Спокойной ночи, Аластор

День проклятого истребления, который разделил жизнь отеля Хазбин на "до" и "после", подходил к концу. Уничтоженный отель, но заново отстроенный общими усилиями, расцвёл на глазах. Ниффти была расстроена, что здание было чисто. Ей нечего было убирать и некого, из насекомых разумеется, заколоть иголкой. Услышав плач Ниффти, втайне от всех, Энджел Даст и Хаск собрались вместе с Черри Бомб, и втроём они тайно протащили огромный ящик тараканов. Чёрные, маленькие, с красными, яркими глазами букашки вывалились из ящика и разбежались по всему чистому и новому отелю. Ниффти, увидев тех, кого можно помучать, была на седьмом небе от счастья, скача с иголкой по каждой комнате. Энджел, Хаск и Черри тайно порадовались, дав друг другу пятюни, и смеялись, видя как Люцифер со своей дочерью убегают от, по их мнению, опасных и злых тараканов. Вэгги пыталась успокоить этих двоих, а Аластор подозрительно тихо наблюдал за этой уморительной картиной. Черри Бомб решила остаться в отеле, и для Чарли это было лучшим, что она услышала за день, прыгая вокруг неё и забыв про тараканов. Люцифер конечно тоже решил остаться, и Чарли... уже прыгала возле них двоих, пока те неловко стояли в замешательстве. Услышав, что Люцифер остаётся в отеле, наверняка навсегда, Аластор на мгновение застыл, устремив взгляд в пустоту, но сразу отмер, заметив на себе другие взгляды. Ему не нравилась эта идея. Не нравился клоунский Люцифер. Клоун... Все были счастливы... почти. Ужасы дня были не забыты, но приняты, как неотъемлемая часть прошлого.

***

Все собирались ко сну. К всеобщему удивлению, Аластор тоже, хотя его ни разу в ночнушке-то не видели. Демон стоял возле зеркала в своём номере, скинув маску напыщенного образа, что он имел право снять только наедине с собой и своей тенью, что молча наблюдала. Но он не перестал улыбаться даже сейчас, натягивая оскал через силу, но в его глазах, что отражались в зеркалах, была только боль. Тупая, сковывающая всё тело. Словно его положили под гильотину, которая разрубила пополам его грудь, а не отсекла голову, дав счастливый финал. Он стоял там, облокотившись на столешницу перед зеркалами, в одних лишь ночнушчатых штанах. Боль была такой, что ноги сами по себе подкашивались. Он дрожал, прижав подвижные уши к голове. Прерывисто дышал животом, ведь его разорванная грудь не позволяла этого сделать. Шипение разнеслось из сжатых зубов. Вся боль, которую он сдерживал при других — вся она всплыла. Он смотрел на своё тело в отражении. Серое как у трупа и холодное. На теле, испещрённом шрамами, появился новый, прорезающий почти всю грудь. Благо не кровоточил, и был зашит собственными зелёными нитями. Он осторожно коснулся тонкой кровяной коры, словно пытаясь понять, кажется ему или нет. Ебучий Адам... Было хорошо, что Адам умер? Ничего подобного. Ненависть, что Аластор питал к первому человеку на земле была в разы больше, чем к самому владыке Ада. Адам оставил не просто рану, шрам на всю оставшуюся жизнь, который так и кричит: «Ха-ха! Смотрите! Всемогущего Радио-демона можно ранить!» Было отвратительно, что он оставил упоминание об этом. Оставил так, что стал посмертным ненавистным врагом, которого уже не получится лично победить. Аластор чувствовал себя охотником, которого жертва ранила, когда тот отвлёкся. Охотник хотел дать сдачи и поставить добычу на место, но её убил другой охотник, оставив Аластора без попытки отмщения. Он сделал затяжку, выпуская в пыльный воздух, давно пропахший гнилой олениной, сигаретный дым. Стряхнул в пепельницу пепел. Стало легче дышать. Весь номер перестроили, добавили даже несколько комнат. Но Аластор вернул прежнюю, комфортную для себя атмосферу, и все убежали, не выдержав запаха. В голове как раз всплыла эта сцена, где в его номере присутствовали все. В сознании разнёсся голос, как посторонний шум, неполадка, от которой хотелось избавиться. Голос, полный издёвки и нескрываемой гордости. — Бэмби, так ты свою маму не потерял, а... съел? Улыбка заметно дрогнула в отражении пыльных зеркал. Аластор сжал вторую руку в кулак, пока алые, острые пальцы не оставили кровавые порезы на ладонях, что не заглушали боли от чужих слов. "Гениальная" шутка Люцифера била сильнее, чем удар Адама. Он помнил, как Люцифер закинул