bewitched

Октябрь, 21, 2007

      В полдень воскресенья магазин товаров для праздника, расположенный на центральной улице в пятнадцати минутах от кампуса, значительно многолюден. Студенты снуют между длинными стеллажами, рассматривая всевозможные украшения к предстоящему Хэллоуину, в попытках найти хоть что-то стоящее для собственных комнат, или выбирая костюмы для будущих вечеринок.       Воздух сплошь пронизан шумом и смехом, но это даже успокаивает. Приглушённо болезненный хаос в голове заменяется другим — проникает извне бесполезными, глупыми комментариями Ники, чья макушка то выглядывает над стойками с костюмами, то исчезает из виду.       Напоминает парящую голову, оторванную от тела и комично прыгающую в воздухе. Эндрю прекрасно может представить, что даже если её отрубить, то блядский Хэммик не замолчит — уголок губ едва заметно приподнимается в улыбке. Всегда есть шанс проверить это в реальности, просто кому-то нужно перейти черту. Тем более Ники уже в шутку бросил, что если двоюродный брат не определится сам, то он нарядит Нила во всратый костюм французской горничной, как и обещал в прошлом году, и весь вечер будет пристально наблюдать за Эндрю с камерой, пытаясь подловить нужную реакцию.       Как Ники вообще пришла в голову эта тупорылая идея — непонятно. У Миньярда никогда не возникало желания лицезреть Нила в юбке. Ни тогда, ни сейчас. Никогда. Он и без этого значительно ебёт ему мозг своим существованием.       Прижавшись плечом к металлической стойке, парень переводит взгляд на расположившегося рядом Нила. Его расслабленное тело утопает в тёмной безразмерной толстовке, резким контрастом выделяются рыжие волосы, непослушно торчащие на затылке. Сердце вновь пропускает удар, и мурашки скребут сильнее — отзываются едва ощущаемым болезненным покалыванием, пытаются пробить кости и вырваться наружу десятком мелких чёрных бабочек с перебитыми крыльями.       Вроде должен был уже привыкнуть, что Нил периодически таскает его толстовки или футболки, ведь их одежда висит очень близко и полусонный Джостен не смотрит, когда вытягивает вещь из шкафа. Знает, что всегда может запретить это делать — стоит только сказать «нет». Однако каждый раз его вид отзывается острым, колючим желанием на губах, горящим от призрачного ощущения поцелуев.       Как же он, блять, бесит.       Эндрю тянется к Нилу, сдавшись под натиском настырной, эгоистичной мысли в голове — ладонь тут же оказывается на спине, почти невесомо спускается между лопатками всё ниже и ниже, пока не доходит до поясницы. Нил не вздрагивает от неожиданности, но трёт нос ребром указательного пальца, скрывая лёгкую улыбку, пронзившую губы. Он кидает взгляд на Эндрю — долгий, пристальный, тот, что швырнёт с обрыва прямиком в голубую тёплую пучину и лишь усилит желание прикоснуться ещё немного. Ещё чуть-чуть, словно всех прошлых раз было недостаточно.       Нил скользит по его ладони самыми кончиками пальцев — горит, обжигает, но хотя бы не больно. От незаметного для всех касания кожа покалывает изнутри, будто искры запрещённых чувств истошно взрываются под ней, танцуя. Если бы были одни, то удалось бы притянуть его ближе, урвать поцелуй и этот тихий вздох, сорвавшийся с губ, впитать полуулыбку. Только сейчас вокруг слишком много людей, а это личное, трепетно оберегаемое ими двумя — запретная зона с чётко обозначенными границами.       Позже, когда они останутся наедине, Эндрю скажет ему перестать — так смотреть, так реагировать, таскать его вещи. Не сможет объяснить, почему нет: Нил не поймёт. Эндрю сам ещё не до конца понимает причину. Видимо, это пока ещё слишком, кажется долгим болезненным сном. Знает, что всё же реальность, но страх змеями пробирается через глубокие кривые трещины на белой двери в его личную бездну. Всё когда-нибудь заканчивается, но это несомненно разорвёт на части то, что осталось от его жалкого тела: он позволил себе провалиться слишком глубоко.       Одёрнуть руку приходится нехотя, но резко, ведь Ники, смеясь, проносится мимо Нила и Эндрю и оказывается рядом с Дэем, что незаинтересованно рассматривает тёмно-синий костюм Майкла Майерса на одной из вешалок.       — Кевин, я придумал, в чём ты можешь пойти на Хэллоуин.       С громким шлепком на его макушку опускается парик с черными прямыми волосами. Дэй отшатывается в сторону, но не сразу пытается сорвать — недоумённо откидывает с лица длинные пряди и прожигает Ники резким недовольным взглядом. Выглядит до жути тупо — сильнее, чем обычно, — и Эндрю чувствует, как уголок губ вновь дёргается в попытке улыбнуться.       — Ты выйдешь прекрасной Мортишей для нашей отбитой семейки, — смеётся Ники. — Подберём тебе платье по фигуре и каблуки повыше, Элисон накрасит так, что Дэвида удар хватит — будешь просто красавицей в пятницу. Жаль, что на такое у меня не встанет. Хотя… — он наигранно задумывается, окидывая парня с головы до ног оценивающим взглядом, — если представить тебя в этом парике и без одежды…       — Блять, Ники, — повышает голос резко выглянувший из-за ближайшей стойки Аарон. — Заебал.       — Ники не блядь и инцестом не увлекается, чтобы тебя заебать. Ники — феечка. — Как в доказательство, он слегка поворачивается, словно без этого не были видны полупрозрачные и блестящие на свету крылья феи, что он нацепил на себя поверх светлой толстовки. — Вы без моих подсказок снова разоденетесь во всё чёрное. Сколько можно играть в вампиров? Где ваша оригинальность?       — Там же, где и твой мозг, — бурчит Кевин, стянув парик, и кидает его прямо в грудь смеющегося Хэммика. — Доебись до Нила, шутник хуев.       — А я-то что? — отзывается Джостен, с трудом давя рвущийся наружу смех.       — Ты вообще бумажный пакет на голову хотел натянуть.       Минут пять назад Нил ходил мимо дешёвого костюма пугала — раз за разом, снова и снова, словно в него вшили мотор, резко завели и выкинули за ненадобностью ключ, — пока наконец не остановился и не взял в руки светло-коричневый бумажный пакет с прорезями для глаз. Замер, задумался, погряз в заманчивой идее хоть на один день скрыть за безликой маской ненавистный образ Натана, что навсегда отпечатался в его внешности.       Эндрю не мог не уловить эту перемену — оказался рядом с ним и с присущей ему грубой нежностью коснулся затылка, пытаясь вытащить улетевшие в болезненные воспоминания мысли. В ответ Нил выдавил из себя раздражающе тупое «идеальный выбор» — попытался пошутить, но секундная запинка и дрогнувшая кривая улыбка сказали больше. Он даже не увернулся от последующего острого удара с локтя под рёбра — засмеялся и положил пакет на прежнее место, но всё равно временами смотрел именно туда.       Если бы Эндрю знал, как вырвать этот отравляющий образ из головы Нила, то давно бы это сделал. Однако монстр пронзил и въелся в каждую клеточку, забился в дальние углы, чтобы нельзя было достать. Его не стереть пустыми речами и прикосновениями — Нил обязан сделать это сам. Он не должен верить эгоистичным словам Эндрю, для которого каждый изгиб шрамов, пронзительный цвет глаз и жар, исходящий от непослушных медных прядей — успокаивающий якорь, точка заземления в моменты провалов в бездну, часть давно желанного смысла. Это он никогда и не услышит: Эндрю не позволит себе забрать у Нила возможность выгрызть победу над ядовитым, разъедающим прошлым самостоятельно. Он ведь не решение его проблем. Точно не таких. Только не в этой ситуации.       — Всё ещё считаю, что это его лучшая идея, — резко встревает Аарон. — Так я его мерзкое лицо хотя бы не буду видеть.       Эндрю не может отвести пристального взгляда от Нила и наигранной улыбки, мелькнувшей на губах — она так и разит едкой ложью. Нил делает вид, что согласен. Сам бы хотел не видеть отголоски Натана на своём лице.       Тело напрягается, как по команде, но тут же расслабляется: не стоит тратить силы на того, кто никогда не поймёт. Да и не Аарону цитировать пьяные бредни Тильды, что тыкала его носом в то, как он напоминает ублюдка-папашу, который бросил её до рождения ебаных выродков. Им всем в их компании нужно натянуть пакеты на голову, чтобы не пугать окружающих — Нил точно не должен стать первым.       Ладонь тянется к шее — жар ласковой пульсацией пробирается глубже с каждым скольжением большого пальца по коже. Эндрю хочет остановить поток мыслей в чужой голове, но прекрасно понимает, что это нереально. Пытается подарить опору, ведь во взгляде ясных, голубых глаз загорается желание сбежать, но кто он такой, чтобы удерживать Нила на поводке. «Я в порядке» не озвучено — брошено слабой улыбкой и секундным прикосновением подбородка к его предплечью. «Я справлюсь» передано тёплым пристальным взглядом. «Он прав» сказано без единого звука, но можно прочесть по губам.       Ебаный, блять, Джостен и ебучая его вера в ложь.       — Идиот, — бросает Эндрю, в последний раз скользнув пальцем по шее Нила, прежде чем убрать руку и засунуть её поглубже в карман толстовки. Не хватало сорваться и увести его насильно. Кто он вообще такой, чтобы поступать так с ним? Кто даст ему право?       — Именно, — радостно соглашается Хэммик, кивая, как болванчик, словно слова Эндрю предназначались кому-то другому, а не Нилу. — Иди в жопу, Аарон, не поддерживай эту херню. На Нила у меня особые планы на этот Хэллоуин, — хитро улыбается Ники, прижимая парик к груди. — В любом из моих вариантов он будет охуенным — даже у тебя встанет. Так хоть немного будет видно, что мы родственники.       Аарон резко кидает в сторону Ники ковбойский ботинок, но Хэммик грациозно уворачивается и в ответ приседает в реверансе, заливаясь оглушительным смехом на весь магазин.       — Я, конечно, всё же за костюм горничной, но не хочется как-то ножик в печень получить, — продолжает Ники, уворачиваясь от ещё одного ботинка, летящего ему в голову.       — Кто сказал, что удар ножом будет один? — отзывается Нил с широкой, хитрой улыбкой.       Тошно. Эндрю с трудом давит ком в горле. Лживая улыбка отдаёт прошлым годом, когда Нил врал, врал и врал. Она словно откидывает назад, сбивая до нуля все попытки выстроить хлипкий, шаткий мост доверия, что удалось сложить дощечка за дощечкой от него к нему. Эта ложь даже не направлена на него, но омерзительное ощущение уже струится под кожей, подобно змеям, выскользнувшим из прочной клетки.       — Нет, нет, нет, — голосу Ники с трудом удаётся вытащить Эндрю из собственных мыслей, но достаточно, чтобы сфокусироваться на происходящем вокруг, — не надо во мне больше дырок делать. — Хэммик примирительно поднимает руки вверх. — Такого кинка у меня тоже нет, да и Эрик не оценит: ему и обычных хватает.       — Если ты не заткнёшься со своими шутками, то ему придётся с этим смириться, — взрывается Аарон и отвешивает двоюродному брату затрещину, когда он оказывается достаточно близко к нему.       — Эндрю, успокой… — вскрикивает Ники, пытаясь увернуться от очередного удара.       — Сам разбирайся, — перебивает его Эндрю и, развернувшись, уходит, игнорируя непрекращающиеся наигранные мольбы Ники спасти его из рук ставшего ненормальным «нормального» Миньярда, пока звук его голоса не тонет в гомоне других студентов, толпящихся в противоположной стороне магазина.       Парень принимается бездумно ходить между рядами, забитыми бесполезными декорациями для Хэллоуина. Раз за разом один и тот же маршрут, снова и снова, не задерживаясь нигде дольше нескольких секунд. Не ищет что-то конкретное — хочет уехать, но связаны руки, ведь тогда придётся оставить этих придурков здесь и несколько вечеров слушать нытьё Кевина и Ники. Хочет отвлечься, ведь мысли — ебаные, сука, твари — окончательно выбрались из пузыря громогласного шума и завели свою типичную разрушительную тираду.       Тошно уже от самого себя: он требует от Нила невозможного, когда сам вряд ли продвинулся достаточно далеко в безумной игре на доверие. Насколько он раздвинул свои границы, чтобы Нил доверился ему полностью? Почему не сделает резкий рывок вперёд — стиснет зубы и потерпит? Он умеет терпеть — молчать и терпеть, как его учили с детства. Может, тогда всё станет иначе?       Эндрю бросает незаинтересованный взгляд на стеллаж слева и неожиданно замирает — резкая тишина опускается лавиной, оглушая до неприятного звона в ушах. Колени отзываются тихим хрустом, когда он присаживается на корточки и тянется к самой нижней полке. Пальцы аккуратно ложатся на прохладный металл, и Эндрю вытаскивает на свет чёрный череп, который был словно спрятан подальше от чужих глаз за безликими и скучными украшениями для Хэллоуина. Он довольно тяжёлый — чуть тяжелее мяча для экси — и с трудом может поместиться в большой ладони Эндрю. Сотни глубоких выемок напоминают соты, а вокруг собралось множество маленьких пчёл с блестящими серебристыми крыльями: большинство облепили затылок, несколько других расположились на крае одной из глазниц и пустом отверстии для носа или примостились на единственном ряде верхних зубов.       Парень поднимает череп до уровня глаз и вглядывается в бездну чёрных глазниц и одну из пчёл, что удалось пробраться внутрь — уголок губ едва дёргается в попытке улыбнуться. Настолько символично, что раздражает и бесит до невозможности.       Если Нил в голове Эндрю — вечная борьба между ощущением иллюзии и реальности, неожиданно разгоревшийся пожар среди давно потухшего пепелища, неспокойные волны тёплой пучины, то Би — пчела. Маленькая, надоедливая пчёлка, что всё пытается, пытается и пытается оказаться в его голове, чтобы найти ответы на вопросы, которые не посмеет задать напрямую. Она всё же смогла прорваться сквозь защиту, выстраиваемую годами. Потерялась в той беспросветной тьме, творящейся в голове Эндрю, и никак не может найти выход на свет, продолжая тихо жужжать. Напоминает о себе и всех вопросах, что были брошены нисколько не случайно, а с отменной точностью, чтобы отпечататься внутри, даже если ответа на них она никогда не ждёт, да и вряд ли дождётся. Она всего лишь раздражающе кружит в его черепе — не издевается, но намекает, что он впустил её сам, слегка приотворив дверь. Это было его решение.       Эндрю осторожно просовывает палец в глазницу и касается пчелы внутри — приглушённая прохлада вперемешку с призрачным ощущением тепла. Мелкую деталь не отодрать — можно, конечно, сделать усилие, надавить сильнее, но не треснет ли под напором и не развалится ли на части чёрный череп? Эндрю, конечно, выживет даже в таком состоянии, но раздражающая пчёлка уже получила жалкие, бессмысленные три процента.       — Нашёл нового друга?       Эндрю поворачивается на звук и замечает, как Нил опускается на корточки рядом с ним и подпирает щеку кулаком, внимательно рассматривая череп. Один этот взгляд отзывается ласковым прикосновением, словно он изучает не вещицу, а самого Миньярда, пытаясь, как и Би, проникнуть глубже и найти ответы на неозвученные вопросы.       Интересно, если разбить чёрный череп на сотни осколков, то он тоже будет напрочь исписан именем Нила, что глубоко отпечатался на костях Эндрю поверх всех событий прошлого и правил, которые выбиты на задней стенке? Кончики пальцев пульсируют от желания узнать, но Миньярд крепче сжимает в руке череп, лишь бы не поддаться глупому, наивному порыву. Даже исписав осколки самостоятельно, обратно его уже не склеить. Не в том виде, какой он есть сейчас.       — Подумай ещё раз, — отзывается Эндрю.       Мурашки скребут внутри головы, стоит Нилу медленно поднять на него взгляд. Уже без лжи и недосказанности, что-то привычное и знакомо тёплое — настоящее. Он вновь топит его резкой волной голубых вод, но даёт шанс вздохнуть, лишь бы не захлебнулся, прежде чем швырнуть в лицо новую волну — едва слышно усмехается, прищурившись.       — Ты разве не должен выбирать себе костюм?       — Не должен, — сказал, как отрезал, ведь действительно никому ничего не должен. Это даже не проблема. Нилу не угрожает опасность, он в состоянии разобраться самостоятельно — нет смысла вмешиваться.       — Даже если меня в итоге нарядят в горничную? — Нил слегка наклоняет голову вправо, растягивая губы в улыбке.       — Ники никогда не согласится пойти на вечеринку избитым. — Миньярд пожимает плечами, отвернувшись. Если продолжит смотреть — не сдержится, а вокруг слишком много людей. Им не стоит знать, насколько глубоко Нил утянул монстра, сам того не осознавая.       — Нет, ты не понял… — начинает Нил, но его резко прерывают:       — Понял.       — Или это один из твоих фетишей? — продолжает он с усмешкой.       Если от другого человека Эндрю расценил бы это флиртом, то Джостен… он просто тупой. Он не задумывается над своими жестами и фразами — стреляет резко и чётко, в самый центр лба. И каждый блядский раз Эндрю позволяет ему это сделать. Видимо, успел пристраститься к тёплому покалыванию в груди или же хочет найти предел собственной реакции на Нила — сложно сказать наверняка, ведь Эндрю никогда не заходил с кем-то настолько далеко.       — У меня их нет, — резко бросает Миньярд.       — Сделаю вид, что поверил.       Однако Нил не верит: один его насмешливый взгляд, внимательно изучающий лицо Эндрю, кричит о том, что сейчас он отступит и позволит этой безобидной крупице полуправды существовать, но последнее слово вновь окажется за ним. Это ведь ебаный Нил Джостен и его ебучий язык без костей. С ним не может быть иначе. Он знал, на что шёл, выбирая его.       Быстро оглянувшись, проверяя, что никому нет дела до них, Нил тянется вперёд, пока его губы не оказываются у самого уха. Горячее дыхание обжигает кожу, прошибая позвоночник мурашками и отзываясь тягучими толчками где-то на уровне живота. Он замирает — не касается, ждёт, что Эндрю оттолкнёт его. Наслаждается, прекрасно улавливая тихий вздох, готовый превратиться в привычное беззлобное «отвали, Джостен». Но Эндрю молчит, давая разрешение вновь столкнуть себя с обрыва: в груди неистово ноет от переизбытка полученного тепла — эгоистично хочется ещё немного.       Слышно, как губы Нила растягиваются в хитрой улыбке, и он едва различимым шёпотом добавляет:       — Но мы оба знаем правду.       — Завались, умник. — Лёгкий толчок в плечо, чтобы увеличить расстояние до безопасного, ведь желание притянуть бесящего Джостена к себе за шею и поцеловать затапливает грудную клетку обжигающим теплом и искрится на губах.       — Вот и твой первый фетиш, Эндрю, — смеётся Нил, послушно отодвигаясь.       Ошибается. Не знает всей правды — ему уже удалось коснуться её лишь кончиками пальцев, пытаясь ухватить, вытянуть к себе из тьмы. Нил вступает в игру и даже, блять, не догадывается, что горькая правда лежит на поверхности, стоит только присмотреться, озвучить иначе, если сам Эндрю так никогда и не найдёт сил сказать это вслух.       Это не фетиш, Нил, это…

