Love of My Life

Он не уверен, сколько прошло дней с момента, как двери лифта закрылись, увозя двух ангелов и последние крупицы небесного света. Мысль, проскользнувшая в голову изворотливой змеёй, шепнула:

«А вместе с ним ушёл и весь свет из твоей никчёмной жизни».

Сопливая, жалкая, совершенно не нужная. Она зудела, пока он ехал в машине, слушая песню про этих чёртовых соловьёв. Грызла изнутри, пока он уже в одиночку затаскивал в квартиру коробки с блядскими монстерами и фикусами. Шакс, видимо, всё ещё чувствовала себя на Земле неуютно и скованно, поэтому в квартире почти ничего не изменилось: только пара красных помад и дурацкие кандибоберы. Он сгрёб их в освободившуюся коробку и, не церемонясь, вышвырнул с балкона. Сейчас с ним была лишь темнота. Во-первых, из-за того, что во вновь обретённой квартире были задёрнуты все шторы. Во-вторых, глаза его были крепко зажмурены. Кроули не сразу осознал последнее. Голова пульсировала и, казалось, вот-вот должна была треснуть, поэтому он сжал виски руками, пытаясь удержать мозги внутри черепной коробки. Плавно просыпающееся сознание подсказывало, что каждый мускул его тела напряжён до спазмов и лёгкой судороги. Совершенно не те ощущения, которые желаешь получить после долгой отключки. Чуть ли не со скрежетом он разомкнул зубы, что сейчас казались неправильно мягкими. Демон несколько раз провёл по дёснам языком, морщась. Вопреки ощущениям, те не превратились в желеобразное месиво. Тяжёлый, хриплый вздох вырвался прежде, чем он успел его сдержать. Отвратительно. Было отвратительно вновь начинать осознавать себя. Осознавать, что отключился на ледяном полу, прижавшись к стене и забившись в угол. Как долго он пролежал так, в позе эмбриона, обняв себя руками и впиваясь пальцами в худые плечи? Как будто этот жалкий жест мог помочь не рассыпаться от разъедающей внутренности агонии. Кроули медленно и осторожно, опираясь на дрожащие руки, попытался подняться. Нога задела одну из пустых бутылок, и та, покатившись по полу, глухо звякнула, расплескав остатки мутной жидкости. Затылок коснулся холодной стены, и это ощущалось почти спасением. Голова трещала, пульсировала. Мысли-змеи ещё не проснулись, но уже начали неприятно копошиться. Кроули слышал их движение шумом в ушах. Стоило только щёлкнуть пальцами, и похмелье испарилось бы, как и сотни раз до этого. Только он этого не хотел. Нужно прочувствовать всё до конца: тупую, но настойчивую боль в висках; кислый вкус во рту; поступающую тошноту, от даже лёгкого поворота головы.. И вязкую, тянущую в петлю тоску. Он провёл ладонями по лицу, надеясь хоть немного стряхнуть оцепенение, но почувствовал лишь неприятную липкость. Засохшие дорожки алкоголя тянулись по коже, напоминая о его недавней тщетной попытке утопиться в собственном баре. Началось всё с привычного пафоса. В руке одна из ста бутылок Hennessy, выпущенных к столетию самого Килиана Хеннесси. Красивое начало для попытки забыть одну белокурую голову. Вот только план по забвению сорвался ещё до того, как успел начаться: эту бутылку подарил ему ангел. Это был один из тех редких тихих вечеров, который они проводили вместе. Без вмешательства непостижимого божьего замысла и без чудовищных дьявольских поручений. Просто чёрный Бентли оказался на соседней улице, а одному ангелу подвернулась на глаза редкая вещица. Случайность. Все их шесть тысяч лет вместе были сплетены из этих маленьких случайностей. Холодные пальцы Кроули сжимали нагретую чужим теплом блестящую алюминиевую подставку, в которой покоилась одна из самых дорогих бутылок алкоголя в мире. Демону оставалось лишь гадать о размере потребовавшегося для этого чуда, пока Азирафель продолжал извиняюще-воодушевлённо рассказывать об утраченном ларце. — Поверь мне, Кроули, — голос его звучал почти заговорщически. — Этот ларец был настоящим произведением искусства. Мягкость чёрного бархата, хрупкость хрусталя и прочность металла, над которым трудилась целая команда мастеров… Ах, если содержимое