голову назад, смеясь так сильно, что схватился за живот, почти вытирая накатившие от смеха слёзы. ... Наступила напряжённая тишина, в которой был слышен лишь прерывистый, задыхающийся смех. . . . Все, все смотрели на высокого мужчину в алом костюме. . . . Люцифер ожидал гневной реакции, чтобы посмеяться ещё больше. . . . Энджел, Ниффти, Черри, Вэгги и даже Хаск смотрели то на смеющегося Люцифера, то на спокойного Аластора, понимая, что кому-то точно будет худо. Но вот кому? Никто не знал. . . . Но демон стоял неподвижно, а улыбка стала шире, что сдерживала почти прорываемую ненависть к этой фигуре. Он смотрел сверху вниз на смеющегося падшего ангела, что окончательно пал не только в глазах Рая. ... Цирковой шут. Чарли среагировала сразу, в ужасе пряча за собой смеющегося отца. Было видно, как ей стыдно, как совестно, как она в ужасе, дрожа, почти плача от сожаления смотрит на Аластора, который словно не замечал её, смотря насквозь, прямо на Люцифера, которого она пыталась скрыть. Конечно, после такой шутки Чарли тысячу раз извинилась перед Радио-демоном, выталкивая силой показушно громко смеющегося Люцифера из номера, который кричал, что запишет эту шутку в анналы истории Ада. Аластор лишь сопроводил владыку Ада взглядом, в котором скрывались ненависть и неприязнь к этому маленькому, противному гремлину, что посмел посягать на святое, святость которого никогда не знал сам. Глухой, твёрдый удар по столешнице разнёсся по тишине комнаты. Хотелось набить лицо уроду, который в жизни не знал, что такое родная мама. Кулак разжался, схватив стопку с виски. Не выдыхая, выпил залпом, закинув голову назад. Напиток обжигал, спускаясь по горлу, оставляя горечь, засевшую на языке невысказанными словами. Стопка глухо упала на деревянную поверхность, на время вытеснив боль из тела. Но полного покоя этого не дало. Хотелось кричать, чтобы все услышали и поняли, что великий и страшный Радио-демон, убийца и мучитель тысячи душ, на самом деле слабак. Что ему больно, и что его на самом деле можно ранить. Но он не мог. Всё, что он строил десятилетиями, разрушилось бы в один момент из-за минутной слабости. Хотелось набить лицо Люциферу и Адаму. Люциферу за посягательство, а Адаму отомстить. Но в обоих случаях невозможно и то, и то. Люцифер — отец Чарли и владыка Ада, а значит, сильнее. А Адам... Адам мёртв. Он вновь смотрел на себя в зеркало, в глаза самому себе, где вместе с болью была решимость. Собирался сделать то, чего сам от себя не ожидал. Пойти поспать. Дать измождённому телу хоть пару часов сна, наверняка проснувшись посреди ночи от собственного, болезненного крика, что не разнесётся по отелю, ведь он вовремя себя заткнёт. Затушив сигарету и ткнув её в пепельницу, он схватил с вешалки словно пыльную ночную рубашку, полностью скрывшую его шрамистое туловище. Его ноги словно сами повели к спальне. Он открыл дверь, отрезав себя от остального номера, и встал, прислушиваясь. Тишина. Комнату озарял зелёный свет ночника. Он подошёл к собственному ложу, и смотрел на него как на что-то чужеродное. Оно было обычным. Демон скинул одеяло вниз кровати, дальше от себя. Поднялась пыль, но она была лишь тихим соседом, что никогда не осудит за минутную слабость. Аластор неохотно, через силу лёг на кровать в позе верного солдата. Рука потянулась к выключателю ночника. Щелчок разнёсся по темноте, и это было единственным громким звуком. Руки вновь легли по бокам. Красные глаза устремились в кромешную тьму перед собой. Было слышно лишь собственное прерывистое от боли дыхание и равномерный стук сердца, словно оно, с каждым сильным ударом, готово было выпрыгнуть через ту самую рану, пересекающую грудь поперёк. Прохладно. Но он не хотел оказываться под одеялом, чтобы не увлекаться сном. Он пытался успокоиться, совсем забыв как это делается. Веки сами по себе были распахнуты настежь, острозубая улыбка не сползала с его лица. Наконец под тяжестью век глаза закрылись, но улыбка лишь скрыла зубы. Спать... Он ненавидел спать. Было неизвестно, что разум покажет ему. Какую киноплёнку прошлого оттерет от пыли и вставит в проигрыватель, заставляя смотреть не смыкая глаз. Наконец он уснул, но сон был тревожным. Аластор еле заметно дрожал, прерывисто дыша. Ему снилось то, что было давно забыто...