***

Октябрь, 24, 2007

      В среду ближе к вечеру холл медицинского центра относительно пуст.       Эндрю уверенными, чёткими шагами проходит мимо стойки регистратуры, бросив на темнокожего медбрата лишь один быстрый взгляд и одарив его слабым кивком. Мэйсон отвечает тем же, прежде чем уткнуться в старый стационарный компьютер с толстым монитором и застучать по клавишам клавиатуры, подтверждая появление пациента на приёме. Подходить ближе нет смысла, ведь за два последних года, что они знакомы, медбрат встречал Эндрю с ясной улыбкой каждую среду именно в это время — он знал, к кому он пришёл и зачем.       Миновав длинный светлый коридор и небольшой холл с несколькими бледно-голубыми кушетками, Эндрю оказывается прямо напротив закрытой двери в нужный кабинет.       Имя Бетси Добсон высечено тонкими чёрными буквами на серебристой табличке сбоку, что блестит от яркого света ламп под самым потолком. Кончики пальцев отзываются фантомной вибрацией, идущей изнутри: когда-то давно, ещё под таблетками, он проводил по её имени снова и снова, словно отпечатывая каждый изгиб выпуклых букв глубоко внутри не только своей памяти, но и тела. Тогда хотелось узнать, почему именно она — как этой невысокой странной женщине в очках, что никак не реагировала на его молчание или колкие комментарии, удалось пробраться в грудь, аккуратно раздвинуть кровавые обожжённые обломки прошлого и выбрать себе место? Поселиться там, не обращая внимания на творящийся вокруг хаос. Заполнить небольшую часть чем-то привычным и постоянным — запахами, словами, взглядами, простым молчанием, когда они добирались до острой грани того, что нельзя обсуждать.       Эндрю даже не стучит — касается ручки двери и опускает её вниз до упора, прежде чем резко толкнуть вперёд. Теперь ему не страшно оказываться по ту сторону — тело само несётся навстречу привычному запаху горячего какао и размеренному, но оглушительно громкому тиканью тёмных круглых часов на стене. Навстречу теплу, мягкому взгляду и лёгкой приветственной улыбке — небольшая зона его личной безопасности. Место, где его ждут, даже если он не обязан приходить.       Разодевшись в свободный тонкий свитер с глупым рисунком трёх привидений с тыквами, что до краёв наполнены конфетами, Бетси утопает в большом светлом кресле с книжкой в руках. На коленях у неё примостился раскрытый тёмно-фиолетовый блокнот. На журнальном столике, разделяющем её и небольшой диванчик, украшенный декоративными подушками, уже стоят две кружки с какао: для Би — белая с большой пчелой в костюме призрака, а вторая — для него, чёрная, со скелетом, который гонится за собачкой, что отобрала у него часть ноги. Всего лишь глупые подарки друг другу на прошлый Хэллоуин, но очередная важная часть принятия друг друга в собственных жизнях. Всё ещё хочется забрать обратно, но Эндрю не привык отступать — свою ставку он уже сделал. Остаётся дождаться момента, когда всё закончится, оставив его в числе проигравших.       Спокойный, но всё же цепкий взгляд Би привычным зудом небольшого пчелиного роя отзывается на задней стенке черепа — она наблюдает. Она всегда наблюдает — изучает, анализирует каждое движение и даже малейшее изменение в мимике, — ведь от состояния Эндрю зависит вектор их беседы. Пока молчит с лёгкой полуулыбкой на губах вместо приветствия — позволяет Эндрю устроиться напротив на светлом мягком диванчике среди подушек. Уже протянула ему обшарпанную временем, грубую верёвку контроля над ситуацией и их разговором — он просто должен сделать выбор и потянуть на себя, если что-то выйдет за пределы установленных границ. Выбор в пустоту, где нельзя просчитать варианты. Выбор, который и хочется, и не хочется делать, но всё же необходимо, да и будоражит что-то внутри.       Раздражающее, громогласное тиканье часов замедляет сердцебиение, отдающее по вискам. Не страшно — бояться нечего: он уже бывал в закоулках прошлого, ведь ебаная память периодически напоминает обо всех событиях в неподходящие моменты. Главное, что он всегда может повернуть назад.       Эндрю медленно тянется к кружке на журнальном столике — жар обжигает кончики пальцев, и горячий пар кусает нос, когда он подносит её к губам и делает первый глоток.       Давай, Би, что ты хочешь услышать сегодня?

Нет, Эндрю, какую дверь ты будешь готов приоткрыть для неё?