бутылки хотя бы на десятую часть соответствовало красоте её презентации… — его мягкая улыбка отразилась в тёмных стёклах напротив. — Уверен, ты оценишь. О, он оценил. И ангел даже не мог представить, насколько. С каким остервенением Кроули впился в горлышко бутылки, жадно поглощая янтарную жидкость. Кроули многое бы отдал за перекошенные лица коллекционеров в этот момент. Ему было абсолютно поебать на многогранный аромат, цветочные ноты и богатое послевкусие. Но вместо обескураженных толстосумов в голове предательским червем возникал образ расстроенных голубых глаз. Сдавленный крик потерялся в треске разбитого стекла о стену. Демон, игнорируя острые осколки под ногами, подошёл к бару и схватил первую попавшуюся бутылку. За ней обязательно последует другая. Если понадобится, он выжжет спиртом все воспоминания, а вместе с ними и печень, лишь бы перестать думать. Перестать постоянно вспоминать чужой голос, губы, глаза, запах. Сейчас казалось, что в самом Лондоне не осталось ни одной ебаной травинки, которая бы не хранила в себе сопливо-нежное воспоминание. Даже квартира, о которой ангел только слышал, была пропитана им: вон тот фикус он помог нести до машины, а эту пластинку «одолжил» пару лет назад. Картинки появлялись перед глазами даже быстрее, чем он успевал о них подумать. Это то, что люди называют двадцать пятым кадром? Нейролингвистическим программированием? Привязанностью? Любовью? Если это и есть та самая любовь, о которой столько говорили на протяжении всей человеческой истории, он бы предпочёл не чувствовать ничего. В голове всплыла композиция Love of My Life любимых Queen. Фредди, дружище, как всегда был прав, но понять это Кроули смог только сейчас. Он осел у стены и почувствовал, как время останавливается, а очертания квартиры становятся всё мягче. Змеи лениво замедляются, пригревшись под градусом, но уходить из головы никуда не собираются. В голове всплывают тезисы, похожие на фантики из конфеток Love is… Он бы мог, пожалуй, подкинуть пару идей копирайтерам. «Любовь — это когда позволяешь перекрасить свой Бентли в жёлтый цвет». «Любовь — это когда готов терпеть его совершенно дурацкие фокусы». «Любовь — это когда поют соловьи. Это их лавочка, книжный, дурацкая кружка с крыльями». Любовь отвратительна. Она кусает незаметно, как тонкая инъекция яда, впрыскиваемая в вену каждый день. Она меняет обычный воздух на аромат старых книг и какао, погружает в синие глубины чужих глаз. Ты плывёшь в этом тепле и лёгком бризе, пока мягкие волны не выбросят тебя на берег, оставив позади. Ты пытаешься вернуться, открываешь рот в попытке вновь и вновь зачерпнуть воздух. Но он лишь обжигает. Ты разучился дышать без всего этого. А солёные волны лишь смеются. От их вод остаётся только привкус соли на губах вперемешку с алкоголем. Кроули опустил взгляд на быстро вздымающуюся грудь и провёл рукой по мягкой ткани рубашки, там, где когда-то в поисках опоры прижималась чужая ладонь. Он чувствовал вибрацию собственного сердца, забившегося сильнее. Тупой комок мышц, которому только и остается обманываться воспоминаниями. Параноидальный голос в голове кричал, что всё это было частью его плана: медленно окружить собой и своими вещами наивного, жалкого демона. Постепенно проникнуть в его жизнь, мысли. А потом, отвлекая застенчивой улыбкой, пробраться прямо в сердце. Как бы Кроули хотел в это верить. Азирафеля хотелось ненавидеть: так было бы проще. Но демон знал, что это не так. Они прошли вместе шесть тысяч лет. Пережили вместе то, что даже Богу трудно представить. Если когда-то между ними и было притворство, вынужденное сотрудничество, это давно осталось позади. Развеяно временем, сожжено в пламени общего горя и радости. Но, видимо, даже шесть тысяч лет — это всё ещё слишком мало, чтобы научиться говорить друг с другом по-настоящему. Чтобы сказать всё то, что они неумело показывали действиями друг другу каждый день. Подняться у Кроули получилось не сразу. Мир вокруг плыл в кривом