, возвышенное своею невыразительностью. Видел горе незыблемое, спешащее на всех парах обрубить сердца храбрые; видел, что на поле брани не отличить супостатов от соратников, ведь во взглядах обоих царствовал прах, и он видел взгляды тленные, и видеть это было страшно. Впрочем, ломать кости собственные оказалось таинством куда более болезненным. Сквозь инстинктивное чувство самосохранения, Стоун творил над собой увечье, тщетно приглушая душераздирающий вой, рвущийся из горла и рожденный видом неестественно согнувшейся кисти, медленно теряющей свой прежний оттенок. Кисть дрожала, мясо там пульсировало, и рука медленно отмирала, пока агент лишь расплывался в улыбке, ибо вот, наконец, явил он жертву, достойную алтаря Господни. И если единственная возможность быть замеченным им — это вычеркнуть свою людскую природу и уподобиться стать творением Бога, то Стоун не планировал останавливаться.

Свою природу истребляя,

Он жаждал толику внимания.

И обрел его, себя теряя,

В бездушном свете алтаря.

Он говорил: «Я жил, любя»,

Пусть и оправдывал так себя.