      — Как идёт подготовка к Хэллоуину?       Какао обжигает горло и язык, словно распечатывая вечно стоящий ком, мешающий говорить. Тепло пробирается всё ниже, скользит, как мягкое покрывало, укутывая и успокаивая. Тянется к его надоедливой пчеле, что терпеливо ждёт, замерев посреди развороченного окровавленного подсознания. Спешит отдать ей хоть что-то в ответ, потому что обязан, даже если она не требует ничего взамен.       — Никак. — Эндрю откидывается на спинку дивана и слегка ёрзает, устраиваясь между небольших разноцветных подушек. — Я не отмечаю этот праздник, ты знаешь.       — Вы разве не проводите каждый Хэллоуин где-то в Колумбии?       — Там бесплатная выпивка, — Эндрю едва пожимает плечами, — если придёшь в костюме.       — Отличная причина для тебя провести вечер с друзьями. Уже решил, кем будешь?       Улыбка Би расслабленная, отдающая наивной надеждой, что когда-нибудь Эндрю согласится с этим ярлыком для кучки ничего не значащих для него людей. Она не пытается провести или обмануть — действительно всем сердцем верит, что настанет день, когда он будет готов назвать кого-то своим другом.       Ох, Би, когда же до тебя дойдёт?       — Мы не друзья, — бросает Эндрю резко. — Это всё Джостен и Уайлдс с их маниакальным желанием заставить команду тусоваться вместе.       Бетси понимающе кивает — отступает, признавая небольшое вынужденное поражение. Вряд ли перестанет пытаться подталкивать его к этой мысли, но сейчас Эндрю уже потянул верёвку контроля на себя, а она знает, когда нужно остановиться. Если бы не знала, ничего бы у них не вышло.       — Поэтому ты будешь призраком, чтобы тебя не заметили?       Край губ едва заметно дёргается, но Би этого даже не видит, ведь парень вовремя делает очередной глоток сладкого какао. Хорошая идея — укрыться под простынёй, оставив только прорези для глаз и рта, но это…       — Бесполезно, — неожиданно срывается с губ, и Би недоумённо приподнимает бровь. — Если Джостен нацепит пакет на голову, то не получится быть незаметным.       Нил и так привлекает слишком много внимания. Не только его. Маловероятно, что на Хэллоуин кого-то будут волновать его шрамы на лице и руках, но Ники с самого воскресенья не затыкался о будущем костюме Нила и какой фурор он может навести. Его хитрый взгляд на Эндрю не сулил ничего хорошего, так что оставалось только теряться в догадках, в кого он превратит Джостена в эту пятницу.       Видимо, надо было соглашаться на пакет: так безопаснее, ведь Эндрю терпеть не может сюрпризы. Особенно не тогда, когда собственная реакция на Нила всё ещё выбивает из его лёгких воздух и оседает призрачным жарким покалыванием на кончиках пальцев и губах.       Скоро стукнет год, как он вернулся из Истхейвена и убедился, что все слова того пизданутого на голову ублюдка были всего лишь жалкой попыткой выбить его из колеи до нужной реакции, а Эндрю никак не привыкнет к ощущению, что Нил не мираж, не ненавистная побочка от таблеток. Он живой, настоящий, находится где-то в зоне видимости. Рот всё так же открывает слишком часто и нарывается на проблемы, которые вряд ли сможет решить самостоятельно. Смотрит. Блять, вечно смотрит на него, словно Эндрю — единственный в поле его зрения. Единственный достойный: внимания, упоминания, жертв — отвратительное чувство, что раздирает на куски и подкидывает одну разрушительную мысль за другой, пытаясь столкнуть его с грани прямиком в бездну.       Может, это незаслуженная награда, к которой позволяют прикоснуться, прежде чем забрать — падать будет настолько больно, что грудь сводит. Может, это всего лишь затишье перед очередным дерьмом, в которое его окунут — столько раз уже было похожее. Может, это попытка подловить его на пересечении границ — станет доказательством, что подобное взращивает подобное, сколько ни пытайся убедить в обратном.       — А, — протяжный голос Би вытягивает Эндрю из собственных мыслей. Он несколько раз моргает, пытаясь сосредоточиться на её улыбке и коротком, маленьком блике, скользнувшем по стеклу очков, — так ты планируешь провести вечер где-то рядом с ним. Поняла.       Её взгляд гуляет по коже мягкой поступью, пуская мурашки вверх по позвоночнику. Терпеливое, но пока ещё тихое жужжание наполняет голову, смешиваясь с размеренным ходом секундной стрелки часов за спиной. Она испытывает его — осторожно, аккуратно, но каждый раз точно в то место, которое он не ожидает. Бродит где-то рядом с темой о Ниле и их взаимоотношениях, прекрасно зная, что когда-нибудь нужно будет поднять её вновь: кошмары с его участием мелькают не так часто, но достаточно, чтобы оказаться видимыми для неё. Стоит ей только подловить небольшую заминку — пазл в её голове сложится воедино, а дальше — ничего хорошего.       — Не поняла, — сказал, как отрезал.       Вновь потянул контроль на себя — нельзя. Про Нила — нельзя. Ведь где он, там и ситуация около трёх недель назад: острая грань, неправильный выбор, пронзительный взгляд голубых глаз и его сдавленное, тихое… Больно.       — Если не получится быть незаметным, — вновь прерывает поток его мыслей Би, слегка повышая голос. Достаточно мягко, чтобы Эндрю не среагировал резким выпадом, но всё же жёстко, чтобы подарить необходимую опору и не позволить провалиться глубже в тот вечер, — то почему бы не выделиться?       — Это к Ники. Видимо, повредил голову на тренировке, раз возомнил себя феечкой.       — Он хочет притянуть к себе людей, ты — оттолкнуть. В ночь Хэллоуина повязок и выражения лица будет недостаточно.       Глупая-глупая Би. Их давно уже недостаточно.       Таблетки были удушающими оковами, как призрачными руками монстров опутывающими его тело, но и относительным гарантом безопасности. Никто и подумать не мог, чтобы приблизиться к нему, опасаясь быть прирезанным без понятной для их тупых голов причины. Сейчас пока ещё действует пустой взгляд словно сквозь них и затяжное молчание, но и это когда-нибудь перестанет вселять страх.       Они видят, как Нил общается с ним. Они смотрят — прожигают кожу, пробивают рёбра насквозь, пытаясь добраться до причин. Вряд ли найдут силы напасть, уловив витающий вокруг Эндрю едкий запах слабости — всего лишь иллюзия, плод больного подсознания, мерзкий и разрушительный шёпот прямиком из чёрной бездны по ту сторону двери, — но однажды они всё поймут.       Всё когда-нибудь станет известно.       — Смирительная рубашка сойдёт? — Губы заметно изгибаются в усмешке. Эндрю смотрит прямо на Би, в её тёмные глаза, скрытые за стёклами очков. Ему смешно, стоит только представить себе этот достойный его костюмчик. — Достаточно страшно?       — А ты будешь готов вновь её надеть? — А Би не смешно. Даже с ласковой полуулыбкой на губах голос звучит твёрдо.       Она знает.       Она не может не знать, ведь Эндрю сам вскользь упоминал некоторые моменты из Истхейвена. Те, что относительно нормальные, подходящие под разговор о том, как он чувствует себя, застряв посреди серого мира без помощи таблеток. И о смирительной рубашке, которую на него натягивали сразу несколько бугаёв-медбратьев, в попытке обезопасить Эндрю от самого себя, тоже. Только понятия не имеет о панической атаке, накрывшей неожиданно, когда они навалились на него, прижимая к полу. Не знает о том ублюдке и его исключительной методике, от которой до сих пор не проходит ощущение укусов на руках и прикосновений на теле. Никогда не услышит, что он изо дня в день вдалбливал ему — расфокусированному, задыхающемуся, ремнями привязанному к медицинскому креслу с неистово долбящим по вискам сердцем. И Нил не узнает. Никогда. Ни за что.       Им нельзя узнать.       — Это всего лишь тряпка, — произносит парень, вздыхая, хотя пульс заметно сбивается с привычного ритма, оставляя чеканный ход секундной стрелки далеко позади, — а мне нужна бесплатная выпивка.       Би вновь понимающе кивает — верит. Не до конца, но всё же верит, что если нужно будет вновь нацепить на себя что-то подобное, то Эндрю справится и сможет побороть остаточные воспоминания с прошлого года. Она верит в него; Эндрю верит себе. Не то чтобы сильно — ты подводил меня снова и снова, снова, снова, снова, — но достаточно, чтобы удержать себя в руках. Он больше не позволит увидеть себя настолько слабым.       — Тогда не хватает ещё таблички «осторожно, злая собака». — Би издаёт несколько коротких искренних смешков, на которые Эндрю отвечает долгим прямым взглядом. Беззлобным, расслабленным, пустым.       — Обязательно добавлю.       Если бы только Би знала, насколько идеально подобрала ему будущий образ. Хотя, скорее всего она знает. Би всегда всё знает. У них с Джостеном будто радар видеть какую-то часть Эндрю насквозь, и каждый раз новую. Раздражают, бесят, выводят из себя, но оттолкнуть ни того, ни другого — нет сил, да и смысла тоже, ведь ответ на свой вопрос он ещё не получил. Когда-нибудь он поймёт, как у них это выходит, а дальше… Видимо, они перестанут ярким пятном выделяться среди сотен бесцветных людей вокруг. Возможно, тогда это и будет давно ожидаемый конец.       — А ты снова будешь изображать пчелу?       — У нас с Эбби есть небольшая идея, — с улыбкой признаётся Би, но её указательный палец едва слышно постукивает по мягкому корешку книги в такт ходу часов на стене, — но я на всякий случай раздумываю над запасным вариантом. Пришлю тебе фото, когда определюсь.       Эндрю внимательно скользит по тонким красным буквам на чёрном фоне и делает большой глоток какао, пытаясь скрыть ту секундную эмоцию, которая прорвалась через защиту и отразилась на лице. Знакомое название отдаёт горько-острыми воспоминаниями из прошлого: маленькой полутёмной гостиной, забитой старой мебелью и хламом, который никак не хотели выкидывать, а складировали по углам, лёгкой горечью табака, скрипучим диваном, пронзительным взглядом светло-карих глаз и поджатыми в презрении губами, громкостью ненавистного голоса и периодическими оскорблениями, что оставались без ответа. Ему было плевать на её слова — она ничего для Эндрю не значила. Аарон же предпочитал молча терпеть каждый выпад и доверчивым щенком заглядывать ей в рот, по-идиотски надеясь, что когда-нибудь ядовитая желчь превратится во что-то прекрасное и полное любви. Зря мечтал, что брошенное сквозь зубы «выблядок» станет ласковым «сынок». Давно должен был понять, что такую исправит только могила, да и то вряд ли. Она всегда будет хуёвой от и до.       — Ты не найдёшь в этой книге подходящего варианта, — произносит Эндрю, чувствуя, как вновь затягивающие путы на шее мешают говорить. Прикоснулся бы в попытке стереть неприятное ощущение, но замер безвольной фигурой марионетки, брошенной среди цветастых подушек.       — Ты с ней знаком? — Её голос сквозит искренним удивлением, а улыбка на лице становится шире, словно она одержала небольшую победу.       — Читал, когда из колонии вышел. — Эндрю пожимает плечами, впиваясь пальцами в кружку. Лучше бы не читал, конечно, но в том доме он не мог делать ничего другого — надо было оставаться в гостиной. Так, на всякий случай, если ей вновь взбредёт в голову распускать руки. — Она была в одном из шкафов Тильды, что странно: эта женщина не отличалась особым умом, да и у Аарона была своя страна чудес на тот момент — ему было не до этого.       Если бы Эндрю повёл себя иначе и проводил все эти дни в комнате за наглухо закрытыми дверьми, сколько раз бы он получил по лицу от неё и не смог ни слова против сказать? Если бы она не боялась Эндрю — шарахалась, как от прокажённого, понижала голос, когда шипела оскорбления, выпив стопку-другую, замирала, когда только замахивалась в сторону Аарона и натыкалась на его пристальный взгляд, — чем бы всё обернулось?       — В ней нет ничего особенного, — Эндрю пристально следит за лёгким танцем пальцев Би по мягкой обложке, вспоминая в мельчайших деталях сюжет и поведение героев, обрывки фраз из диалогов, глупую попытку добра победить зло и то, каким затишьем всё обернулось, прежде чем цикл не запустится вновь, — просто ребёнок и её выживание в мире взрослых.       — Так ли это на самом деле? — продолжает Би, открывая книгу и пролистывая страницу за страницей, где парню удалось мельком увидеть подчёркнутые предложения или даже целые абзацы. Она подготовилась. Она всегда продумывает их встречи, и эта вряд ли станет исключением. — Ты сам назвал это «выживанием».       Взгляд Би отзывается призрачным прикосновением на коже и отдаёт зудящим покалыванием где-то под ней. Она изучает его, пытаясь пробраться глубже, чем была до этого. Стоит поднять глаза — неподдельный интерес, приглушённый стёклами очков, желание задать вопрос, но она сдерживается, чтобы не переступить черту. Она выжидает. Не как хищник, готовящийся напасть и разорвать в клочья, почуяв слабость. Как что-то мелкое и относительно безопасное, мечтающее познакомиться, чтобы понять. Она готова услышать, если Эндрю будет готов, если ему есть что рассказать.       Будет ли он когда-нибудь готов?