калейдоскопе, а ноги предательски онемели от долгого нахождения в неудобной позе. Он выпрямился на ватных ногах и устало окинул комнату взглядом, оценивая размах своей одиночной вечеринки. На полу вперемешку с мелкой стеклянной крошкой лежали комья земли. Та часть цветов, что пережила один из его приступов ярости, всё ещё стояла у входа. Они, словно почувствовав на себе его взгляд, пытались храбриться и даже чуть зеленели, как бы говоря: «Ничего, понимаем, у всех бывают плохие дни. Нам, вон, для жизни тоже вода нужна, пусть и не в таких количествах». Кроули медленно протянул руку к раскинувшемуся на полу эпипремнуму. Лианы распластались по полу, а корни, лишённые горшка, торчали из грунта и впитывали в себя остатки вина, разлившегося из опрокинутой бутылки. Демон задержал взгляд на пожелтевших листьях, чувствуя тихий укол вины. Одного лишь прикосновения хватило, чтобы один из них упал в грязно-красную лужу. Он ещё раз огляделся вокруг себя и, помассировав уже уставшие глаза, решил, что разберётся с этим позже. Сейчас даже на сотворения чуда не было никаких сил. Кроули дошёл до ванны, аккуратно переступая осколки и алкогольные брызги. Яркий свет полоснул по глазам, вызвав острый укол в висках. Из зеркала над раковиной на него смотрели всё те же чужие, жёлтые глаза с узкими щелями зрачков. На посеревшей коже остались следы от сна на полу, напоминающие уродливые царапины. Кроули вглядывался в отражение: рассматривал поры, мимические морщины, смятые и растрёпанные кудри, глаза рептилии, которые выглядели ещё отвратительнее на фоне покрасневших капилляров. Чем дольше он смотрел на отражение, тем меньше это лицо ощущалось его собственным. Он задержался на глазах, пытаясь вспомнить, какого цвета они были раньше. Змеи неприятно скрутились, перекатываясь по черепной коробке роем. Память упорно молчала. Кроули сжал челюсть, чувствуя желваки, и резко отвёл взгляд. Зачерпнув холодной воды, он окатил осунувшееся лицо, смывая липкие разводы с кожи. Во рту стояла вяжущая кислинка, и пахло так, словно внутри него кто-то сдох. Возможно, печень. Возможно, его самоуважение. Он снова посмотрел на себя в зеркало, уже целиком. Весь помятый, грязный, отвратительный. Рубашка расстёгнута почти до пояса, нескольких пуговиц потеряны в борьбе с внутренними демонами. Галстук он сорвал где-то на первой бутылке. Остатки одежды полетели бесформенной кучей на пол. Кроули забрался в ванну и, на секунду потеряв равновесие, неуклюже опёрся ладонью о холодную серую плитку. Из душа вырвались струи воды вместе с паром. Демон осел, скрипнув коленями. Костлявый зад ощутил холод эмали, а обжигающие капли забили по лицу, скатывались по худым плечам и вдоль позвоночника, смывая остатки похмелья. Какое-то время он просто сидел вот так, не двигаясь, позволяя теплу впитываться в кожу. И тихо надеялся, что вода вдруг обернётся святой. В Лондоне и не такое бывало. Он взял зубную щётку и несколько секунд разглядывал, как паста медленно выдавливается на разноцветные щетинки. Бездумно и вяло елозил ими по зубам, пока ментоловая свежесть не сменила кислый алкогольный привкус. Он сплюнул куда-то себе под ноги и пару секунд заторможено смотрел, как пенка закружилась и исчезла в сливе. Он сейчас развалится. Кроули чувствует, как всё, чем он был на протяжении последних лет, стремительно трескается. Инициатива ебёт инициатора. А инициатор — ёбаный дурак, который не умеет держать язык за зубами. Он — идиот. Другого объяснения, почему он дважды встаёт на одни и те же грабли, не находилось. Мир не создан для мечтателей, и кому, как не Кроули, это знать. Демон облокотился на ванну, запрокинув голову. Прохлада приятно остужала кожу. Кроули провёл рукой по лицу, стирая капли воды, застилающие глаза. Пальцы невольно задержались на губах. Лёгкое, почти невесомое касание, а он почти физически ощутил, как этими губами прижимался к чужим. То, что у них было, трудно назвать поцелуем. Это было:

«Останься»

«Что же ты со мной делаешь?..»