***

Ночью этого же дня Чарли ворочалась на кровати, лёжа рядом со спокойно спящей Вэгги, которая не подозревала о мучениях своей девушки. Принцесса чувствовала, что что-то словно не так, но не могла понять, что именно. Все, все вели себя как обычно, но теперь сплотившись как настоящая семья. Ну, почти все. Её родной отец и бизнес-партнёр весь вечер пускали друг на друга молнии из глаз. Люцифер наотрез отказался делиться блинами с Радио-демоном, демонстративно поглощая их в одиночку и делясь с другими. Чарли, чувствуя себя неловко, втайне взяла пару блинов и принесла их Аластору. На её нежный жест он мягко отказался, в своей манере сказав, что «люциферовские подачки» ему не нужны, но похвалил Чарли за её попытку построить мост между ним и «любителем уток». Люцифер заметил, как его дочь грустно опустила голову, сжимая в руках тарелку с остывающими блинами. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Чарли, поняв, что лучше ему не знать, заново улыбнулась. Её улыбка была так искренна, что Люцифер забыл обо всём на свете, не став спрашивать о минутной грусти. Но никто не сомневался. Всем было больно от потерь, но это сделало их сильнее. Она держалась за голову, словно та вот-вот взорвётся. Она думала о каждом, но особенно навязчиво в её сознании всплывал Аластор, который вёл себя абсолютно как обычно. Было совестно и стыдно за себя, словно ту жестокую шутку сказала она, а не папаша. Она предполагала, что Аластора это сильно задело, пусть он и не показал ничего. Но... почему он вернулся только тогда, когда новый отель был уже отстроен? Где он был? Чарли понимала, что он точно бы пришёл на такое важное событие, ведь его проект не должен так рано рухнуть, а он... не явился. Это же не из-за неприязни к её отцу? О нет, её расстраивает, когда они ссорятся как кошка с собакой. Он же... он не мог "отлынивать" от работы. Это не в его стиле. Что-то точно произошло там, когда он дрался с Адамом. Но вот что!? Сам ничего не говорит. Ничего. Никогда не признается, как ему на самом деле. Чарли сжалась в клубок под одеялом, пытаясь спрятаться от своих же навязчивых мыслей, но не могла перестать думать об этом. Она переживала за всех, она не могла успокоиться, пока не узнает, что и как на самом деле. Вэгги недовольно заерзала, почувствовав прохладу. Чарли отобрала у неё всё одеяло. Девушка проснулась и, протерев глаз, включила ночник, смотря на свёрнутый в клубок ком одеяла по соседству. Её голос звучал сонно, но мягко. Она не сердилась на Чарли, но не понимала ничего с полусони. — Чарли... что случилось? Клубок из одеяла задрожал в немых всхлипах. Вэгги сразу проснулась от такого, подскочив ближе к любимой и разворачивая к себе получившийся клубок. В белом, приятном свете ночника Вэгги увидела грустное до боли лицо, глаза которого блестели из-за пелены слёз. Кукольное лицо было искажено в несуществующем рыдании, а белобрысые волосы взъерошены под руками. Падший ангел протянул руки к фарфоровому лицу, мягко улыбаясь. — Что случилось, милая? Что тебя тревожит? Чарли сфокусировала взгляд на сером, живом лице. Она чувствовала тёплые руки на щеках, слышала успокаивающий голос, и это вернуло её в реальность из захвата этих мыслей. Голос Вэгги вновь коснулся её ушей, словно шёлк. — Мой любимый комочек счастья, я... я же переживаю. Чарли переместила свои руки с головы, положив их на руки своей девушки. Она устало закрыла глаза, шепча. — Он... я