Сколько завуалированной правды вообще можно отдать ей?

Как оплату за всё, что она для него сделала.

      — То место нельзя назвать иначе.       Не дом, а ничтожная пародия, сотканная из иллюзий и лжи. Что-то, созданное недобрым человеком, преследующим эгоистичные цели. Когда-то в нём относительно кипела жизнь, наполненная ласковым голосом, понимающей улыбкой, терпением и своевременным соблюдением границ дозволенного — его нужно было приручить, подарить ощущение безопасности, опутать невидимой липкой паутиной, из которой нельзя будет выбраться. Затем всё сломалось. Тихим скрипом двери, резким ударом, нехваткой воздуха, шипением в самое ухо и тяжестью тела. Эй-Джей. Запахом крови, пота и бесполезными слезами. Добро пожаловать домой. Острой пульсирующей болью, проявившимися синяками. Тише будь. Новым скрипом двери, ударами, приступами удушья, скрежетом плотно сжатых зубов, в попытке заглушить даже минимальный звук. Эй-Джей. Эй-Джей. Эй-Джей, раздвинь ноги шире. Ледяным дыханием на коже, чем-то ядовитым, вязким, прожигающим до самой плоти на пояснице. Ещё раз запрёшь дверь — сломаю тебе руку. Бесконечная карусель, наполненная запахом свежесваренного кофе и блинчиков, глухими голосами из телевизора или шумом воды, утекающей вниз по трубам, её ласковой улыбкой, её голосом, её взглядом — ненастоящими, лживыми, мерзкими. Вновь скрип двери. Новый удар. Не хватает воздуха. Зубы сводит, и наволочка пропиталась слюнями и слезами. Шёпот. Прикосновения. Шипение. Холодно. Больно. Доброе утро, Эндрю, как спалось? Её голос едва можно разобрать — напоминает бубнёж без цели и смысла. Её взгляд кричит громче — не смотрит прямо на него дольше нескольких секунд, отворачивается, делает вид, что занята. Её движения нервные, больше она не стремится прикоснуться к нему, воспитывая как забитого жизнью щенка. Я надеюсь, мы сможем стать семьёй.       — А Коралина — просто глупый доверчивый ребёнок с хуёвыми родителями, что с неё взять. — Эндрю усмехается, пусто и наигранно, прожигая терпеливо замершую в кресле Бетси взглядом. Тем, который она прекрасно знает. Тот, что показывает, что он вновь тянет верёвку контроля на себя и не озвучит мысли и образы, мелькнувшие в голове.       — Она храбрая и сильная для своего возраста, — ровно и твёрдо произносит Би, выпрямляясь и опуская на журнальный столик книжку обложкой вниз. Не пытается переубедить, но хочет в очередной раз отпечатать эту мысль в его голове. Знает, что не права. Понимает, что вновь проиграет, и эта фраза, как безликая пешка на шахматной доске, будет съедена любым ответом Миньярда.       Он прекрасно знает, кто Коралина на самом деле. Даже пять лет спустя его мысли насчёт неё не изменятся.       Эндрю усмехается ещё громче, резко тянется вперёд и переворачивает книгу — не за чем скрывать, когда он и так помнит, что на ней. В памяти навсегда отложилась угловатая бледно-жёлтая фигура девочки с одинокой тонкой свечой в руках, чёрные тени, коснувшиеся испуганного лица, не глаза, а мелкие бездонные точки, и бледные силуэты рук и крыс, тянущихся к ним, в попытке отобрать самое ценное. Такая глупость не станет для него триггером из прошлого — он спокойно справится и без этого.       — Гнаться за теми, кому ты в край не упал — не храбрость и не сила. Достойная ли жертва ради трёх секунд лживой иллюзии?       — Это ты мне скажи.       Ты.       Тот, кто выбирал Кэсс снова и снова. Играл роль по знакомым правилам, выбитым на задней части черепа ещё в детстве. Стискивал зубы до ноющей боли, смывал с себя чужие прикосновения, кровь и сперму. Кутался в кофты с длинными рукавами, пытаясь скрыть синяки на запястьях, принявшие очертания грубых пальцев. Держал маску безразличия и отрешённости, когда он обращался к тебе по ненавистному прозвищу или едва слышно бросал двусмысленные комментарии. Отворачивался, завидев её взгляд. Тот самый. Внимательный. Печальный. Пронизывающий до костей ложью и попыткой убежать от лежащей на виду истины.       Почему ты всегда выбирал её, Эндрю?       — Это слабость, Би. — Он смотрит прямо ей в глаза, потому что бояться нечего, даже если они осознанно затронули грань. — Она хотела, чтобы её любили. Даже так. — Коралина хотела. Кэсс хотела. Эндрю хотел. — Большая часть вины всегда будет лежать на ней — это был её выбор.       — Но она так и не позволила пришить себе пуговицы, хотя могла сдаться и плыть по течению. Спасла других детей, оказавшихся взаперти. Так что какие-то из её решений всё же были правильными и достойными уважения.       О каком уважении может идти речь? Как её решения можно назвать правильными, если она всё же осталась в том жалком подобии дома, дожидаясь начала следующего цикла, когда появится Другая мама, которая попытается сгладить те проявления абьюза, что были до этого? Она осознанно выбрала всё понимать, потому что знала, что всё повторится. Если стерпит одно — её будет ждать награда. Та любовь, которую ей обещали, даже если она будет кратковременной.       Но всё повторится вновь.       Всё всегда повторялось.       — Никому не всралась такая жертва. Никто не оценит.       Эндрю впивается в кружку сильнее, пытаясь скрыть дрожь, сковавшую пальцы, и по давней привычке прислушивается к тому, как тонкая чёрная стрелка часов за спиной оглушительно громко пожирает секунды, оставляя настоящее где-то позади, превращая его в пустое, бесформенное прошлое. Одинокое и брошенное. Ненужное. Неважное.       Символично, что хочется рассмеяться, но он резко добавляет:       — Ей стоило пришить пуговицы.       Абсолютная покорность убивает интерес — Эндрю понял это ещё в детстве, когда спустя какое-то время его возвращали обратно в приют. Она привлекает только первое время, пока эйфория от получения желаемого не спадёт. Захочется нового. Захочется большего. И если от жертвы так и будет разить покорной слабостью, им станет скучно.       Возможно, поэтому Эндрю сопротивлялся ему до самого конца — кто бы знал. Слепая вера в Кэсс — её лживые слова, её затравленный взгляд, её обжигающие холодом прикосновения — и нежелание быть вновь выкинутым за ненадобностью раздолбали его окончательно, не позволив смириться. Аарон стал лишь ещё одной причиной стиснуть зубы и терпеть, как учили. Терпеть, но не забывать, что исход целиком и полностью зависит от его поведения, правильных и взвешенных решений.       Что было бы, если бы он просто смирился со всем окончательно?       Как быстро бы Кэсс отказалась от него, если бы он согласился и пришил ебаные пуговицы?       — Я рада, что этого не произошло, — с мягкой улыбкой произносит Би, и Эндрю переводит на неё пустой взгляд, едва сдерживаясь от щекочущего желания вновь усмехнуться. — Горжусь этим решением, ведь ей потребовалось столько сил, чтобы продолжить бороться. Где бы она оказалась в итоге, если бы сдалась?       Глупая-глупая Би, конечно в очередном приюте или же…       — В могиле, — добавляет вслух Эндрю, и Би кивает, как бы говоря: «Вот видишь? Разве это был бы правильный исход?»       Вариант, где вместо одной ничтожной жизни, пострадавшей в угоду лживой иллюзии, разбилась бы на части другая, ведь два близнеца намного лучше, чем один. Вариант, в котором он никогда бы не встретился с Би и не узнал, что существуют люди, которые могут и хотят его услышать. Вариант, где они с Нилом никогда не пересеклись и не добрались до той точки, что всё ещё кажется несбыточной мечтой. Вариант, в котором он бы никогда не узнал, что такое свобода выбора и контроль над своим телом и мыслями. Вариант, что мог стоить не одну жизнь в будущем: Аарон мог умереть от передоза, Ники — не выбраться из той драки, Кевин остался бы в Гнезде и вряд ли когда-то вышел на корт, пока Рико жив и контролирует каждый его шаг. Нил… Как далеко он смог бы убежать, прежде чем совершить ошибку, которая стоила бы ему жизни?       — Это было правильным решением, Эндрю. — Голос Би кажется далёким, но твёрдым и осязаемым. Вновь как пчела жужжит где-то в самом центре черепа, разгоняя в разные стороны вязкие чёрные мысли подальше от единственного маленького огонька, что ещё трепыхается и никак не может потухнуть. — Вот что я имела в виду, когда говорила, что оно достойно уважения.       Эндрю невольно кивает, не соглашаясь, но и не опровергая её слова — просто кивок без смысла и поджатые губы вместо ответа. Он ставит кружку с практически допитым какао на журнальный столик и отворачивается, сосредотачиваясь на стеллаже у входа, верхняя полка которого заставлена хрустальными фигурками, которые он привозит Би из каждой поездки в другой штат. Руки сходятся на груди, и парень прижимает левый кулак к губам — зубы впиваются в ноготь на большом пальце. Снова и снова, чтобы пластина вошла в плоть как можно глубже, до отрезвляющей боли, что не позволит мыслям улететь слишком далеко.       Какое-то время они проводят в молчании — вынужденная мера и давно оговоренное правило. Эндрю нужно совладать с собой, чтобы продолжить или закончить встречу раньше положенного. Би даёт ему шанс выдохнуть и сделать выбор, не стремясь задать очередной вопрос и с размаху столкнуть в пучину. Она уважает его чувства, даже если он не говорит, что ему тяжело. Бесит, что она прекрасно всё понимает по одному взгляду или мимолётному движению тела. Раздражает, что она стала тем человеком, с которым Эндрю чувствует себя беззащитным, несмотря на лезвия, плотно прижатые к коже. В безопасности, ведь она не ударит в спину, воспользовавшись увиденным и услышанным, но всё же уязвимым, в моменты собственной слабости, прорывающейся наружу.       Её слова звучат горькой истиной — Би никогда ему не лжёт. Однако тяжело в них верить, когда сделанный ранее выбор противоречит её правде. Они могли бы выжить и без него: Эндрю не сделал ничего такого, чтобы заслужить чьё-то уважение. Ему это не нужно.       От Нила из его кошмаров — ледяного наощупь, лежащего на прозекторском столе в морге с мертвенно-бледным лицом, залитым кровью, и пробитым черепом — до Нила реального — тёплого, незатыкающегося, тихо шепчущего его имя мокрыми от поцелуев губами — уберегло одно эгоистичное решение. Его нежелание терять что-то «своё».       От Нила реального — настороженного, но всё же открытого, идущего на поводу у чужих и собственных желаний — до Нила из его кошмаров — раскинувшегося на смятых окровавленных простынях лицом вниз, стонущего и задыхающегося от боли — всего лишь один неверный шаг. Минимальный шанс, что когда-нибудь он всё же не остановится.       Так насколько правильным было то решение, Эндрю?       — Хочешь ещё какао? — ласково произносит Би, постучав краем шариковой ручки по блокноту на коленях.       Эндрю отрицательно качает головой, несколько раз моргнув, пытаясь отодвинуть на задний план воспоминания о кошмарах с Нилом в главной роли, которые надёжно удерживаются белой дверью в его личную бездну, но иногда всё же находят выход наружу и мельтешат перед глазами, как настоящие.       Би выдаёт очередную понимающую улыбку, а затем наклоняется вперёд и кладёт перед Эндрю белый лист бумаги и ручку. На нём аккуратным округлым почерком выведены имена знакомых персонажей, начиная с главных и заканчивая второстепенными и неважными. Список не такой большой, но напротив каждого имени стоит длинное тире и оставлено достаточно места, чтобы дополнить. Каждого, кроме одного: рядом с «Коралиной» Би уже вписала имя Эндрю, хотя вряд ли он когда-нибудь будет готов признать, что у них настолько много общего, чтобы быть замещением друг друга.       — Хочешь поставить сценку и предлагаешь мне главную роль? — усмехается Эндрю, взяв листок в руки и пробежавшись взглядом по всему списку. — Жаль тебя расстраивать, но даже с париком звание красавчика мне не получить — это к Дэю.       — А это отличная идея — обязательно расскажу о ней Дэвиду, — но суть всё же не в этом.       — Знаю, Би, я знаю, — сказано на выдохе, едва слышно, что перетекло в короткое молчание, как острая финальная нота надоедливой безликой мелодии.       Она никогда не спросит открыто — он никогда не ответит прямо. К этому всё и шло с момента, как Бетси специально сконцентрировала внимание Эндрю на книге. Она никогда не делает что-то просто так, только не вовремя встреч наедине — ему просто нужно принять решение. Здесь и сейчас.       Как далеко ты готов зайти, Эндрю?       — Ты всё ещё переоцениваешь мои социальные навыки.       — Можешь вычеркнуть тех, для кого не найдётся имён. — Она пожимает плечами и берёт свою кружку с уже остывшим какао. — Можешь даже не говорить, кто это — забрать список с собой, выкинуть, разорвать, сжечь, как тебя больше устроит. Меня больше интересует почему именно эти персонажи, ведь вряд ли пять лет назад ты задумывался об этом.       — Пять лет назад я бы сжёг его при тебе.       — Вот видишь, прогресс проявляется даже в таких мелочах.       Эндрю вновь переводит взгляд на список и, откинувшись назад и подложив книгу под лист, начинает вычёркивать одно имя за другим с самого конца. Ему хватает и секунды, чтобы понять, что ассоциации с людьми вокруг него создать не получится: ему до них нет никакого дела. Мог бы остановиться и шутки ради вписать рандомные имена напротив многочисленных собачек мисс Форсибл и мисс Спинк — они лишь зрители во время театрального представления, что никак не могут понять едва ли прикрытую суть, — но рука замирает сама, прежде чем вычеркнуть их из общего списка и продолжить путь наверх, к началу.       Под спокойным, но прожигающим до костей взглядом Би список стремительно сокращается до четырёх имён, одно из которых было и будет проигнорировано, ведь уже занято его собственным. Эндрю постукивает по листу кончиком ручки рядом с ещё одним, впечатывая мелкие тёмно-синие точки в бумагу — сомневается, что стоит, что вообще имеет право на такое, — и всё же немного погодя объединяет «Мама» и «Другая мама» большой квадратной скобкой. Так сильно давит на стержень, что он трещит, грозясь прорвать лист. Большими отрывистыми буквами выводит «Кэсс» рядом с ними и останавливается — мелкие точки вырисовываются поверх её имени в такт раздражающему тиканью часов. Снова и снова, словно так та связанная с ней часть внутри него — наивная, глупая, слабая — наконец заткнётся.       Она осознанная мечта, приятный сон, который не хочется отпускать. Не обещание — предложение ласковым голосом. Не страх — спокойствие и принятие, даже если Эндрю такой, каким его сделали в предыдущих приёмных семьях. Не боль — её прикосновения не топили в агонии, к ним хотелось тянуться, пересиливая себя, крепко сжав зубы.       Затем всё разбилось, как зеркала, которым никогда нельзя было доверять, обнажив горькую действительность.       Протянутая рука зачаровала и утянула по дороге в то жалкое подобие дома, что всего лишь набросок, сделанный недобрым человеком монстром. Приятный сон превратился в кошмар, сотканный из правды, навечно отпечатавшейся на его теле и глубоко внутри. Принятие требовало особую цену — непосильную, непомерную, безумную. Предложение — иллюзия относительного уюта и безопасности, ведь у неё были свои цели. Должны были быть: как ещё объяснить других детей? Ей нужно было о ком-то заботиться. Ей нужно было кого-то любить. Ей нужно было, чтобы любили её.       Теперь она предупреждение. Знак «стоп» на развилке каждый чёртов раз, когда нужно принять решение: поддаться, последовать за этим и вновь сгореть дотла или же уйти, не сметь даже думать и надеяться, что может быть другой исход.       Эндрю хотел бы винить её. Презирать. Ненавидеть. А лучше просто вырвать из своей памяти как ненужный эпизод. Прекрасно понимает, что шанс на такой исход маловероятен: все знают, кто именно виноват в том недоразумении. Однако впереди суд — возможность встретиться в последний раз, взглянуть на неё, вновь убедиться, чем может обернуться слепая вера не в того человека.       Тогда-то он швырнёт ошмётки воспоминаний о ней в «колодец» и задвинет крышку, чтобы она больше не выбралась наружу?       Тогда-то цикл наконец завершится?       Ручка с тихим скрипом скользит по её имени — туда и обратно, туда и обратно, вновь и вновь, — перечёркивая его до невозможности прочитать. Взгляд Би надоедливой вибрацией отдаёт по вискам, но Эндрю не спешит удовлетворить её желание услышать нужный ответ. Вряд ли сможет. Это сложно. Сложнее, чем казалось на первый взгляд. Для неё это «почему?» пока останется с припиской «это был мой выбор» — без шуток и сарказма, ведь это горькая, но правда. А для него…       Почему?

