Спасибо

Руки трясутся, как у какого-нибудь наркомана, дыхание казалось почти невозможным, каждый вздох казался настолько трудным испытанием, что легче было бы камень проглотить, глаза же, казалось, сейчас лопнут, и все накопившиеся за годы слезы наконец выйдут наружу, а тело и вовсе вспотело, одежда неприятно липла к нему, и Джекс чувствовал себя отвратительными липкими переваренными макаронами. Он упёрся руками в раковину, стараясь удержаться на дрожащих ногах. Он смотрел на себя в зеркале: неужели теперь это правда он? Омерзительный фиолетовый заяц с улыбкой, строящий из себя задиру из мультфильмов Nickelodeon? Теперь это его реальность? Цифровая, наполненная яркими, ослепляющими красками, которая на самом деле гниёт. Единственное, почему это не сразу видно, это потому, что Кейн отчаянно пытается сохранить атмосферу веселья и радости, заклеив все мерзкие детали яркими пластырями, а запах скрыв за каким-то приторным освежителем для воздуха. Джекс пытается отвести взгляд в сторону, но ничего кроме зеркала, казалось, уже и нет, всё размыто, как краска на холсте. Оно плывёт, смешивается и двигается так медленно и закрученно, что в горле начинает надоедливо щекотать, а живот скручивает так, что ты жалеешь о каждом разе, когда ел. Когда же он пытается отвлечься на что-то другое, закрыв глаза, становится только хуже. Белый шум в ушах превращается в какофонию из звуков. Шум музыки, такой громкий и яркий, должен наверняка приносить радость, но по итогу лишь бьёт по барабанным перепонкам и вызывает раздражение и желание оторвать себе уши, а голос Кейна лишь всё еще сильнее портит. Он такой отвратительный сейчас, надоедливый, словно писк комара, по которому ты пытаешься попасть в темноте, но не можешь, а он всё пищит и пищит… Его же собственное дыхание и биение сердца тоже смешиваются с этой какофонией. Биение сердца становится барабаном, который ударяет у него под ухом снова и снова, а хриплое рваное дыхание превращается в раздражающую муху, напоминающую о его беспомощности. А ещё теперь он сильнее чувствует этот запах, сладкий запах попкорна, доносящийся из зала, который смешивается с запахом туалетной химии, немытой грязи и, кажется, чьей-то цифровой рвоты. Этот запах душил его окончательно, ему даже показалось, что его лицо начинает становится фиолетовым от недостатка кислорода, потом он вспомнил о том, что оно и так фиолетовое, и криво улыбнулся. Джекс с трудом открывает глаза, вновь встречаясь со своим отражением. Жалкое зрелище, если быть откровенным: обычно гладкая шерсть становится растрёпаной и липкой. На глазах стали заметны капилляры, а чёрные зрачки превратились в маленькие закрученые шарики. Они бегают из стороны в сторону в надежде, что кто-то остановит этот ужас. Как же жалко он сейчас выглядел: нет той вечной ухмылки, никогда не сползающей с его лица, и этой ауры парня, который творит всё, что хочет, лишь потому, что ему с этого весело, нет, осталась лишь эта отвратительная оболочка. Оболочка, дрожащая, как побитая собака — такая жалкая и слабая, что её хочется поскорее застрелить, чтобы не мозолила глаза, а труп спрятать подальше, где никто не найдёт. Чтобы она больше никогда не тянулась к чужому теплу, не пыталась заполнить пустоту этого холодного цифрового тела, которое изнутри пожирает чёрная дыра с того самого момента, как Квакуша, друг-лягушка Джекса, рассеялся. Джекс поморщился так, как если бы его заставили съесть лимон, а потом ударили в челюсть… Квакуша. Только одно это имя вызывает столько эмоций, что начинает кружиться голова. Радость, что у него когда-то был такой друг, который всегда был рад натворить какую-то дичь с ним, а потом посмеяться над абсурдностью всего… Ностальгию по былым временам, когда он не был саркастичным кроликом-засранцем, а был тем, кого другие могли бы даже с натяжкой и кривой улыбкой назвать другом… но эти приятные чувства перекрывает одно-единственное — боль. Оттого, что Квакуши больше нет… Он исчез, его личность умерла, Джекс до сих пор помнил тот день, когда решил проверить его, ведь на днях лягушонок казался совсем каким-то нервным, открыл дверь… А Квакушка весь глючит, его тело стало мерцать, превращаться в чёрное нечто с глазами, а взгляд метался из стороны в сторону… А потом остановился на нём, и на лице лягушки появилась улыбка, впервые за тот «день». И в последний раз навсегда. А дальше всё как обычно, все бегают от сошедшего с ума Квакушки, потом его ловят, словно дикое животное, словно он никогда и не был человеком или разумным существом, потом его просто отправляют в этот чёртов подвал, а Джексу оставалось лишь смотреть на это, он хотел кричать, хотел плакать, хотел истерить на Кейна, но рот как будто бы кто-то заклеил, тело парализовало, и оставалось лишь молча стоять, пока