не понимаю... он ведёт себя так, словно ничего не произошло, — она сильно, но нежно сжала серые руки, — но я... я чувствую, что... что-то не так. Что с ним на самом деле было? Там, когда он дрался с Адамом? Вэгги удивлённо смотрела на Чарли. Она сразу поняла, о ком та. Она сама не думала об этом, ведь Аластор правда вёл себя как обычно, и это было... нормально. Нормально для неё и остальных, но для Чарли — нет. Вэгги положила голову на подушку, приблизив своё лицо к грустному фарфоровому. Чарли открыла глаза. Вэгги гладила её по щеке, говоря успокаивающим голосом. — Милая... ты же знаешь, он сильный демон. Думаешь, он бы позволил себя ранить? Я вот так не думаю. Он у нас сильный. Чарли грустно кивнула. — Но... он же не оставил на Адаме ни царапины. — Да, физически не оставил. — Она задумалась. Через мгновение она вдохновенно вскинула рукой, — Но вот морально он мог растоптать его своими каламбурами. Лично мне от них повеситься хочется, чтобы лишь не слушать. Чарли усмехнулась. Она любила каламбуры и шутки Аластора и знала их составляющую. — Аластор да... он мог так. Но всё равно странно... — грусть вновь вернулась в её голос, — Почему не пришёл строить с нами отель? Чем он был занят? — Я... я не думала об этом. Может, он, э... — она задумалась, словно пытаясь найти оправдание. У неё было желание успокоить Чарли, — пошёл к портному, потому что Адам мог порвать его любимый пиджак, и ему... стыдно было выйти к нам в истерзанном костюме. Ну ты же его знаешь, он любит свой стиль, и он слишком горд, чтобы позволить ходить с истерзанным кем-то чужим собственным костюмом. Чарли счастливо, но слабо улыбнулась. — Звучит... хорошо. Правдоподобно. Правда... Она медленно высвободилась из тёплых рук и комка из одеяла, что олицетворял комок собственных мыслей. Вэгги приподнялась, удивлённо смотря на любимую. Чарли сразу начала её успокаивать, улыбаясь самой невинной и нежной улыбкой. Её голос был полон решимости. — Я всё равно пойду к нему, спросить как дела. Хорошо? Я быстро. Он сегодня решил... поспать. Но мне кажется, что... у него не получится. Или я хотя бы буду знать, что он спокойно спит, а не снова бродит по отелю словно призрак. Бр-р... Вэгги выдохнула, кивнув, но она мягко перехватила её руки. Чарли смотрела в её глаз — он был один, но полон любви и беспокойства за целых два. — Хорошо, только будь осторожна, ладно? — улыбка исчезла с её лица. Она переживала, и Чарли это понимала, — я не хочу... ну знаешь... Чарли подалась вперёд, столкнувшись своими губами её, мягко прерывая её речь, забирая себе всё беспокойство и оставляя надежду. Вэгги ответила на поцелуй, почувствовав расслабление. Отстранившись, Чарли нежно улыбалась. — Конечно. Ни Вэгги, ни Чарли не хотели отпускать друг друга, но Чарли пошла к двери, вытянув руки из захвата других, накинув мягкие, удобные тапочки на свои сатирские ступни. Стоя у двери, что вела к выходу из спальни, она развернулась, смотря на Вэгги, решительно кивнув и махая рукой. — Я скоро! Доброе, счастливое и любимое безумие Чарли покинуло номер. Девушка свалилась на кровать, заглушая собственное беспокойство. Она... доверяла Аластору, но относилась к нему с осторожностью. Так же, как и к остальным, кто мог бы причинить вред Чарли. Но она верила своей, иногда безрассудной возлюбленной, поэтому была спокойна. Глаз под тяжестью век закрылся и Вэгги расслабленно и спокойно засопела, освещаемая светом ночника.