с одним-единственным объяснением

В то время, кто, если не она?

      Сейчас всё иначе. Теперь всё будет иначе.       В списке наконец остаётся только один персонаж, терпеливо ожидающий своей участи, и Эндрю поднимает взгляд на Би — всматривается, выискивает правду, задаёт вопрос, который никогда бы не произнёс вслух.       Это провокация или чистая случайность, что этот персонаж идёт сразу же за Коралиной?       Однако в прямом взгляде на него нет намёка ни на первый вариант, ни на второй — всего лишь терпеливое ожидание ответа, каким бы он ни был. Возможно понимает, что может услышать очередное «нет», потому что это находится далеко по ту сторону границы дозволенного.       Или ей действительно можно рассказать? Не сейчас. Когда-нибудь, когда три процента превратятся в десять, двадцать, пятьдесят, сто.       Уголок губ невольно дёргается, когда Эндрю выводит нужное имя рядом. Показательно медленно и чётко, но всё же недостаточно, чтобы Би разобрала его, сидя напротив.       Ему нужно сделать выбор. Сейчас.

Отдать ещё больше, чем было до этого.

      — Ты знала, что в этой книге есть только один персонаж, которого можно назвать относительно нормальным? — Голос звучит ровно и спокойно, хотя десятки невидимых рук на шее и лице тянут, чтобы он заткнулся и ничего не говорил. Даже намёками. Даже несколькими фразами.       Если она узнает всю правду, прикрываемую пустыми шутками       или вынужденной двусмысленностью, то его вновь отправят обратно?

Он сможет выбраться, если Би откажется от него?

