Запомню

Запомни боль, запомни смех. Запомни, сколько весил крест. Выжги каждый миг под сердцем… Билл за жизнь стремился только к власти над людьми, неважно, чем вызванной и каким образом полученной. Будто бы не знал об ужасах, творящихся за пределами его бара: каннибализм, бандитизм, беспричинные и жесткие убийства, не понимая, что людям сейчас не до идейного лидера, а главное только выжить. Идеи как таковой у него не было, но сила в убитом мире людей все же сработала. Как просто человека, желающего большего и от себя, и от других, конечно же, все это его раздражало и ввергало в отчаяние. Карнеги знал, что при верной идее, взывающей к глубинному, а не каждодневному, сможет руководить сбродом, а потом преобразить его в последний оплот человечества, который будет служить ему, практически поклоняясь, потому что нечто ценное, духовное нашел именно он. Внесет его имя в историю, возвеличит, а потомки будут на него равняться. Сейчас все это не имеет никакого значения. Гнилая кровь, мучающая жаром и переливающаяся по организму, перечеркнула все. Может быть, раньше, когда медицина была доступной, его бы вылечили. Но его прислуживающее зверье может только рвать на куски, не спрашивая, а не думать. И даже те малые достижения, которые у него есть, растаяли в миг, как ничтожные. Ничего не может забрать с собой в могилу. Жар от заражения крови немного иной, нежели от простуды: если при простуде горит все тело как костер, постепенно растворяясь, то при заражении крови жар похож на то, словно кто-то подбрасывает в топку дров, поддерживая одну и ту же адскую температуру, накатывая, как припадок. Билл чертыхается, не может толком передвигаться. Нога, в которой застряла дробь, словно жгут, перетягивающий ток крови, полыхает будто полено в кострище. И удобная, запуганная до дрожи Клаудиа ушла с гордо поднятой головой. Некому подать воды или попытаться перевязать рану. И все же он ничуть не жалеет, что обращался грубо с этой женщиной и ее дочерью. Обе приспособленки для этого мира, изначально он заключал с ними сделку, давая воду, кров, еду, потому считал, что берет с них то, для чего они предназначены. Какими-то там чувствами его было сложно присмирить. Он никогда никому не обещал большего, чем мог дать. И никогда не требовал большего, чем мог взять. Он убежден, что его насилие в отношении этой семьи — мелочи. Вспоминая свою жизнь, Карнеги содрогается, потому что он был близок к какой-то иной идее, нежели бесконечное насилие и убежденное доказывание своей правоты. По-другому было никак — либо ты их, либо они тебя. Поделиться этим не с кем. Горечи нет. Ведь, собственно, зачем? В какой-то миг к нему приходит понимание, что он ничем не отличается ни от кого другого в последние минуты. Родился. Жил. Умирает. Он никогда не задумывался о своей жестокости как о явлении. Ему просто незнакомо само это слово. Билл просто делал то, что мог и когда мог, потому что считал нужным, а большое стадо велось. Даже сейчас размышления не имеют смысла, потому он вновь отталкивает от себя еле проскочившую мысль. Но Карнеги даже сейчас бесконечно интересно, что за содержание в книге Илая. Он знает одно — там была идея большая, чем вся его жизнь. Может быть, там еще написан совет, как, расставаясь с жизнью при нескончаемой лихорадке, не сойти с ума от отчаяния, гложущего тебя, абсолютно сломленного, разграбленного, но все еще пытающегося понять мир за пределами собственных, пустых достижений. Может быть, там были слова, прочтя которые, появляется вера во что-то лучшее, чем устойчивость и неизменность постапокалиптических пустошей, а также человеческой убеждаемости, ведущей к насилию? Билл, облизывая пересохшие губы, пытается разгадать эту загадку. Единственную, которая осталась ему на пороге смерти. Понимает, что не дотянется до ответов никогда. И это добавляет в его тело накатывающего жара. После смерти — только тьма. Лицо его — неживая маска, покрывающаяся испариной и трупным окоченением. Могущее показывать различные эмоции гнева, зависти, отвращения и веселья от превосходства, стало тяжелым камнем, которое нужно привязать к живому, чтобы притянуть на дно какой-нибудь реки. Сила внутри Карнеги, на которую он так надеялся и в которую верил, когда был здоров, идет трещинами словно хрупкое стекло. Не было у него изначально идеи, как заставить себя уважать, а не просто бояться, ожидая случая сбежать с награбленным. Его даже предсмертные хрипы не дойдут до ушей тех, кого он называл сподвижниками. Звери кругом. Он один. Вспоминая лицо Илая, его речь и его внутреннюю силу, заставившую даже его самого попытаться подмять под себя волю этого человека, он почему-то уверен, что тот еще жив, потому шепчет еле слышно: «Запомню», словно прощаясь, не понимая для чего. Наверное, чтобы услышать хоть что-нибудь в тишине, окружающей его, прежде чем глаза остекленеют как у самого настоящего мертвеца. Которым тот и так был всю свою жизнь. Ведь больше нет никого, Ничего-ничего, Смерть подставит плечо, Жизнь выставит счет, И за дверь Ты уходишь И вроде бы и не жил…