***

Чарли тихо вошла в номер Аластора. Тишина и полумрак. Лишь костёр в прихожей озарял комнату своим зелёным огнём. Кресла, стоящие возле него, отбрасывали извивающиеся, почти живые тени. Чарли рефлекторно сморщилась от запаха гнили, которой тлела любимая оленина Аластора. Слышалось жжужание мух и склизкое ползанье личинок по плоти. Она не осуждала его, но свыкнуться не могла даже спустя полгода знакомства. Черепа разных животных встретили её, молча сопровождая пустотелыми глазницами. Демоница даже думать о них не хотела — ей было страшно, но она уверенно шла вглубь. Спину покрыло мурашками, но она отгоняла от себя все выдуманные разумом образы, что был открыт к фантазии. Она прислонилась к двери спальни. ... За ней была лишь тишина. Тишина за дверью показалась Чарли напряжённой, тяжёлой и полной невысказанных слов. Дверь поддалась под её касанием, словно сама приглашая в скромную обитель. Бесшумное открытие двери. ... Спальная комната встретила её кромешной темнотой. Тишина, что ей казалась напряжённой и тяжёлой, сейчас была просто тишиной. Но она прислушалась. И сквозь эту тишину и кромешный мрак было слышно... сопение. Принцессе оно показалось не спокойным, а... тревожным. Также бесшумно закрыв дверь, она стояла возле неё, словно это было единственное безопасное место. Её глаза через время привыкли к темноте, и она увидела Аластора, спящего в ночнушке на своём ложе в напряжённой позе. Он улыбался даже сквозь сон, но его улыбка не скалилась. Просто губы были растянуты. Он выглядел... спокойно, но что-то в его теле было не так. Оно незаметно дрожало. Но она успокоилась, ведь тот просто... спал. И ничего страшного с ним не происходит. Но она чувствовала, что радуга, которая, как она уверена, в каждом грешнике найдётся, внутри него сегодня мрачнее, чем обычно. Чарли с сочувствием и почти материнской любовью улыбнулась. Улыбка, полная невысказанных нежных слов, озарила её белое, фарфоровое, мягкое лицо. Аластор спал, впервые за долгое время. Это было хорошо, но также одновременно странно. Чарли подозревала, что он не любил спать, ведь каждую ночь сидел в коридорах отеля, следя, словно камера видеонаблюдения. Сейчас она видела Аластора не как страшного, нагоняющего ужас на грешников Радио-демона, а как измученную душу, что наконец нашла покой во сне, пусть и тревожный. Наверное, шутка Люцифера всё-таки его сильно задела. Она бесшумно выдохнула. Мысли кружились теперь спокойно. Не блестящей бурей, а мерным ветерком, кружащим разноцветные блёстки. Сердце сжалось от жалости и сочувствия, видя Аластора таким... усталым, что ли. Он точно пережил сегодня то, что не раскрыл. «Бедный ребёнок...» — проскользнуло в её голове, и стало неловко от такой мысли, но не могла ничего поделать. В каждом грешнике она видела собственного ребёнка, который пошёл не по тому пути и оказался здесь. Чарли так же бесшумно подошла к ложе. Медленно, её руки потянулись к одеялу, что скомканно лежало в ногах у демона. Её движения были полны заботы и аккуратности. Она накрыла холодное, серое тело, облачённое в ночнушку, прохладным одеялом. Сквозь сон Аластор заметно вздрогнул от чего-то для него непонятного, но не проснулся. Она искренне хотела, чтобы ему было тепло, пусть, наверное, тот сам этого не хотел. Накрыв высокое, худое тело одеялом, она постояла возле ложа буквально минуту, нежно смотря на уставшего, спящего мужчину, убеждаясь, что с ним всё в порядке. Правда... спит... тревожно. ... Чарли развернулась, отправившись к выходу. Стоя возле двери, она собиралась её открыть и покинуть, но вдруг комнату резко озарил зелёный свет вместе с щелчком, и разнёсся дразнящий, довольный голос, но без эффекта с радио. — Нарушаете личное пространство, принцесса? Демонесса подпрыгнула, вскрикнув от неожиданности, а потом медленно начала поворачиваться, неловко улыбаясь. Поймали с поличным. Зелёный свет ночника, что стоял на прикроватной тумбочке, умеренно озарил её испуганную, стоящую неловко, физиономию. Волосы её были не убраны и растормошены. Чарли виновато смотрела на проснувшегося мужчину, что вновь улыбался, показывая нечищеные зубы. Аластору было уморительно, что он поймал с поличным саму принцессу Ада. Чарли, забыв о том, что её поймали, приняла важный вид. Она деловито подправила края своей красной ночнушки, вздёрнула палец