      — Надеялась, что найдётся хотя бы один, кто будет бесить тебя меньше всего, — признаётся Бетси, едва пряча улыбку за очередным глотком какао. — Начала сомневаться, услышав твои рассуждения до этого.       — О, как раз он бесит меня больше всех.       С первой встречи. С первого взгляда. С первой фразы.       Помешанный, который не умеет правильно расставлять приоритеты и вляпывается в неприятности с такой периодичностью, словно пытается перевыполнить план по заёбыванию других на годы вперёд. Псевдо-альтруист, впустую тратящий время на самопожертвование ради кого-то незначительного. Идиот, который позволяет ему слишком многое — сам тянется за поцелуем или прикосновением, когда удаётся выкроить минутку наедине.       — Нечто без имени.       Ему и не нужно было имя, потому что каждое новое звучало как очередная лживая маска, скрывающая его сучью тревожность и перманентное желание свалить куда-нибудь на Аляску, чтобы точно не нашли. Доверие к нему выстраивалось и продолжает расти совсем по другим причинам: пронзительным взглядам, точным фразам, осторожным прикосновениям, тихому шёпоту, когда он достигает пика и не может удержать его, Эндрю, имя на своих губах.       Он мог и может уйти, исчезнуть, если потеряет смысл находиться рядом или вновь почувствует ледяное дыхание смерти у себя за спиной. Если когда-нибудь подаренный дом превратится в фасад, скрывающий что-то хуже, чем было до этого. Его новое имя ещё недостаточно въелось под кожу, чтобы он расстался с ним и утонул в сожалении.       — Единственный, у кого в этой истории есть хоть немного мозгов.       Не всегда. Временами, когда великое озарение сбивает даже его с толку и до него не сразу доходит, какую умную мысль смог выдать. Однако он слышит, анализирует, сопоставляет факты и запоминает. Каждый чёртов раз грамотно использует, оставляя Эндрю в дураках — неспособным сопротивляться, желающим урвать ещё немного этих неизведанных чувств и обжигающего тепла.       — Язвительный придурок, полный секретов, — произносит Эндрю и, задумавшись лишь на секунду, добавляет: — Всё, как мне нравится.       — Кот? — с наивно-доверчивой улыбкой предполагает Би и получает кивок, за которым следует:       — Кот. — Хотя с губ так и хочет сорваться звонкое «Нил». Но нельзя. Всё же никогда. Ни за что. Эндрю прекрасно знает, чем такое заканчивается. — Только вот всё это ненадолго: он всего лишь иллюзия.       На лице Би проскальзывает искреннее удивление, но голос всё такой же ровный и спокойный — заземляющий, — когда она спрашивает:       — Слишком идеальный для того места?       — Чем ещё он может быть, если не… — Эндрю замолкает ненадолго, прокручивая в памяти моменты прошлого, лишь бы найти подходящее сравнение, — мягкой игрушкой? Ей нужно было на кого-то опираться, если мир вокруг набит монстрами. Вот она и придумала говорящего кота. Такие хотя бы точно услышат.       — У тебя тоже была мягкая игрушка, с которой ты разговаривал?       — Не разговаривал, но была. — Эндрю сжимает зубы на секунду, чувствуя, как губы начинают подрагивать из-за выработанной таблетками привычки: кривой оскал просится наружу, если уж безумный смех подавляемой боли никогда больше не прозвучит. — Плюшевый медведь, как гарант, что он заберёт меня домой. Он подарил его, когда они с женой приходили выбирать себе покладистого щенка для их псевдо-счастливого дома.       — И что случилось с ним потом? — резко, не отступая, ведь знает, что если попробует увести с опасной темы, то обратно они могут в неё не вернуться. Если Эндрю позволяет ей услышать, она готова принять такую часть его прошлого.       — Он выкинул его после третьего раза, как пришёл прочитать мне сказку на ночь. Сказал, что это отвлекает меня от главного.       Знать, что семилетний Эндрю вырвал игрушке глаза-пуговицы, что смотрели на него каждый ебучий раз, как Стивен появлялся на пороге его комнаты, Би совершенно не стоит. Никому не стоит. Если бы мог забыть сам — сделал бы с радостью, но куда такому как он эта роскошь.       — Только этому сказочнику никто не объяснил, что такие истории не подходят семилетним детям. — Губы расплываются в секундном давно знакомом Би оскале, прежде чем Эндрю удаётся взять себя в руки и нацепить прежнюю маску абсолютной безучастности. — Ты когда-нибудь встречала таких отбитых?       — Не лично, — тихо признаётся Би, медленно поглаживая пальцем ручку кружки. Её взгляд мутнеет, словно она проваливается в десятки воспоминаний из прошлого за долгие годы своей практики. — Чаще у меня была роль такой мягкой игрушки для других «Коралин».       — Она тебе не подходит, — вновь на выдохе, как окончательное, бесповоротное признание, что бежать нет и не будет смысла: даже жалкие три процента она заслужила с лихвой.       Би никогда не была иллюзией. Её присутствие с самой первой встречи было ярким и осязаемым — взгляд, голос, невольные движения, когда она кружила по кабинету, как пчела, заваривая первую кружку правильного какао, которую Эндрю довелось попробовать. Она не касалась его, но даже после окончания встречи чувство близости с ней не проходило, сродни тем мелким металлическим пчёлам, облепившим чёрный череп. Каждый раз, когда они невольно достигали границы, она возвращала его обратно чем-то крошечным и с первого взгляда типичным: вздохом, стуком, скрипом, фразой, не связанной с темой. Её манера поведения и одежда всегда выделялись на фоне всех остальных, лишь больше убеждая, что мир вряд ли сможет создать что-то настолько из ряда вон выходящее и кричащее: он стремится к порождению совершенства. Она не совершенство, но в каком-то смысле она совершенна для него, никогда не встречавшего чего-то подобного.       Би никогда не станет просто слушателем. Ей мастерски это удаётся, однако разговоры с ней всегда казались Эндрю прогулкой по раздолбанному хаосу собственного подсознания, где не всегда именно он пытался вывести её на свет, как глупую заблудившуюся пчёлку. Нет, с каждым разом, с каждой особенно сложной темой, которую он позволял коснуться, Би была…       Эндрю неожиданно резко опускает взгляд на список персонажей, вновь скользит по каждому зачёркнутому имени, несколько раз, от начала и до самого конца, но не находит того, что искал — он хмурится и мимолётно поджимает губы, задумываясь. Чего-то не хватает. Чего-то важного. Такого же, как кот, что не принадлежит Коралине, но является неотъемлемой частью её жизни и тем триггером, что вынуждает бросать вызов себе в попытке выйти за границы дозволенного.       — Ты хочешь быть такой, — немного раздражённо бросает парень, вновь встречаясь взглядами с Бетси. Она прищуривается в недоумении, но губы расплываются в полуулыбке, хотя она и пытается скрыть её за кружкой. — Молчаливый слушатель когда это нужно, словно твои действия не имеют больше никакого значения.       — В этом и заключается моя работа, Эндрю.       — Нет, — резко перебивает Миньярд. Ручка в его ладони опасно трещит, когда он вписывает ещё одного важного героя истории Коралины, которого так неосознанно или всё же специально оставили в тени. Сразу после кота, выше непонятного месива, за которым он похоронил имя Кэсс. — Нет. Ты бываешь глупой, но не опускайся до уровня всех остальных.       — Нечасто ты называешь меня «неглупой». — Её улыбка насквозь пропитана чем-то тёплым и ласковым, инородным, ведь Эндрю вряд ли привыкнет видеть её по отношению к себе, но всё же настоящим, правдивым, приятным. — Очередной прогресс в мелочах?       — Сильно не надейся, Би, — выдает парень, выводя на листе полное имя Бетси Добсон, что осело острыми, чёткими воспоминаниями на кончиках его пальцев ещё в первый раз. — Только сегодня.       Би была и останется не просто слушателем, а проводником. Тем самым с первого взгляда неважным камешком с дыркой, подаренным без задней мысли, но открывающим глаза на те вещи, которое не всегда видны, помогающим тогда, когда случается что-то плохое.       Даже если плохое пробивается к нему не так часто, больше оставаясь пережитком прошлых лет, но Эндрю знает, что затишье бывает всегда — очередная волна, хоть и ожидаемая и принимаемая, всё равно доберётся до него в будущем, ведь ему есть что терять. Он сделал этот выбор — осознанно, после долгих раздумий, вновь, как зачарованный, потянулся к неуловимой теплоте с едва слышным «сейчас всё будет иначе», сказанным детским голосом.       Даже если Би никогда не узнает всей правды — о далёком прошлом, Истхейвене, большей части периодических кошмаров, тревогах, бесконечных попытках ужиться с хаосом в своей голове, Ниле, — оберегаемой Эндрю по вполне понятным причинам, она подскажет правильный путь. Так, как с первой встречи удавалось именно ей. Так, что Эндрю не захочет сказать «нет», ведь тогда ему будет разрешено говорить.       — Уже знаешь, кто оказался в списке? — произносит парень, перехватив взгляд Би, направленный на лист в его руках. Её интерес насквозь заполонил радужку, но не в её характере насильно забирать недостающие кусочки пазла его личности. Она дождётся, пока Эндрю сам будет готов ей всё рассказать, даже если этот день никогда не наступит.       — У меня есть предположения, — признаётся она со спокойной улыбкой, — но не скажу, а то ты быстро заберёшь свои слова о «неглупости» назад.       Окинув список беглым взглядом, Эндрю сворачивает его несколько раз, прежде чем засунуть в карман безразмерной толстовки. Сжимает изо всех сил, до скрипа впиваясь пальцами в тонкую бумагу. Действительно стоит его сжечь где-нибудь на крыше «Лисьей башни» в полном одиночестве, чтобы никто и никогда не увидел ту слабость, которую он осознанно позволил себе заиметь. Если не увидят, то не смогут ударить или забрать, как и всегда было. Это только его, пусть и на время.       — Неужели всё настолько плохо? — Край губ дёргается в едва заметной улыбке. — Просто скажи, что в них нет Дэя.       Би таинственно улыбается, лёгким, непринуждённым жестом запечатывая губы на невидимый ключ и выкидывая его себе за спину.       — Ну нет, только не Дэй, Би. Кто угодно, но не связывай меня с кем-то вроде этого маниакального экси-дрочера с повадками пропившего мозг алкоголика. Лучше уж с Ники тогда — там хоть что-то общее найдётся. Если приглядеться. С закрытыми глазами. В полной темноте.       Би, не размыкая губ, смеётся и поднимает руки вверх, сдаваясь. Настолько неуклюже, но искренне, что чуть было не разливает оставшийся в кружке какао — успевает, конечно, вовремя себя остановить и вернуть руки на колени, лишь бы случайно не разбить полученный в прошлом году подарок.       — Могу только сказать, — со смехом произносит она, — что эти люди многое для тебя значат. Возможно, придёт время, когда этот список станет больше, и ты каждому найдёшь правильное место.       Глупая-глупая Би, их и так уже достаточно.       Больше, чем он когда-либо мог предположить.

      Больше, чем он вообще заслуживает.

