Каждый день

Каждый день начинался с одного и того же. Ангелина, не открывая глаз, тянулась рукой к прикроватному столику, нащупывая холодный корпус телефона. Яркий свет экрана прожигал сетчатку, но она уже не могла без этого ритуала. Первым делом – Инстаграм. Первым делом – он.

И каждый день мы встречаемся в Инстаграме.

Его сторис. Новое видео. Максим на фоне серого, промозглого неба, в своей неизменной черной толстовке, с лицом, которое она в шутку называла «выжившим из ума горным орлом». Он что-то говорил в камеру низким, спокойным голосом, который для нее был острее любого крика. Она включала звук, прижимая телефон к уху, как драгоценность. — …и вот так, понимаешь, обычный день. Ничего особенного. Просто живу, — говорил он, а потом резко менял тему. — А ты проснулась? Кофе сделала? Она не отвечала. Она просто смотрела. Это было их утро. Их «доброе утро».

Видео круче боёв без правил.

Их знакомство и правда было похоже на бой без правил. Случайный комментарий под постом общего друга, переход на личные сообщения, первая словесная перепалка, перешедшая в шестичасовой философский диспут о бессмысленности бытия. Он – циничный брюнет с проседью в короткой щетинистой бороде и глазами цвета темного шоколада, в которых плавала вся мировая скорбь. Она – язвительная брюнетка с изумрудными глазами, в которых пряталась целая вселенная страхов, прикрытых колкостями. Они сошлись – вода и камень, стихия и плотина. Или два камня, которые бьются друг о друга, высекая искры.

Финал я знала заранее.

Она знала. С самого первого сообщения. С первой встречи, когда он пришел на свидание с книгой Камю в руках и посмотрел на нее так, будто видел насквозь. Сквозь макияж, сквозь черное кружево, сквозь броню из сарказма. Он видел ту маленькую, испуганную девочку, которая боялась выйти из дома без наушников. И она видела в нем того мальчика, который так и не оправился от всех ран, полученных от мира, и теперь носил их с собой, как трофеи. Они были поврежденным товаром. И притягивались друг к другу с силой магнитов, одинаковыми полюсами – отталкиваясь и снова сходясь, оставляя синяки на душах.

Доброе утро, страна!

— Ты вообще спала? — его голос в телефоне был хриплым, будто он только что проснулся или не спал вовсе. — А тебе какая разница? — буркнула она в ответ, закутываясь в одеяло. — Разница. Будешь как зомби ходить, потом на меня же повесишь свои истерики. — У меня не истерики, у меня обостренная реакция на идиотизм окружающей среды. В частности, твой. — Ага, конечно, — он усмехнулся. — Иди кофе вари. Я через час заеду. Она ненавидела эту его уверенность. Ненавидела то, как он командовал. И ненавидела себя за то, что без этой команды могла проваляться в кровати до вечера, съеденная тревогой. Он был ее якорем и ее штормом одновременно.

И пиши, что хочешь, только не блокируй.

Были дни, когда ее тревожность зашкаливала до состояния паралича. Мир сжимался до размеров комнаты, а потом и до размеров ее тела, и внутри все визжало. В такие дни она могла написать ему сорок сообщений подряд – злых, абсурдных, полных отчаяния. Ангелина: Я ненавижу запах лилий в этом районе, он напоминает мне о смерти. Ангелина Почему люди дышат так громко? Это пиздец. Ангелина: Я тебя ненавижу за то, что ты заставил меня чувствовать что-то. Ангелина: Прости. Прости. Прости. Уйди. Вернись. Он почти никогда не отвечал на поток сознания. Он просто приезжал. Брал ее за руку, вел в душ, включал теплую воду, а потом молча держал, пока дрожь в ее теле не стихала. Его тактильность была лекарством и ядом. Она жаждала этих прикосновений и боялась их, потому что они означали привязанность. А привязанность – это больно. Это значит, что однажды этого не станет. — Ты меня заблокируешь когда-нибудь? — спросила она как-то раз, уткнувшись лицом в его грудную клетку, в толстовку, которая пахла дымом и его одеколоном. — Нет, — коротко ответил он, проводя ладонью по ее мокрым волосам. — Ты слишком много пишешь. Жалко труды. Она знала, что это неправда. Он просто боялся потерять ее так же, как терял все остальное. Его боязнь привязанности была зеркальным отражением ее собственной.

Сердце не делится на половину.

