Полярная ночь

      Снежинки за окном переливались бриллиантами под слепящими огнями люстр. Двадцатый век начинался именно с бриллиантового дождя.       Алиса стояла перед зеркалом в подвенечном платье, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Белое кружево, жемчуг, фата — всё это казалось ей саваном.       — Вы прекрасны, ваше сиятельство, — пробормотала горничная, поправляя складки.       Алиса не ответила.       Отец просто продал её. Как старую картину или ненужные книги. А он — купил.       Князь Аркадий Трубецкой — не худший выбор, шепчутся служанки и науськивает на ухо Северина. Золотая оправа для изысканного бриллианта рода Вяземских. Он молод, красив, прекрасно образован и занимает не последнюю должность. И даже нравится её отцу. Алисе плевать, если нравится, пускай гонит Северину в монастырь и живет со своим Трубецким. Жених должен нравиться невесте. Но её не спрашивали.       Венчание проходит как в тумане.       Только режущая глаза белизна платья, горячий воск венчальной свечи, эхом отскакивающий от стен вопрос священника, гудящий под сводами ещё несколько секунд после окончания фразы. Алиса поднимает голову, чтобы впериться взглядом в отца, тот напряженно сжимает в руке набалдашник трости и хмурится. Без вариантов.       — Да, святой отец.       Князь счастлив и красив в новёхоньком парадном мундире, однако в храме он стоит по правую руку тихо, скромно, не привлекая лишнего внимания. Приберегает силы на вечер, думает Алиса. И сияет как начищенный самовар. Словно без этого непонятно, кому отойдут дворец в Ялте и старинные виноградники под Ниццей.       Она мечтает, чтобы этот день поскорее закончился, но не хочет, чтобы ночь наступала.       Гулянка удаётся на славу, страшно представить, сколько денег потратили отец и князь на организацию. Явно не поскупились, раз две сотни лиц с улыбками и подарками пожелали молодой паре всех вообразимых благ. И если хотя бы один человек спросил, отчего невеста так безрадостна — она бы срывала связки, пока не иссякнет поток оскорблений и обличений всей этой свадьбы и ненавистных мужчин вокруг. Но за десять часов с того мига, как они вышли из храма, тут же попав под горсти риса вперемешку со снегом, никто так ничего и не спросил.       Гости с графом во главе с шутками и улюлюканьем отправляют их домой, «трудиться над потомством», а Алиса думает, что откусит князю язык, если потянется поцеловать её в экипаже.       Едут молча, и пока она безучастно глядит в окно, сжавшаяся и готовая бить при любом намёке на домогательство, то Аркадий лишь расстёгивает ворот мундира да запрокидывает голову назад, прикрывая глаза.       Молчат они и по приезде в имение Трубецких, князь только подаёт руку при выходе из кареты да вдруг подхватывает Алису, перенося через порог на руках. Впрочем, отпускает он её сразу же, как ступает в вестибюль, успевая до того, как Вяземская понимает, что именно он только что сделал.       — Я провожу княгиню до её покоев, — отмахивается он от служанок, не давая увести Алису и спрятать от себя, и предлагает локоть в качестве опоры. А она слишком гордая и идёт сама, хотя пальцы вцепляются в перила до побелевших костяшек.       — Сегодня вы сделали меня самым счастливым человеком, Алиса. Я не могу найти даже приблизительных слов, чтобы передать мои чувства… Ваша спальня, — он толкает светлую дверь и та легко идёт внутрь, открывая уютный будуар. — Я осмелился подобрать…       — Вчера.       — Простите?       — Это было вчера, — устало поднимает на него глаза Алиса. И не разрывая зрительного контакта спиной шагает в комнату.       И отрезает его от себя легким хлопком закрывающейся двери.       