***

Октябрь, 26, 2007

      Слова о том, что Нил его бесит, всё же были жёстким преуменьшением.       С самого воскресенья, когда Эндрю импульсивно купил чёрный череп, облепленный металлическими пчёлами, Нил приобрёл привычку рассматривать его, наполовину развалившись на письменном столе, подложив под голову руку. Внимательно, пристально, сосредоточенно, словно эта бесполезная и ничем не примечательная вещица имела хоть какой-то смысл, и ему хотелось его разгадать. Без тупых «почему», на которые не получит прямого ответа, а самостоятельно, словно так он точно найдёт правильное решение, прежде чем выстрелить им в сторону Миньярда.       И вот опять. Делая очередную глубокую затяжку, Эндрю молча следит за Нилом, что тянется к черепу и ласково касается выпуклой кости под пустой глазницей. Скользит по ребристым сотам с предельной аккуратностью и осторожностью, словно вещь развалится от его прикосновений. Слишком нежно, что отдаёт иллюзорным послевкусием, которое надо бы разбить о землю, лишь бы убедиться в реальности. Слишком медленно, как он обычно дотрагивается до него самого, когда поцелуи доводят до грани извечного выбора.       Хочется сказать «нет». Оттолкнуть. Провести черту. Ведь покалывающее тепло опускается на кожу именно в том месте, где Нил касается черепа, скользит ниже и ниже по лицу, шее, груди, пока не скапливается на уровне живота, отдавая резкими безболезненными толчками.       Нил не может просто бесить. Нет, он выворачивает всё наизнанку, выдалбливает неправильные мысли со дна, будоражит, блять, до дрожи в коленях и настойчивого желания подойти, притянуть, перенять взгляд на себя, впитать это внимание. Действительно может не понимать, что в этом такого: реакция Эндрю не его проблема. Но хочется, чтобы Нил перестал, ведь куда падать глубже, если с каждым днём и взаимодействием его затягивает туда, откуда выбраться после будет нереально.       Однако эгоистичный тонкий писк в голове требует закрыть рот и не прерывать: он не насытился. Вряд ли когда-нибудь сможет, перманентно прокручивая в голове вариант неизбежного проигрыша. Готов хвататься даже за такое, лишь бы отложить в собственных воспоминаниях до дня, когда придётся поставить финальную точку.       — Если будешь так на него смотреть, — подаёт голос Миньярд, выдыхая сизый дым прямо в комнату, — он всё равно тебе не ответит.       Нил отрывается от рассматривания черепа и, не меняя позы, пронзает Эндрю взглядом. Тем самым, от которого грудную клетку болезненно сводит, а сердцебиение ускоряется. Напоминает то, как он смотрит на него на крыше «Лисьей башни» каждый раз, когда они отправляются покурить и провести чуть больше времени наедине. Немного лениво, с лёгким прищуром, но всё же чётко и резко, чтобы прорваться через любую защиту, которую Эндрю захочется выставить в один из особенно хуёвых дней. Так, как он смотрел на него в среду после возвращения от Би и вечерней тренировки, словно реальные чувства и взбудораженные разговором мысли пробились через безэмоциональную маску и отразились на лице. Рассматривал, изучал, вертел что-то в своей голове, прежде чем осторожно прикоснуться к подбородку и потянуть на себя для горького от выкуренных сигарет поцелуя, прерывая готовое сорваться «хватит сверлить меня взглядом, придурок».       — С тобой же это работает. — Улыбается. Не может не улыбаться, получив в ответ прямой пронзительный взгляд. Знает, что прав. Они оба это прекрасно понимают, и оба позволяют полуправдивому тихому «не работает» так и не быть озвученным, но мелькнувшим во взгляде.       — Надо игнорить тебя чаще, — на выдохе произносит Эндрю.       — А ты сможешь? — Вновь рефлекторно бросает ему вызов, но хотя бы на этот Эндрю точно не купится, ведь ответ он уже давно знает.       Вряд ли?       В выборе слов Нил всегда или бесяще предсказуем, или ненавистно непостоянен. Временами его слова можно пропускать мимо ушей, если это касается экси, тренировок или блядского Дэя — каждый день, в любое время дня и ночи. И только если Нил хочет, чтобы его действительно услышали, он выдаёт какую-нибудь тупость на грани дешёвого флирта, которую не оставишь без внимания. Улыбается, подметив еле заметное изменение в мимике Эндрю. Запоминает, выбивает это правило в своей памяти, как один из действенных способов вывести его из колеи.       Неосознанно он делал это с самой первой встречи, ведь за годы в бегах привык лгать и изворачиваться, и подсознательно чувствовал угрозу от Миньярда. Он не был готов сдаться просто так — игнорировать его было опасно. Но если бы всё же сдался, то у них действительно ничего бы не вышло: абсолютная покорность убивает интерес.       Осознанно — с первого поцелуя, когда Эндрю позволил себе замедленное падение на дно океана собственной слабости. Наблюдал, следил, вкидывал слова периодически, но каждый раз точно в нужное место — ударом с кулака под дых, чтобы заставить задохнуться от ощущения реальности. Притащил из комнаты Аарона ебаный маркер, когда в начале сентября они вдвоём оказались в Колумбии и Эндрю разрешил себе чуть больше. Использовать, конечно, не стал — расчерчивал давно ожидаемую карту собственными пальцами от шеи вниз по груди, подрагивающему в нетерпении и страхе животу и до самого члена. Действовал вслепую, не смея оторвать взгляд от светло-карих глаз и опустить его ниже, пока ладонь неуверенно и осторожно скользила по грани когда-то невозможного.       — Не задавай вопрос, если уже знаешь на него ответ.       — У меня нет ответа, — пожимает плечами Нил, — только предположения. Без твоего участия в этом не разобраться.       Последняя затяжка пронзает язык кисловатой горечью — Эндрю задерживает дыхание, стараясь удержать дым внутри подольше, не глядя одним лёгким щелчком выкидывая бычок в открытое окно позади. Дым тонкой змеёй выскальзывает наружу на выдохе — Нил смотрит, как завороженный. Помешанный. Ёбнутый на всю голову, раз выбрал объектом своего внимания кого-то вроде Миньярда. Ясно-голубое небо — нет, всё же его личный океан безумия и слабости — опутывает со всех сторон, затягивает, зачаровывает. Влечёт. К себе. Ещё ближе.       Эндрю, легко спрыгнув со стола, в несколько шагов пересекает небольшое расстояние между ними — Нилу приходится запрокинуть голову, чтобы не разрывать взгляд. Поцелуй опускается острой, сильной волной, заставляя сердце — странно, что ещё способное хоть на что-то — неистово долбиться о рёбра.       Тум-тум-тум-тум.       Как ход часов в кабинете Би. Как звук отбиваемых мячей, летящих в ворота переполненным решимостью Нилом. Как удар о клюшку Рико снова и снова, в попытке защитить собственную бесценную слабость — момент, который пришлось зациклить в памяти, лишь бы не сойти с ума.       Тум-тум-тум-тум.       Как сердцебиение Нила, вибрацией отзывающееся на пальцах, лишь бы убедить в его реальности. Как глухие стуки на уровне его живота, когда Эндрю стоит перед ним на коленях и губами собирает каждый удар на память. Как тревога, пережимающая горло до скрипа кожи, когда ладонь Нила скользит по его животу всё ниже и ниже. Ниже и ниже. К точке, что снесёт Эндрю разрушительной волной и заставит вспыхнуть алое «ОПАСНО», как неизбежная ошибка в программе с когда-то непробиваемой защитой.       Тум-тум-тум-тум.       Мягкие рыжие пряди обжигают пальцы — Эндрю слабо тянет за них и в ту же секунду собирает губами его сдавленный вздох. Нил послушно поднимается и принимает, когда его прижимают поясницей к письменному столу. Он слепо присаживается на край, притягивая парня к себе, ухватив за запястье — не отпускает, поглаживает по чёрной повязке, прямо поверх скрытых уродливых шрамов и тяжёлых лезвий, отрезвляюще впившихся в кожу. Знает, что можно. Он тоже не может насытиться даже такой мелочью. Они ведь, блять, одинаково помешанные.       Нил приоткрывает глаза на секунду — Эндрю готов задохнуться окончательно. Цепляется за его губы и подбирает каждый новый вдох языком для своей личной коллекции особо ярких воспоминаний, лучших, что у него были. Не может отступить. Даже если горячая кожа его щеки обжигает пальцы. Даже если собственное тело дрожит от эгоистичного желания, что рвётся наружу вместе с заходящимся сердцем. Даже если Нил вряд ли скажет ему «нет» именно сейчас: они не касались друг друга со среды, ведь после сессии с Би ему нужно было время, чтобы привести мысли из развороченного хаоса — оголённого, наэлектризованного, опасного — в более-менее терпимый.       — Ладно, — на выдохе шепчет Нил мокрыми губами, — такой ответ я понял. Давно уже.       — Сомневаюсь, — отвечает Эндрю с едва заметной усмешкой.       Если бы действительно понял, то не швырял бы его в пучину каждый раз своим ебаным взглядом, тупыми фразами или действиями, что неимоверно приводят к одному и тому же результату.       Или же Эндрю слишком примитивен в своих реакциях на него?       Миньярд целует вновь, скользя правой ладонью по талии до самой поясницы. Притягивает ближе и позволяет обвить своё тело ногами — Нил слегка вздрагивает, когда холодные пальцы пробираются под низ футболки и касаются кожи. Медленно, но твёрдо поднимается выше, собирая на ходу выпуклые грубые шрамы и практически не ощущаемые мурашки — подушечки пальцев стучат по полотну его кожи в такт собственному ускоренному сердцебиению. Чёткую линию позвоночника, как границу между реальным и чем-то эфемерным, можно прочувствовать целиком и полностью — Эндрю очерчивает её края вновь и вновь, скользя, как по лёгкой волне. Не может остановиться. Не хочет. Не будет, пока ему не скажут прекратить — вряд ли Нил скажет, ведь его тело послушно выгибается от прикосновений, а в сплетении губ тонет очередной едва слышимый стон.       Мокрые поцелуи отчётливыми, громкими шагами опускаются на подбородок, затем шею. Горячий язык скользит по острому кадыку и натянувшейся коже, ведь Нил запрокидывает голову назад, открывая всё больше места. Его смущение, нарисованное небольшими красными пятнами, Миньярд собирает губами, доходит до низкого ворота чёрной футболки — его, Эндрю, футболки — и давит самым кончикам языка в небольшую ямку между ключиц.       Эндрю.       От его шёпота дрожью прошибает колени, и внизу живота неистово тянет. От того, как он цепляется за его предплечье, скрытые шрамы фантомно пульсируют и горят. Как вообще Нил не додумался сам, что Эндрю не сможет выдержать и держаться от него подальше, игнорируя? Одного взгляда оказывается достаточно, чтобы его швырнуло на грань выбора между «да» или «нет». Он уже прошёл точку невозврата — его выбор, его ставка, его ноша — и на полной скорости летит вниз, ожидая, что разлетится на сотни прожжённых, изувеченных прошлым кусков.       Левая ладонь медленно скользит по его груди, подрагивающему от возбуждения животу, отчётливо чувствуя напряжённые натренированные мышцы, и замирает у края свободных серых штанов. Эндрю отрывается от шеи, когда пальцы Нила сильнее сжимают его предплечье, и смотрит на него, в ожидании ответа. Осознаёт, что ещё один затуманенный взгляд из-под ресниц может стоить ему трещащего по швам контроля — невидимый ошейник натягивается, чтобы он знал меру и своё место: решение должно принадлежать Джостену.       Он готов к выстрелу, но всё же не ожидал, что Нил, кивнув, прошепчет ему в самые губы:       — Ton fétiche, c'est terrible.       Хочется закричать — фантомный крик царапает горло изнутри, но так и не находит выход. Когда до него дойдёт? Почему может увидеть даже мелкую нелепость его характера, не стоящую внимания, но настолько простую истину игнорирует?       Не фетиш — точка заземления, самый яркий момент ощущения правильной реальности, обещание самому себе. Если он доводит Нила до грани, если он согласен получить больше — он получит всё. Эндрю отдаст ему любую мелочь в собственных жёстких рамках и пока ограничениях, потому что должен, потому что это всё же его вина: он поцеловал, он притянул, он не мог остановиться, пока не услышал собственное имя, шёпотом пронзившее слух.       — Нил, — резко и твёрдо произносит Эндрю, безболезненно впиваясь пальцами в подбородок парня. Не задаёт полный вопрос, но привычно требует ответ, ведь он всё равно должен быть озвучен, даже если это не первый их раз.       — Если ты хочешь, то я готов на всё.       По глазам видно, что не лжёт: голубая радужка светится ответным желанием и стремлением получить новую дозу. Наркоман. И Эндрю тоже, дорвавшийся до чего-то неведомого и запретного. С одной лишь разницей — Миньярд прекрасно понимает последствия. Больно Больно Больно Больно Больно А Нил — пришибленный на голову, привыкший переть напролом, чтобы добиться нужного результата — пока терпеливо ждёт, когда Эндрю закончит войну в собственной голове и наконец позволит им попробовать ещё раз, если в тот день ничего не получилось. Нилу не страшно. Не после Балтимора. Только вот тревожно Эндрю. После всех уёбков, оставивших свой след на его теле и глубоко внутри.       — Не бросайся настолько тупыми фразами, — низко и серьёзно, когда Нил прижимается к его щеке лбом, пытаясь восстановить дыхание. Его тело подрагивает каждый раз, как Эндрю обводит кончиками пальцев линию позвоночника или особенно сильно проводит по старым шрамам.       — Не задавай тупых вопросов, когда прекрасно знаешь ответ. — В голосе слышна улыбка, а от нежного прикосновения губ к шее у Эндрю мурашки скользят по спине и бешеным роем сбиваются в кучу внизу живота, зудя и вибрируя.       — Не знаю. Это всего лишь предположения.       Нил вздыхает с усмешкой, вновь встречаясь глазами с Эндрю, тянется ладонью к его лицу и медленно — аккуратно, ласково, с той самой нежностью, с какой он недавно касался чёрного черепа — проводит большим пальцем по напряжённой скуле. Снова и снова, как заведённый, вспомнивший только один способ, чтобы его заземлить.       — Давай перефразирую, Эндрю. Сегодня я говорю тебе «да».       Улыбка разрезает его губы, и от неё жар затапливает грудную клетку настолько сильно, что Миньярд готов опуститься на колени, лишь бы была хоть какая-то опора. Что-то отличное от идеального в своей неидеальности ебаного Джостена и его отдающих незаслуженной реальностью прикосновений.       — И завтра.       Короткий поцелуй ощущается лёгким уколом теплоты — Эндрю шумно выдыхает, тянется вперёд, чтобы урвать ещё один, но губы едва соприкасаются, ведь Нил слегка отодвигается назад. Улыбается. Издевается. Провоцирует, раскачивая Эндрю на грани и ожидая, что он вновь сделает шаг на ту — отвратительную, разрушительную, опасную — сторону.       — И послезавтра.       