душа рвалась на части. Слёзы предательски хлынули из глаз, они медленно текли, обжигая не хуже огня. Он представлял, насколько это больно — рассеиваться? Это как будто бы твои кости ломают и разрывают внутренние органы? Это как кислота, которая прожигает твоё тело насквозь, оставляя лишь некое подобие кровавой массы, или же ты ничего не чувствуешь физически, а вот душевно страдаешь от осознания беспомощности? А это можно было предотвратить, может, он просто хотел поговорить? Эти навязчивые мысли давно стали горьким ядом для него. Поддержка же Рагаты стала сладким ядом. Девушка вела себя так, будто бы они живут в долбаном мультике про дружбу и магию, что одним чёртовым добрым словом или с помощью какой-то магической хрени ему станет легче, что он резко перестанет грустить и делать вид, что они не всего лишь жалкие черви в руках безумной цифровой машины. Даже Королëр понял, какая это глупость, и… — Джекс? — чужой голос был как ведро холодной воды в жару, смывая собой усталость и сладкий по запаху пот. Джекс резко оборачивается и нервно хмыкает, натянуто улыбаясь. Ну конечно, это была Помни, кто бы ещё? Она стояла в дверях, нервно переминаясь с ноги на ногу, то и дело отводила взгляд в сторону. То ли боялась его, то ли испытывала ещё обиду от его слов. — Ты в курсе, что это мужской туалет? Ты извращенка ещё или что-то в этом роде? — Пытается отшутиться он, склонив голову назад. Глаза блеснули привычным лживым садо-мазохистким весельем. — Но у нас же нет ни ваг*н, ни чл*нов, как он может быть мужским или женским? — Недоумевала девушка, задавая логичный (и отцензуреный) вопрос, который в этом месте имел столько же смысла, как логика Кейна, то есть практически нулевой. — Пф, а что тогда? Ты теперь у нас в роли поехавшей маньячки-сталкера? Что, будешь следить за мной, даа? Ну точно гетеро парочка, и те, кто за экраном, сойдут с ума. — Джекс смеётся, вздернув голову и театрально положив себе руки на лицо. Очередная попытка оттолкнуть кормящую любовью руку, чтобы потом не было больно от этой самой еды, когда руки больше не будет. — Джекс, — голос девушки звучит одновременно настойчиво, но тихо и ласково, она мелкими шажками подходит к парню, он отступает назад, поступая как любой другой кролик перед удавом. — Что, будешь втирать мне мысль, что я не один? Что если раскрыться, станет легче на душе? Ты заразилась от Рагаты или она и есть? — Джекс насмешливо наклонился, уперев руки в бока. Ему действительно хотелось бы заботы, но он знал, что забота — это как манго, сладкая и вкусная мякоть, но в семенах есть всегда немного цианида. Семена манго содержат следы цианида. — Джекс, — вновь шепчет Помни. Её брови спускаются к переносице. Она злится? Прекрасно, осталось лишь нанести последний удар, и она, как все, уйдёт, и он останется в одиночестве… В этом холодном и пустом одиночестве, неспособном исчезнуть и уйти от него, а значит, он никогда не будет на самом деле один, и будет лишь чистый кайф. — Ну что тебе? Хочешь услышать то, как я изолью тебе душу о своих страданиях? Или, может, мы снова подеремся? У тебя хорошие удары! Джекс смеётся, но вскоре смех прерывается тяжёлым и частым дыханием, а взгляд становится едва заметно уставшим. — Я шутник в этом месте, понятно? Нет у меня никаких сожалений, боли или… — Он не успевает договорить, как девушка ловит его в тёплые объятия. Это было так неожиданно, так глупо и странно, что волна мурашек пробежала по его коже, а потом он попросту замер… Что делать? После его колких слов все уходили, материли, а то и били его, вполне заслуженно кстати, а тут такое: девушка прижимается крепко, но ненавязчиво. Казалось, что она держит его от того, чтобы он окончательно не упал в пропасть сомнений и печали, которую скрывает за саркастичной улыбкой. — Всё в порядке? — задаёт она вопрос, поднимая взгляд своих больших глаз. Если глаза и есть зеркала души, то у Помни она большая. У него же наверняка выглядит больной и жалкой, потому он молчит, смотря в потолок, но улыбка уже слетела с лица. Тогда Помни выдыхает, её макушка упирается в него, она теряется, словно котёнок, и тихо говорит: — Всё будет хорошо, я тут. Джекс знает, что он должен, нет, обязан оттолкнуть её, чтобы та упала на этот мерзкий, грязный, вонючий плиточный пол, рассмеяться ей в лицо и громогласно заявить о том, что ему не нужна никакая поддержка, что он сам по себе, что он просто развлекается и не более. Но… Ему совсем не хочется, на руках как будто кандалы, он не может их поднять, а она становится опорой для его дрожащих ног. Как он сам до сих пор не упал? Уму непостижимо, он не отвечает на объятия, однако тихо, почти неслышно, шепчет: — Спасибо. — При этом Джекс старался игнорировать то знакомое, приятное тепло, которое может порезать его.