Они не делили сердца. Они разрывали их на части, а потом пытались слепить обратно в моменты, когда боль становилась невыносимой. Их секс был именно что слепкой. Не любовью, не нежностью – битвой за власть, сражением, где не было правил. Он прижимал ее к стене, его грубая ладонь охватывала ее шею не для удушения, а для ощущения пульса, бешено стучавшего под пальцами. Его седая борода щекотала нежную кожу на плече, а губы находили ее губы в почти болезненном поцелуе. Она царапала ему спину, впиваясь ногтями, пытаясь оставить на нем след, доказательство того, что она здесь, что это реально. — Скажи, что ты моя, — рычал он ей в ухо, и это звучало не как просьба, а как обвинение. — Никогда, — выдыхала она в ответ, выгибаясь под ним. — Я ничья, ты тоже. Это была ложь. Они полностью принадлежали друг другу в эти минуты – два одиноких острова, соединенных разрушительным цунами.

Банально, но очень красиво:

Доброе утро, страна!

А потом наступали тихие моменты. Банальные. Красивые до слез. Он лежал на спине, а она утыкалась лицом в его плечо, проводя пальцами по его груди. Он читал ей вслух какие-то глупые новости, а она смеялась. Он замечал, что она не ела, и молча готовил ей яичницу, приправляя ее своей фирменной язвительной комментарием: «Кормить тебя – все равно что ходить по минному полю. Взорвешься на ровном месте». Она смотрела на него и думала, что могла бы это делать всегда. Каждое утро. Видеть его первым. И от этой мысли становилось так страшно, что хотелось убежать и спрятаться. — Ты чего опять задумалась? — он буравил ее взглядом своими карими глазами. — Думаю, какой же ты зануда, — отмахивалась она. — Врешь. Думаешь, как бы от меня сбежать, пока не привязалась окончательно. Она молчала. Он всегда знал.

Если мы кино – это лучший фильм.

— Мы как очень длинный артхаусный фильм, — сказала она однажды, попивая вино у него на балконе. — Никто, кроме нас, не поймет сюжета. Сплошной суицидальный субтекст и разговоры ни о чем. — Артхаус? — фыркнул Максим, затягиваясь сигаретой. — Скорее, черная комедия с элементами порно. С бюджетом в три копейки и переигрывающей актрисой на главной роли. — А ты кто? Режиссер-неудачник? — Я зритель, которого тошнит от происходящего, но он не может уйти, потому что заплатил за билет. Она рассмеялась. Он умел довести ее до истерики и до смеха за пять минут. Это и было их кино. Непонятное, нервное, безумное. И лучшее, что с ними происходило.

Эта драма Queen, без надежд на happy end.

Они оба знали, что это не закончится хорошо. Слишком много осколков было в каждом. Слишком много страха. Слишком много боли, которую они причиняли друг другу, иногда намеренно, просто чтобы проверить границы: «А уйдешь ли ты, если я буду вот таким? А если я вот такая?» Однажды они устроили грандиозный скандал из-за разбросанных носков. Вернее, носки были просто поводом. А причиной была ее паническая атака, которую он проигнорировал, потому что был поглощен своей работой. Она кричала, что он бесчувственный чурбан. Он орал, что она энергетический вампир, который высасывает из него все соки. Она собрала вещи. Он не останавливал. Она дошла до двери, рука на ручке… и не смогла повернуть ее. Просто прислонилась лбом к косяку и заплакала. Он подошел сзади, обнял ее, прижал к себе. — Все, ладно, — прошептал он. — Успокойся, носки я уберу. — Пошел ты, — всхлипывала она. — Знаю, иди ко мне.

За минуту жизнь, сможешь так – держись.

Они учились держаться. Держаться за эти минуты тишины между бурями. За чашку кофа, приготовленную друг для друга. За смс «Как ты?» в середине дня. За взгляд через комнату на вечеринке, полной людей, который говорил: «Я здесь. Я с тобой. Я тоже ненавижу это все». Это была жизнь, сжатая до минутных промежутков. Без гарантий на завтра. Без планов на год. Только сейчас. Только этот момент.

И по кругу-кругу бесконечные фрагменты.

И так – по кругу. Ссора, примирение, язвительность, нежность, боль, исцеление. День за днем. Фрагмент за фрагментом. Сейчас он спит, повернувшись к ней спиной. Ангелина лежит без сна и смотрит в потолок. Ее рука лежит на его боку, она чувствует ритм его дыхания. Ей страшно. Всегда страшно. Завтра он может проснуться другим. Или она сама может проснуться и не почувствовать ничего. Но завтра будет новый день. Она возьмет телефон. Проверит Инстаграм. И там будет он. Его новое видео. Его взгляд. Его голос. И она напишет ему. Что-то колкое. Что-то нежное. Неважно. Главное – не блокировать. Потому что этот бесконечный, болезненный круг был их единственным способом чувствовать себя живыми. Их «каждый день» был войной и перемирием, адом и раем. И они не знали, чем это закончится. И, возможно, уже не хотели знать.