Часы в столовой гулко отсчитывают двенадцатый удар. Князь ещё миг улыбается двери из карельской берёзы и желает спокойной ночи перед тем, как удалиться. Той же двери, вероятно, потому что Алиса сползает по стене вниз, сдирая и отбрасывая фату куда подальше. Она порвёт это платье, как только найдёт ножницы или подходящее лезвие. Пальцы судорожно сжимают маленький ключ, выдернутый из скважины.       Эту ночь он не получит.       Она не смыкает глаз, карауля у двери в обрывках платья, готовая кричать, готовая сбегать через балкон, готовая обороняться, но он так и не приходит. Только служанки робко стучатся где-то под утро, прося позволить помочь переодеться и умыться перед сном. Алиса не хочет, но позволяет.       Завтрак она пропускает, но как только просыпается, ей приносят тосты с джемом и яичницу.       — Обед будет подан в два часа, я провожу вас в столовую, — откланивается прислуга в накрахмаленном переднике и чепце, прежде чем покинуть спальню.       Алиса идти не хочет, но выбора ей никто не оставляет.       За обедом князь нарочито вежлив, стоит ей войти, как Аркадий отвлекается от газеты и не прикасается более в течении всего процесса. Говорит обо всём. О погоде, что не задалась с самого утра. О телеграмме, переданной от его дяди, что не смог вырваться с Балкан и достойно поздравить племянника с женитьбой. О том, что Алиса сегодня очень красивая, даже с этой бледностью, и он надеется, что она хорошо спала. О экскурсии, что можно провести по имению после обеда. Алиса не поднимает взгляда на ту сторону стола и думает о том, что сегодня он точно придёт.       Аркадий радостно рассказывает о предках, чьи портреты занимают целую галерею до зимнего сада, с гордостью представляет коллекцию турецких ятаганов на стене своего кабинета и сообщает, что вся библиотека в её распоряжении, а если какие-то книги необходимо заказать, то она смело может обращаться напрямую к нему или камердинеру в любое время. Алиса хочет поискать на полках труды по органической химии, но безразлично прогуливается мимо стеллажей ещё пять минут после ухода князя.       Сколько нужно унести наверх, чтобы забаррикадировать дверь?       Алиса лежит в тонкой ночной рубашке в чужой спальне чужого дома и прислушивается к каждому шороху. Ей кажется, что сердце бьётся непозволительно громко, сотрясая стены, и слышно её, наверное, в каждом углу особняка. Она отсчитывает минуты по прочитанным строчкам, но этой ночью не приходит ничего, кроме разползающихся перед глазами букв.       Утром князь ласково упрекает её в беспощадной любви к чтению, но больше ничего не говорит. Алиса чувствует себя совершенно разбитой и уходит в комнату, незаметно для себя засыпая и просыпаясь только в десятом часу.       Так проходит январь.       В начале февраля за завтраком Трубецкому на глаза попадается объявление о наборе на высшие женские курсы, он зачитывает заметку вслух, и по загоревшимся глазам жены понимает — оно. Следующим вечером она подходит к нему непривычно смиренно и просит разрешения посещать курсы по химии. Он обещает вместе с ней отправиться на вступительные экзамены, а сразу после зовет камердинера в кабинет и требует оформить подписку на все научные химические журналы, какие выпускают в России, и заказать каталог для университета.       Алиса не знает, почему князь дни напролёт пропадает во флигеле, да ей и неинтересно, зачем он задерживается там до поздней ночи, главное, что за полночь он возвращается к себе — она различает тяжелые уставшие шаги на лестнице, но направляются они в сторону кабинета.       А в конце марта, на её день рождения, он просит довериться ему за завтраком и закрыть глаза плотной черной повязкой. Пока её ведут по коридорам, Алиса задыхается от громом поразившей мысли — значит, вот так, сегодня?       — Надеюсь, подарок придётся вам по душе, любовь моя.       Платок исчезает и перед глазами появляется не постель, а прекрасно оборудованная лаборатория для химических исследований. Алиса втягивает воздух рвано, не чувствуя языка и ни одной подходящей мысли.       — Это… для меня? — зачем-то уточняет она, словно боясь, что всё окажется скверной шуткой в предверии дня дураков.       — Не понравилось? — в голосе князя столько разочарования, что впору корабли топить. — Я сверялся с каталогом для учебных заведений, но, возможно, тут действительно чего-то не хватает. Если желаете, можно дозаказа… ть.       Конец фразы выходит смазанным, нечетким, потому что его супруга — маленькая, вечно серьёзная, неразговорчивая, — бросается ему на шею, вздрагивая от сотрясающих плечи рыданий. И шепчет что-то доброе, нежное, перебивающееся благодарностями и всхлипами. Кажется, обнять её в этот момент — самое правильное действие.       Алиса радуется еще минут пять, но как только шок проходит, прежняя сдержанность заставляет вырваться из чужих рук и поклониться, а после трусливо сбежать к себе. До ужина она не выходит из комнаты, составляя полное восхищения письмо Менделееву, а вечером отправляется осматривать новые владения, перебирая колбы и бережно оглаживая пробирки.       И это действительно помогает.       Лёд между ними становится тоньше, и нехитрыми подношениями вроде новых реагентов или справочников Трубецкой добивается общения — уже не того неохотного, односложного, а более мягкого и непринуждённого. Пускай днём каждый из них занят разными делами: кто — министерством и тренировками, кто — опытами и курсами, по вечерам их теперь можно застать в одной гостиной, и Алиса куда свободнее чувствует себя, читая вслух книгу или вычёсывая кролика, пока в кресле напротив Аркадий подшивает очередное дело или листает газету. Они обмениваются маленькими новостями, говорят о погоде и ругают на чём свет стоит Наташу Ростову, так легкомысленно решившуюся на побег с Курагиным. У них даже заводятся совместные привычки.       Однако отправляясь к себе после таких вечеров она каждый раз напрягает спину, ожидая преследующие шаги или — ещё хуже — приглашения в чужую спальню. Но князь всё также не приходит и не зовёт, словно эта часть жизни попросту не существует. И невозможно даже сказать, благодарна ли она этому или нет.       Наступает лето, и чета Трубецких переезжает в Ниццу, в прекрасный выбеленный дом с летней кухней, открытой верандой и большим садом. Из окна её комнаты видны ровные шеренги виноградников, а князь находит занимательным небольшое винное производство с прохладным погребом, в котором привыкший к морозам Аркадий переносит полуденную жару.       Они проводят дни по раздельности, встречаясь исключительно по вечерам ради прогулок в тишине французских закатов, и даже воздух отдаёт здесь тончайшим шлейфом духов. Они неспешно гуляют вдоль виноградников и разговаривают о какой-то бессмыслице, Аркадий легко подстраивает шаг под спокойную белую кобылку Алисы, не натягивая уздцы и не подгоняя. От цветуще-медового аромата дурманит голову, и она обсуждает с князем виноград, он со свойственной заботой срывает для неё одну гроздь и девушка раскусывает налитую солнцем ягоду, прикрывая от удовольствия глаза.       — Это шираз. Самый ранний, обычно они созревают гораздо позже, в августе, но эта жара доводит не только вас, Аркадий Михайлович. Попробуйте, — она протягивает на ладони пару крупных виноградин.       Аркадий заглядывает ей в глаза преданным щенком и раскусывает ягоду, сочный плод лопается, выступая в уголке капелькой сока, и Алиса одергивает себя в последний момент, уже протягивая руку к его лицу, переводя жест в легкий взмах.       — Божья коровка, — объясняет она свой жест и тихо пришпоривает лошадь, отправляя шагом.       — Признаться, раньше я оценивал виноград лишь в купажах вина. Большая ошибка с моей стороны, — смеется Трубецкой. И добавляет внезапно: — Если бы не вы, так бы и не увидел этого.       — Чего же? — удивляется она.       — Ниццы. Первого винограда. Красоты.       Алиса думает над этими словами до конца прогулки.