вверх и закрыла глаза. Её голос звучал твёрдо, но это было больше похоже на то, как котёнка заставили быть серьёзным. — Во-первых, я владелец этого отеля, это мой отель, и я могу ходить куда захочу. Она серьёзно взглянула на демона, который подпёр голову рукой. Он моргнул словно лягушка, чуть шире улыбаясь. Эти слова ему страх не внушили. Её более серьёзный голос прорезал воздух, состоящий из пыли и запаха гнили. — Во-вторых, ты тоже нарушал моё личное пространство. Ей вновь стало неловко, только уже под до безумия довольным взглядом. Она нервно усмехнулась, убирая руку. — Поэтому теперь мы... квиты. Аластор кивнул, довольно хмыкнув. Конечно... квиты. — Как скажешь, душенька. Её взгляд вновь стал обеспокоенным. Она говорила тихо, неуверенно. Её голос дрогнул. — И в-третьих... ты... ты в... — она нервно подправила волосы, — я хотела узнать, ты... как... я... Она собиралась с мыслями, не зная что сказать. Ей послышалось, как мужчина захрапел в ответ на её слова. Наконец она спросила. Тихо, обеспокоенно, но чётко. — Ты в порядке? Неловкая тишина, что для Чарли была неловкой, а Аластору было лишь забавно. Сострадание. Как наивно. Мужчина показно посмеялся. Дикторский голос быстрым темпом выбегал из острых зубов. Каждое слово бежало за другим как на бегущей строке. — О дорогая, всё отлично как и всегда! Я живее всех живых и невредимее вредимых. Это Адаму не повезло. — Он театрально махнул рукой, усмехнувшись, — Как жаль, что я пропустил его падение. Представляю — это было весело! Ниффти постаралась на все сто! Я уже вижу эти заголовки в газетах: «Уборщица убила самопровозглашенного Членомастера!» Чарли зажмурилась от упоминания сегодняшнего дня — смерти Адама, Пентиуса и Даззла. Но больше её расстраивало садистское отношение своего бизнес-партнёра, что видел лишь веселье в чужих страданиях. Она осторожно приблизилась, медленно и аккуратно сев на край ложа. Длинные волосы упали на холодное одеяло, озаряемые в зелёном свете. Аластор не спускал с неё глаз, с интересом наблюдая за демонессой. Она опустила взгляд в пол, отвернувшись от демона, сомкнув руки на коленях. Улыбка исчезла с её лица. — Просто... мне не по себе. Ты говоришь, что с тобой... всё нормально, и ведёшь себя как обычно. Мужчина ругал себя в собственных мыслях. Пошире улыбку, ублюдок. Её светлой головушке незачем знать. Улыбка стала шире. Увереннее. Он заглушал всю боль, что терзала его. Образ был идеален. Девушка повернула к нему голову, сразу встретившись взглядом с мужчиной. Искренний шёпот сорвался с её чёрных губ. — Ал, я доверяю тебе. Правда. Но... скажи, если что-то не так. Скажи. Не молчи. Её проницательность... начинает раздражать. Улыбка демона стала увереннее, чем была до этого. Дикторский голос вновь окутал спальню. Он мягко похлопал её по плечу, успокаивая. — Моя дорогая, ты слишком много заботишься о других. Подумай о себе и о своём... — Он запнулся, подбирая слово, — отце, который сейчас наверняка не в лучшем состоянии из-за своей депрессии, хоть и ведёт себя так, будто с ним всё идеально, отрываясь на других... Глаза Чарли расширились, она приподняла брови в удивлении. — Мой... папа? Чарли схватила холодную руку Аластора, которая мирно лежала на её плече. Белые, мягкие ручки окутали непривычным теплом. Сжав её, затрясла, со слезинками в глазах смотря на грешника, который, казалось, её вовсе не замечал. — Ал, прости его за выходки. Он просто... ох, как мне за него стыдно, Ал, ты бы знал... он сам тогда не понимал, что говорил. Честно! Я... Она продолжала вновь извиняться, как это делала вечером, но Аластор её не слышал. Извращённая радость нахлынула с головой, но лицо его ничего не показало. Да. Да! Получилось перевести тему. Отлично. Так держать. Он медленно вынул руку из её хватки. Нет, ему не было противно от её прикосновений — это было для образа. Две ручки послушно поддались, и Чарли замолчала, удивлённо смотря на задумчивого мужчину. Он прикрыл красные глаза, приложив руку к подбородку. — Ничего, Чарли, я понимаю, — он театрально приложил руку к груди, на которой горела зашитая им самим рана, но сейчас он заглушал боль образом. — Не каждому дано свыкнуться с такой влиятельной фигурой, как я! Он вдохновенно махнул рукой и как можно натуральнее зевнул. — А теперь позволь пуститься в объятия Морфея. Не могу дождаться, когда