«Я люблю тебя» и «Пожалуйста, не уходи».

И одновременно это было:

«Прощай».

В том, что между ними происходило, не было ни причины, ни смысла. Они просто были у друг друга. Всегда. Кроули привык подшучивать, привык к раздражающей, но такой трогательной наивности. К книжному. И не задумывался, что это может закончиться. Поэтому, когда Азирафель со слезами на глазах отвернулся, демон почувствовал страх. Осознал, как была самонадеянна его вера в их вечность. Всё, что они строили шесть тысяч лет, рушилось так же легко, как карточный дом от неловкого касанья. Ничто не длится вечно. Нужно что-то сделать. Срочно, прямо сейчас. И Кроули сделал первое, что пришло в голову. Сухие, потрескавшиеся губы грубо столкнулись с чужими горячими и влажными от слёз. В ушах зазвенело, носы болезненно упёрлись друг в друга. Поза была неудобной, голову следовало повернуть, но сейчас это не имело значения. Пальцы, вцепившиеся в лацканы пальто, побелели от напряжения. Ладони покрылись потом. Азирафель, обескураженный и потерянный, тонул в этом внезапном порыве. Его руки то и дело неуверенно скользили по напряжённой спине демона, будто разрываясь между тем, чтобы прижаться крепче или оттолкнуть. В попытке вдохнуть он разомкнул губы. Кроули, не думая, скользнул горячим языком в чужой рот. Всё было не так. Он даже не представлял, каким мог бы быть их первый поцелуй, но точно знал — всё происходящее сейчас неправильно. Но остановиться уже не мог. В этом поцелуе не было чуткости, нежности, которую он хотел показать. Лишь животный страх и дремлющее до этого желание. Азирафель, почувствовав чужой язык, начинает ещё больше копошиться, совсем перестав контролировать происходящее. Их языки судорожно сплелись, и это неуклюжее, сбивчивое движение отзывалось мурашками по всему телу. Кроули прикусил чужую нижнюю губу, и в тот же миг Азирафель с влажным чмоком и загнанным вздохом резко отстранился. Тяжёлый вздох. Кипяток продолжает бить по коже, из-за чего та уже покраснела. Тёмная шторка создавала стену, из которой клубы пара не могли вырваться. Воздух стал густым и тяжёлым. Кроули разлепил глаза и опустил взгляд на слегка привставший член. Слишком горячая вода неприятно жгла нежную кожу, но он с лёгкостью игнорировал это, будто это наказание лишь подстёгивало. Внутри поднимается волна стыда — вяжущего, липкого. Но отвращение к самому себе не мешает испытывать возбуждение. И это ещё больше убивает. Пальцы медленно скользят по выступающим рёбрам, задерживаются на соске, слегка сжимают, вызывая дрожь, прежде чем двинуться ниже. Ладонь очерчивает резкую дугу по тазовой кости и застывает в лёгкой нерешительности. У него ещё есть шанс остановиться. Ещё есть возможность остановиться и соврать себе, что ничего не было. И, может быть, он даже поверит. Кроули прикрывает глаза, будто это сможет уменьшить его ответственность: «Преступление совершено с закрытыми глазами, ваша честь. Подсудимый утверждает, что ничего не видел». Рука обхватила член у самого основания, сжала чуть сильнее и медленно провела вверх. Изо рта вырвалось рваное дыхание от уже забытых ощущений. Он всё-таки демон — не впервой оказываться во власти похоти. Кроули несколько раз провёл рукой в медленном темпе, с каждым движением становясь чуть увереннее, чувствуя, как орган всё сильнее набухает от незатейливых манипуляций. Вдруг всплывает