Целует вновь, задерживаясь чуть дольше. Его горячий язык чертовски медленно скользит по нижней губе, прежде чем проникнуть внутрь, но тут же стремительно отступить. Улыбается. Ебаный, сука, Джостен смотрит на него, прищурившись, и усмехается, заметив мимолётное изменение в мимике — Эндрю такая игра ненавистна: её слишком мало для эгоистичного монстра, едва сидящего на опасно дребезжащей цепи самоконтроля.       — И послепослезавтра. И…       Эндрю затыкает Нилу рот, чтобы он наконец замолчал, но в ответ Джостен сдавленно смеётся ему в руку и целует самый центр прижатой к губам ладони. С трудом, но с оглушительным звуком, от которого пальцы неконтролируемо впиваются в кожу на спине, подталкивают ближе к себе, в себя. Может, если Нил окажется внутри — в хаосе его мыслей или под рёбрами, трескающимися от чрезмерного жара, — он поймёт до какого безобразного состояния способен довести своим взглядом, словом, поцелуем, прикосновением?       — Что я тебе говорил про обещания, которые нельзя сдержать? — голос Эндрю опускается до шёпота.       — А кто сказал, что у меня не получится? — отвечает Нил, убрав ладонь со своего рта. Не отпускает, едва переплетает их пальцы, когда ладони оказываются на крае стола. Вместе. — Если Натан случайно не восстанет из могилы и не придёт по мою душу, то всё выполнимо.       Шанс, что это произойдёт, равен нулю и никогда и ни при каких условиях не станет выше — Эндрю прекрасно это понимает. Однако от брошенной фразы пережимает горло, и стук по вискам уже не кажется чем-то приятным: он приносит боль. Увидеть ещё больше шрамов на его и так исполосованном теле, считывать тревогу во взгляде и периодически резкие движения, когда он оборачивается, чтобы посмотреть по сторонам и убедиться, что за ним никто не следит и не пытается напасть, замечать эти провалы в себя вперемешку с затяжным молчанием и абсолютно потерянным взглядом в никуда, стойкое «БЕГИ», которое можно прочесть по его глазам — нет! Даже если ебучий Натан Веснински каким-то блядско-мистическим образом восстанет, Эндрю не останется в стороне, пусть между ними и нет прошлой договорённости о защите. Оно въелось намного глубже, чтобы проигнорировать.       — И я буду рад убедить тебя в том, как сильно ты ошибаешься.       — Не трать силы, — произносит Эндрю в самые губы Нила, — я не ошибаюсь.       — Конечно-конечно.       Опасная близость позволяет почувствовать, как несколько раз вздрагивает Нил, когда тихо смеётся. Вновь не верит, ведь у него своя правда, выстроенная по ежедневному пристальному наблюдению за Эндрю и анализу практически каждой его фразы.       — Не ошибаешься, потому что просчитал все исходы заранее. Не лжёшь — просто не договариваешь до конца, когда это тебе выгодно. Ничего не хочешь, ведь тогда придётся приложить усилия, чтобы это получить, а это слишком муторно. Не имеешь фетишей…       Нил тянется вперёд — горячие губы касаются переносицы, невольно вынуждая закрыть глаза. Эндрю опускает подбородок ниже, хмурясь, и тяжело вздыхает под его очередную усмешку, будто сотканную из одного только воздуха и искрящихся чувств.       — Un autre, — едва слышно выдаёт Нил. — Пора начать вести список, чтобы не забыть. Мне самому определиться с их порядком или подождать, пока ты просчитаешь наиболее привлекательный?       — Блять, Джостен, лучше бы ты столько времени уделял тренировке по закрыванию рта в нужное время. Прошлый год тебя ничему не научил?       — Надолго ли тебя хватит, если я наконец заткнусь?       — Вот и проверим.       Эндрю подхватывает Нила на руки — вес его тела отдаёт приятной и притягательной тяжестью. Напряжённые мышцы бёдер можно отчётливо прочувствовать пальцами, как и лёгкую дрожь. Нил неосознанно обнимает его за шею и прижимает щекой к своей груди, больше по инерции, чем от страха свалиться на пол — он знает, что Эндрю не даст ему упасть. Не на все сто процентов, но на большую часть, которая тает на глазах, когда Миньярд уверенной походкой направляется в сторону открытого окна.       — Я потяну тебя за собой, — спокойно произносит Нил, хотя сердце бешено стучит в его груди и отчётливой, ритмичной вибрацией передаётся Эндрю.       Тум-тум-тум-тум.       Как в день, когда Эндрю впервые разрешил себе эгоистичную выходку и, поставив всё на кон, потянулся к Нилу за поцелуем. Не ожидал, что ощущение реальности взорвётся в голове оглушительным и ослепляющим фейерверком, который превратится в обжигающий водоворот, что утянет на дно. Как в душевой, когда он получил разрешение и опустился перед Нилом на колени. С неистово долбящим по вискам сердцебиением, разрушительным желанием прикоснуться и отдать ещё, ещё и ещё, как можно больше, всё, что он умеет и может. Как бедро Нила дрожало в его ладони, во рту жгло и пульсировало от каждого движения, до слуха долетали рваные тихие стоны, а глаза с трудом удавалось держать открытыми, ведь бегущая из душа вода ритмично била по лицу.       Тум-тум-тум-тум.       Как бьётся сердце Нила каждый раз, когда Эндрю прикасается к его шее, тому самому месту, где голубая вена пробивается через тонкую кожу изящной волной. Как стучало его собственное, когда во время последней поездки на игру Джостен оказался сидящим рядом, пока все остальные или спали, или были заняты своими делами — болтал какое-то время обо всём и ни о чём, а затем уснул. На его плече. Случайно. А Эндрю не мог оторвать взгляд, впервые не опасаясь, что кто-то может заметить проявление его слабости. Не мог насытиться, наблюдая, как тёплые лучи солнца путались в его медных прядях, словно огненные блики, отбрасывали лёгкие тени пушистых ресниц, касались поджатых губ и переплетений шрамов на коже, которых до зудящей вибрации хотелось коснуться самому. Ещё раз. Снова и снова. Будто такого никогда раньше не было и больше никогда не будет.       — Значит полетаем вместе. — Уголок губ едва заметно дёргается. — Сколько там у тебя жизней осталось? Восемь? Семь? Или за годы в роли бегунка с атрофированным чувством опасности ты потратил все до трёх?       — Я тебе кот что ли?       С губ так и хочется сорваться «да», но Эндрю молчит, ведь Нил не поймёт. Чтобы он понял, нужно будет рассказать о том, что они с Би обсуждали в среду во время личной встречи. Однако тогда у него будут вопросы о других и, в отличие от Би, вряд ли он станет держать язык за зубами и не задаст его прямо в лицо. Вряд ли до него вообще когда-нибудь дойдёт, почему об этом сложно будет рассказать. Вряд ли Эндрю сам до конца понимает все причины.       Нил приземляется на край стола рядом с открытым окном, но даже не спешит на всякий случай вцепиться в край или хотя бы обернуться. В его взгляде на Эндрю нет ни малейшего намёка на желание сбежать — лишь терпеливое ожидание и абсолютное доверие. Полуулыбка завораживает и манит — её хочется вновь впитать в себя губами, только Миньярд сопротивляется.       Не сейчас. Велик шанс, что если они продолжат, то вряд ли поедут вместе со всеми в «Райские сумерки» отмечать какой-то там всратый Хэллоуин. И если не поедут, то Ники разноется — можно, конечно, тоже выкинуть его из окна, но желательно прятать по одному трупу в несколько месяцев. Так интереснее и вопросов меньше.       — Пожалей хотя бы Кевина. — Нил будто специально отклоняется назад, упираясь ладонями в столешницу и становясь ближе к раскрытому окну. Вступает в игру, прекрасно зная, чем она может закончиться, ведь слишком хорошо за все месяцы их знакомства изучил Миньярда. — Он же откинется.       — Мне ли не похуй, — пожимает плечами Эндрю. — Места под окнами всем хватит.       — Я всегда знал, что ты заботливый. Хочешь всех рядом, как семью, похоронить?       В ту же секунду раздаётся громкий стук в дверь, и Нил, отвлёкшись, получает от Эндрю несильный тычок по рёбрам костяшкой указательного пальца. Его тихий смех превращается в бесполезные попытки вдохнуть воздух и не застонать от боли, когда следом прилетает слабый шлепок по затылку.       — Завались, Джостен.       Стук повторяется, но уже громче, а затем слышится ненавистно-довольный голос Ники по ту сторону:       — Осторожно, кролики, я вхожу. Надеюсь, вы там без одежды.       Дверь медленно приотворяется, и в комнату заходит Хэммик, едва прикрывая глаза ладонью. Его широкая улыбка тут же тускнеет, когда он замечает, что Эндрю сверлит его раздражённым взглядом, а покрасневший Нил потирает ушибленные рёбра, полусогнувшись, что они всё же одеты и не занимаются никакими непотребствами, как ему бы того хотелось.       — Блин, вот вас специально двоих наедине оставили, а вы, — разочарованно произносит Ники, останавливаясь в дверях, не решаясь подойти ближе. Прекрасно знает, что херню нести лучше на расстоянии, хотя и оно вряд ли спасёт, если он перейдёт черту.       — Ты следующий на очереди полетать, Хэммик, — безэмоционально бросает Эндрю, опускаясь на стул, стоящий рядом, и наполовину закрывая тело Нила собой, чтобы двоюродный брат, слишком внимательный к определённым деталям, ничего не заметил. — Даю пять минут попрощаться с Эриком, пока череп цел.       Ники делает небольшой шаг назад, криво улыбаясь и поглядывая на Нила, словно он как-то может помочь. Однако Джостен разводит руками и пожимает плечами, поджимая губы в виноватой улыбке.       — Я ведь пришёл Нила забрать, — на секунду запнувшись говорит Ники. — А ты мне уже смерти желаешь. Давай хотя бы до «Райских сумерек» подождём, а? Может, передумаешь, когда увидишь его в костюме.       Эндрю переводит внимательный взгляд на Нила. В голубых-голубых глазах всё ещё можно прочесть возбуждение, инициатором которого стал он сам, но так и не смог впитать, чтобы помочь достигнуть финального пика. Смущение пятнами лежит на его шее и щеках, но уже не такое сильное. Губы немного покраснели, ведь столько раз Эндрю собирал с них вдохи и сколько ещё не смог собрать, отвлекшись на его тупые речи. Быстрый взгляд ниже пояса — хорошо, что Ники не видит, как топорщится серая мягкая ткань штанов, — Миньярд едва заметно сглатывает от всё ещё вибрирующего в груди и на губах желания прикоснуться к Нилу, поглотить его до той самой секунды, когда он не сможет сказать ничего ебанутого, кроме как бездумно шептать его имя заплетающимся языком.       Ники пришёл невовремя — всё же должен стать первым телом, которое придётся спрятать, прежде чем он возьмётся за всех остальных.       Нил лёгким, безболезненным щелчком по лбу возвращает мысли Эндрю в реальность и, посмотрев на Ники, произносит:       — Иди первым. Я буду минут через пять.       — Наш мини-питбуль тебя не сожрёт? — нервно усмехается Ники, прожигая спину отвернувшегося от него Эндрю недоверчивым взглядом. — Может, я лучше останусь? Вы, если что, можете при мне: что я там не видел? Или могу глаза закрыть, если так хочется.       — Считаю до пяти, Хэммик, — не оборачиваясь, бросает Эндрю. — Три.       — Ты пропустил цифры.       — Мне ли не похуй. Четыре.       За Ники с громким стуком захлопывается дверь, и в ту же секунду Нил наклоняется к Миньярду и дарит очередной успокаивающий поцелуй в переносицу. Думает, что поможет, но лишь усиливает стойкое желание притянуть его к себе и забить на поездку и бесплатную выпивку, на костюм, который он выбирал в одиночестве после разговора с Би, чтобы проверить, действительно ли он сможет вновь нацепить его на себя и выдержать наплыв воспоминаний.       Нил задерживается на его коже губами всего на несколько секунд, прежде чем легко спрыгнуть со стола и направиться в сторону выхода из спальни.       — Пойдёшь к ним со стояком? — с усмешкой спрашивает Эндрю, провожая спину Нила взглядом. Хочется ухватить за запястье и не позволить уйти, но парень сдерживается, сложив руки на груди и до лёгкой отрезвляющей боли впиваясь в напряжённые, тугие мышцы пальцами.       — Разберусь с ним в туалете: так будет быстрее. — В ответ на прямой пустой взгляд, он добавляет: — Мы с тобой за пять минут вряд ли управимся. Да и велик шанс, что Ники принесёт обратно, чтобы подслушать. Но если ты не против, то…       — Пиздуй уже, — отмахивается Эндрю, и Нил кивает, беззвучно усмехаясь.       С самого начала это было опасно: «Лисья башня» — проходной двор, в их спальню всегда могли зайти или Ники, или Кевин; не так много времени до отъезда в «Райские сумерки»; острое желание прикоснуться, как ответная реакция на чрезмерное внимание Нила к бесполезной безделушке для Би, которую Эндрю так и не отдал в среду после встречи. Он должен был просчитать исход заранее, прежде чем разрешать себе подходить ближе и в очередной раз проваливаться в тёплую пучину. Или следовало быть быстрее — не слушать его тупые псевдо-обещания о сегодня, завтра и послезавтра, а опуститься на колени и отдать Нилу всё, что в его силах и границах допустимого.       И кто знает, чем вообще закончится сегодняшний вечер, если эти два тупоголовых придурка вновь что-то задумали: их прошлогодний тандем не принёс ничего хорошего. Эндрю мог бы предположить, чем всё обернётся, но слишком много вариантов, где один хуже другого — нет смысла выбирать.       Тревога мелкими змеями пробирается через щели на двери в его личную бездну, подкидывая исход за исходом — неприятное, давящее на горло чувство, от которого лучше бы избавиться, но вряд ли язык повернётся потребовать Нила всё рассказать. Такие чувства Эндрю — не проблема Нила. Он о них не знает и никогда не узнает: это только его ноша, с которой нужно научиться жить. Но всё же…       — Эй, Джостен, — резко бросает Эндрю, и Нил оборачивается, замирая в проходе, — тебе же лучше, если это будет пакет.       Нил недоумённо приподнимает бровь, щурясь. Ему требуется несколько минут, чтобы вытащить из памяти нужный момент прошлого и наконец понять — его губы расплываются в полуулыбке, когда до него доходит смысл брошенной фразы.       — А тебе? — Нил аккуратно постукивает три раза по уголку правого глаза и добавляет: — Один из твоих фетишей всё равно будет виден.       — Я точно выкину тебя из окна сегодня.       Эндрю тяжело вздыхает, закатывая глаза. Отворачивается и потирает переносицу, на которой всё ещё призрачно ощущаются прикосновения его губ. Едва сдерживается, чтобы не метнуть в его сторону одно из лезвий — так, для профилактики. Может, тогда он наконец захлопнет свой ебучий рот и перестанет вываливать ненавистную правду, словно в этом нет ничего такого. Знает же, что Эндрю никогда не признает это вслух, но продолжает долбить именно в это место, словно в один из дней всё может измениться.       — Жду с нетерпением, — произносит Нил, — хотя сомневаюсь, что рука у тебя поднимется. Сегодня не её очередь.