во сне услышу крики умирающих сироток. Вот будет забава! Ха-ха! Чарли стало больно от садистских желаний своего бизнес-партнёра. Но она виновато опустила голову за своё поведение. — Да... хорошо, конечно. Прости за вторжение. Просто... Аластор покачал головой, подняв палец вверх. Его улыбка на сером лице держалась как влитая. — Думай о себе, Чарли. Думай о себе. И улыбайся чаще. Хмурость никого не красит. Доброй ночи, демоническая душенька. Аластор протянул руку к выключателю ночника и выключил его. Щёлканье разнеслось по темноте, что накрыла комнату. Демон обратно лёг на кровать, не став убирать с себя одеяло, чуть подправив его, положив руки по бокам поверх. Он доверял принцессе, поэтому закрыл глаза и рот. Дыхание из тревожного превратилось в самое спокойное. Жёлтые, почти золотые зубы перестали быть видны и вместо них пришла доброжелательная, спокойная улыбка, которая скрывала за собой неистовую боль. Чарли молча и аккуратно встала с ложа. Она смотрела на улыбку Аластора, словно пытаясь разгадать все её тайны, но они были недоступны для раскрытия. В голове вертелись почти недавние слова Аластора, которые он говорил ей лично. Говорил, что улыбка — это инструмент, чтобы внушать врагам страх, ведь никто не знает, что под ней скрывается. Но смотря на улыбку Аластора сейчас, быстро привыкая к мраку, она ей казалась непоказушно искренней. Девушка приблизилась и наклонилась к лицу мужчины, невесомо поцеловав его лоб, что был спрятан под чёлкой. Поцелуй был нежный, приближённый к материнскому. Аластор не видел, но чувствовал, как Чарли улыбалась мягкими губами. Когда она приблизилась, её запах, сладкий, но не приторный, не ударил ему в нос, а мягкой ватой заполнил лёгкие. Аластор не шелохнулся, даже не сморщился от запаха и прикосновения. Он просто лежал на своём ложе, тише воды, ниже травы. Нежный шёпот спустился с её губ, как осенний лист, падающий с дерева на спокойную воду, и прозвучал над вечно улыбающимся лицом. — Спокойной ночи, Аластор. Чарли тихо покинула спальню демона. Её пушистые тапочки бесшумно соприкасались с ковром. Вдалеке послышалась закрывающаяся дверь. Тишина спустилась в комнату. Было слышно лишь собственное тихое дыхание, что вновь стало прерывистым. Аластор перестал чувствовать её присутствие, но в воздухе, помимо гнили и собственной засохшей крови, теперь витал чужой запах. Запах пряностей, словно кто-то только что испёк имбирные печенья и поставил остужаться на стол. Аластор не любил сладкое, но... этому запаху он разрешил остаться. Маска уверенного и убедительного улыбаки была скинута, но он не перестал улыбаться. Он резко распахнул глаза, встретившись взглядом с тёмным, равнодушным потолком. Высокое тело, накрытое пыльным, холодным одеялом, напряглось стальной пружиной. Спина выгнулась в немом крике, а плечи были напряжённо прижаты. Из чуть приоткрытых губ, сквозь острые зубы, сорвалось тихое, больное шипение. Аластор сжал кулаки, впиваясь в одеяло острыми, алыми ногтями, что оставили в красной ткани заметные порезы. Ткань издала рваный звук. Кулаки дрожали от напряжения. Боль, которую он сдерживал при Чарли, вновь нахлынула, отдаваясь в дрожании тела, но... на удивление, она была не так сильна, как раньше. Выгнутая спина бессильно упала на простыни. Грудь поднималась в прерывистых вдохах, но от этого становилось лишь больнее. Аластор начал дышать животом, открыв рот и жадно глотая гнилой воздух с пряным запахом. Запахом, что давал ощущение реальности и жизнь. Реальность, где он жив, и ему... отвратительно больно. ... Лучше бы сдох. Взгляд упал с потолка на грудь, что была накрыта ночнушкой и одеялом, которым до этого заботливо его накрыла принцесса Ада. Её мягкое, белое и хрупкое лицо с красными щеками, как у фарфоровой куколки, всплыло в сознании. Неосознанно он посмотрел в дверь, что выходила из спальни. Смотрел, словно ожидая, что она его раскусила и сейчас стоит за дверью, готовая открыть и подбежать на помощь в любой момент. ... Наивно. ... Он подождал ещё немного. ... Улыбка стала шире. ... Но никто не пришёл. Он резко выдохнул, пытаясь отогнать наивное наваждение. Аластору, всемогущему Радио-демону не нужна ничья помощь. Он отвёл взгляд от двери, смотря в пустоту перед собой, что была так же равнодушна к его страданиям как и потолок, и дверь. Три слова. Таких