образ: жадный вдох Азирафеля и влажный чмок, с которым их губы разомкнулись тогда. Темп ускоряется. Естественная смазка растекается по всему стволу, смешиваясь с горячей водой, из-за чего рука легко скользит вверх и вниз. Пальцы на ногах невольно поджимаются. Вторая рука медленно соскальзывает с лица вниз, по линии горла, и замыкается на шее, слегка сдавливая. Тело сразу реагирует: пульс бьётся под пальцами, а сердце глухо гремит в ушах. Вокруг слишком влажно, душно. Ему это нравится. Кроули зажмуривается, брови хмуро сходятся на переносице. Он пытается представить, вспомнить чужие ясные голубые глаза с трепещущими ресницами. Мягкие, волнистые волосы, которые так и хочется перехватить у самого основания, потянуть, зафиксировать. Но ещё сильнее было желание почувствовать этот захват на себе... Он представляет, как чужая ладонь медленно скользит по его щеке, ненадолго задерживаясь на рисунке змеи, будто читая его пальцами. Чужая рука задевает ухо в лёгком касании и тут же с силой вцепляется в волосы у основания и тянет назад. Заставляет запрокинуть голову и подставить горло. Собственная рука на шее сжимается сильнее. Кроули чувствует, как под ладонью перекатываются напряженные мышцы, как дёргается кадык, когда он сглатывает накопившуюся слюну. Движения руки то замедляются, то превращаются в короткие рывки, словно он сам не может решить: сорваться сейчас или продлить эту пытку. Кроули размашисто проводит большим пальцем по головке, размазывая сперму. Он представляет, как ангел нависает над ним, заслоняя собой всё остальное. О, Кроули сделал бы для него что угодно, и они оба это знали. Азирафель без зазрения совести и порой совершенно не по-ангельски этим пользовался. Каждое движение руки отдаётся внизу живота и заставляет тело невольно биться о холодные стенки ванны. Поза не самая удобная, но напряжённые мышцы лишь усиливают возбуждение. Кроули чувствует, как он начинает плыть: всё чаще облизывает пересохшие губы, а образ Азирафеля всё сложнее удержать перед глазами. Натянувшиеся мышцы пресса сокращаются короткими, почти болезненными судорогами. Кроули пытается ухватиться в памяти за любые мелочи. Смех, взгляд, касание, запах. Этот блядский запах какао с тремя ложками сахара в нелепой кружке с крыльями. Тяжёлые ноты старых книжных полок и пыли. Едва уловимый аромат чернил, потому что кто-то слишком любил выводить свои блядски каллиграфические завитушки. И тонкий, вязкий шлейф ладана, который тянется за Азирафелем всегда. Кроули помнил, как этот букет запахов впитывался в его одежду после долгих вечеров в книжном магазине, впечатываясь в кожу так же, как и сам Азирафель в память. — Ох, блять… — сиплый стон вырывается из горла, когда короткие ногти болезненно впиваются в напряжённую шею. Рука дёргается быстрее и сжимает член сильнее. Пара размашистых движений, и Кроули чувствует, как тело напряглось. Последнее резкое движение обрывается яркой вспышкой искр перед глазами. Губы открываются в немом стоне. Шелест воды сливается с шумом крови в ушах. Кроули пару раз тупо моргает, смотря, как белые капли смываются с живота и руки горячей водой. Он чувствует, как накатившее наслаждение, словно по выключателю, сменяется опустошением. Кроули впервые позволил себе подумать о своём друге так. Он же блядский ангел в конце концов. Ему мерзко, противно, тошнотворно от собственной