***

      Жара.       Проклятая духота не отступает даже по ночам, Алиса задыхается в июльском мареве своей спальни, где кажется, что сам воздух застыл расплавленным сахаром — сладким и невыносимо липким. Она ворочается на смятых простынях, сырая сорочка так и липнет к спине и Алиса с ненавистью выпутывает себя из объятий тонкого одеяла. Но даже стояние у открытого настеж окна не помогает.       Ветерок треплет страницы открытого журнала на столе, и она дерганно поворачивает голову, но расслабляется в тот же миг, когда понимает причину шороха.       Полгода брака.       Он так и не пришёл, даже когда она перестала нервно проверять запертую на ночь дверь. Словно этой комнаты не существовало. Словно с наступлением ночи её не становилось. Неопределённость сводила Алису с ума. Она не привлекала его как женщина? Проблемы в его здоровье? У него уже была любовница? Пожалуй, сильнее всего колол тот факт, что князь никогда не обсуждал этот вопрос. Он не заводил разговора на эту тему, не требовал, не просил, даже не намекал. Просто оставлял её наедине со своими мыслями, превращая каждый день в бесконечное и страшное ожидание. Это вызывало недоумение, досаду и только больший страх.       Адская жара всё никак не давала о себе забыть. Алиса плеснула в таз из кувшина и умылась, лицо её недовольно скривилось — вода была омерзительно тёплой и ни капли не облегчала страданий.       Надоело.       Накинув на плечи тонкий халат — шёлк тут же приятно охладил разгорячённую кожу, Алиса вышла в коридор.       Он полулежал в кресле у камина в гостиной, оставшись ровно в том же наряде, что выбрал для вечерней прогулки. Лёгкие тёмные брюки не скрывали острых коленей, на которых сейчас расположилась книга, несколько пуговиц белой рубашки оказались расстёгнуты. Казалось, князь стремился вникнуть в смысл прочитанного, но содержание всё время ускользало, заставляя перечитывать одни и те же строки. Он вздрогнул, когда заметил её трепещущую от сквозняка сорочку в темноте дверного проёма.       — Алиса?       Она молча сделала сначала один шаг. Потом ещё. И ещё. А затем решительно рванулась вперёд, в мгновение седлая чужие бёдра и прижимаясь губами к тёплым обветренным губам.       Книга упала на пол, заставив Алису дёрнуться, как от выстрела.       Окаменевший вмиг Аркадий смотрел на неё с испугом и неподдельным удивлением.       — Алиса Ник…       Она не стала дослушивать, попросту вцепившись в воротник рубашки и притянув князя для нового поцелуя.       Никаких больше ожиданий и неопределённостей.

***

      Позже, когда всё было кончено и их взмокшие усталые тела расположились на мягком ворсе ковра у камина, переводя дыхание, Алиса подняла голову. Растянувшийся от кресла до кресла Аркадий курил, поднося сигарету к губам и стряхивая пепел прямиком в камин. Дымок легко подхватывался гуляющим по полу сквозняком и уносился в открытое окно гостиной, оставляя извивающийся змеиным хвостом шлейф.       — Значит, дело не в вашем здоровье, князь. Я просто не нравлюсь вам?       — Не говорите чепухи, думаю, реакция моего тела более чем красноречиво показала, как сильно вы мне небезразличны.       — Тогда потрудитесь объясниться за прошедшие полгода брака, — Алиса привстала на локтях и поправила накинутую на плечи рубашку, подтягивая слишком длинные рукава к предплечьям. Несмотря на содержание, тон её был скорее обречённым, чем требовательным.       — Алиса, — тёплая рука слегка коснулась щеки, это Аркадий перевернулся набок, заглядывая в глаза. Теперь подобное прикосновение не пугало, и Алиса наклонила голову, подставляясь под эту ласку. — Я ведь прекрасно знаю, с какими чувствами ты вступала в этот брак. Тебя предали и продали, ты была обижена, расстроена и обозлена на всех нас, принуждать тебя ещё к чему-то и будить твою ненависть — худшая идея, которая могла бы прийти в голову. Никогда я не хотел стать тираном, угнетателем или насильником для своей жены. Я искал твоей дружбы и расположения, но и не думал переходить черты, хотя бы до того момента, пока мы не сблизимся настолько, чтобы доверять друг другу свои переживания и настоящие эмоции.       — Но ведь я могла бы так никогда и не прийти. Что бы ты делал тогда?       — Даже если так, я бы остался твоим мужем: вежливым, щедрым и не мельтешащим перед глазами лишний раз. Покупал бы тебе книги по химии и не мешал жить, — он слабо рассмеялся, но слишком глубоко затянулся и закашлялся.       Навалившаяся на него Алиса приятной тяжестью расположилась на груди, спокойно изучая лицо мужа и пальцем ероша щёточку усов.       — Не сказала бы, что богатство стояло в списке моих требований к мужу первым пунктом. Но всё-таки от человека военной профессии я ожидала больше… смелости, князь, — тут она тихо рассмеялась, заметив, как недоумённо сошлись брови на его переносице, и потерлась кончиком носа о чужую щёку. — Спасибо, трусишка. Для меня это было важно.