фантазии. Но чувства, к сожалению, нельзя смыть в слив. Но самое ужасное, что он не может пообещать себе, что этого больше не повторится. Какое-то время Кроули просто лежит в горячей воде, не шевелясь. Лишь когда тяжесть в теле становится невыносимой, медленно поднимается. Наскоро моет тело и голову гелем для душа. Обтирается машинально первым попавшимся под руку полотенцем. Накидывает на себя чёрный мягкий халат, почему-то севший на плечи тяжелым грузом. Кроули выходит на балкон и с удивлением осознаёт, что уже ночь. Сквозь плотно задёрнутые шторы понять время суток было невозможно, он специально постарался над этим. Но почему-то луна на небе казалась чем-то удивительным. Демон облокачивается на бортик балкона, перенося на него весь вес. После акта кипячения в ванне холодный и воздух откликался легким головокружением. Лондон живёт своим вечным шумом. Такси проносятся одно за другим, фары скользят по мокрому асфальту, играя на нём бликами. Кучки людей всё ещё ходят по улицам, несмотря на позднее время. Кто-то спешит поскорее оказаться в тёплой квартире, для кого-то же ночь только начинается. Кроули смотрит на всё это пустым, отрешённым взглядом, словно на картину в Национальной галерее: красиво, но он здесь всего лишь зритель, для него в ней нет места. Взгляд скользит вниз, туда, где он с раздражением бросил остатки вещей Шакс. Но от коробки уже не осталось и следа. Кроули лениво поднимает голову к небу, но вместо звёзд видит лишь густые, набухшие влагой облака, в которых отражается тусклое свечение города. Там пусто. И почему-то именно эта пустота давит сильнее всего. В памяти всплывает совсем другой пейзаж: они с Азирафелем сидят на берегу, смотрят на широкую реку, уходящую своими краями в горизонт. Тогда они просидели в молчаливой компании друг друга до самой ночи, наблюдая, как яркое солнце постепенно тонет в мягком шуме волн. Молчание было тёплым и правильным. В тот день, после этой дурацкой проверки Иова, они впервые так ясно осознали, насколько похожи друг на друга. Поняли, что они — та самая третья сторона, способная ладить с Адом и Раем настолько, насколько это возможно. Тёплая и правильная тишина, в которой не нужны слова, шум волн и звёзды, такие живые и яркие. В тот момент Кроули впервые почувствовал, что понимает давние слова Азирафеля: «Вселенная была нужна Богу лишь для того, чтобы люди могли любоваться звёздами». Здесь, среди каменных стен и городского шума, эта тишина кажется далёкой, почти выдуманной. — Почему ты просто не мог остаться здесь… со мной? — прошептал демон себе под нос, глядя на уличные огни. Он стоял на балконе многоэтажного дома, вдыхая холодный, вечно влажный воздух Лондона, и думал о том, сколько разных обликов этого мира ему довелось видеть своими глазами. Ровные поля с колышущейся травой и яркими цветами, где ветер любил играть с непослушными волосами и уносить звуки смеха куда-то далеко. Мрачные и величественные замки, окружённые рвами, окровавленными телами и поверженными знамёнами. И вот теперь этот Лондон с его сияющими огнями, потоками машин и людьми, спешащими куда-то и никуда одновременно. Впервые разница между прошлым и настоящим ощущалась так остро, так болезненно. Азирафель был прав. Ничто не длится вечно. Всё материальное имеет конец, ведь таков был Её замысел. А вот некоторые мысли и чувства остаются с нами навсегда.