простых, но таких важных, эхом отзывались в разуме, словно старая, добрая мелодия. Аластор проигрывал их в голове вновь и вновь. Слова, что были сказаны с такой нежностью и заботой, что становилось... неловко. И будило то, что десятилетия было закрыто и забыто. Спокойной ночи, Аластор. ... Улыбка чуть задрожала. Кончики губ контролируемо задёргались. Он закрыл глаза, плотнее сжав веки, и шёпотом, в пустоту комнаты перед собой, повторил вслух, словно пробуя слова на вкус. Голос, не искажённый радиошумами, разнёсся по тишине спальной комнаты. Без капли дразнящего тона, с маленьким огоньком надежды, почти неуверенный и хранящий в себе тень прошлого. Прошлого, что давно забыто. — Спокойной ночи, Аластор... Не "Ал" от всех, не "Радио-демон" как титул, не "Улыбашка" от Энджела, не, чёрт возьми, "Бэмби" от владыки Ада. Просто... Аластор. Резко, казалось, не дыша, застыл. Невесомое прикосновение на лбу чужими, мягкими губами обжигало. Не просто обжигало, а казалось, что лоб вот-вот расплавится. Он не открывал глаза. Перед ним, в темноте закрытых глаз, предстал другой, родной образ, видимый только что во сне, который он только что вспомнил. Образ, что прорезал все шумы и искажённый разум. ... Мама... Он вспомнил её губы. Губы своей мамы, такие нежные, убирающие всю усталость, грусть и дарящие любовь. Вспомнил её мягкий голос, словно бежание ручейка, бьющего в горах и скользящего по камням. И слова, что она говорила любимому сыну перед сном. — Спокойной ночи, Аластор. И Чарли... Чарли воспроизвела этими словами то, что было спрятано глубоко. И её поцелуй был таким же, как у... Дрожащие кулаки разжались. Демон словно оттаял, и его очерствевшее сердце забилось с новой силой. Боль растворилась в этих словах и невесомом поцелуе. Уши прижались к голове. Перевернулся на бок, медленно и неуверенно, с внутренней борьбой, свернувшись калачиком, пытаясь спрятаться под холодным одеялом. Спрятаться от этого красного мира, от своих обязанностей, демонов, грешников, от всего Ада. Аластору вновь хотелось стать маленьким, не только ростом, но и возрастом, и статусом. Хотелось стать обратно мальчиком, который утопает в маминых объятиях, который не подозревает, что попадёт в эту гниющую пучину всех человеческих грехов. Хотелось вновь увидеть голубое небо, пушистые белые облака. Жёлтое, яркое солнце. Зелёную, полную жизни траву. Деревья, чистую воду, родной дом и родную, любимую маму. Аластору мечталось вновь беззаботно бегать по траве, бросать в воду блинчики и спорить, чей камень допрыгнет дальше. Кормить бродячих котов, играть и смеяться с друзьями, такими же отщепенцами, как и он сам. И бежать домой на запах свежеприготовленной лично мамой, любимой джамбалайи. И не знать о существовании загробной жизни, а радоваться здесь и сейчас, вдыхая запах хвойного леса и беззаботного лета. Эти воспоминания были словно глоток свежего воздуха, но этот воздух резал лёгкие своей... неповторимостью. Боль от добрых воспоминаний нахлынула ледяной волной, заставляя его сжаться сильнее, со стыдом пряча лицо в своих коленях, обжигая их своим холодным дыханием, словно он боялся посмотреть в глаза тому мальчику, что верил в хорошее будущее и добро. В Аду всё было не так. Ничто не было так. Он не радовался и не жил, он выживал здесь и сейчас. Единственная радость была в чужом страдании. И сейчас он страдает сам, будто за всех тех, над кем он издевался. Пришло некое озарение, только от него стало вдвойне темнее. Вот, что значит... гореть в Аду, правда? "Гореть" в Аду, там, на земле, всю жизнь имелось в виду не физически, а морально. ... Казалось, это было в прошлой, несуществующей жизни. Словно этого и не было совсем. Он позволил захватить себя этим воспоминаниям, сдавшись под их влиянием. Отдаться этим образам, что уже, казалось, были из жизни мечты. Он не мог точно знать, где она сейчас, но был уверен: с её доброй душой в эту огненную яму было попасть просто невозможно. Ему было невыносимо стыдно перед ней. Если она и попала за райские врата, то наверняка искала своего любимого мальчика, но не нашла его среди ангелов и всё поняла. Возможно, она разочаровалась в единственном сыне, не приняла его. А может, расстроилась, но приняла, надеясь, что когда-нибудь его увидит. Сидя с чашкой чая и наслаждаясь сладостями, она грустно вздыхала, с надеждой глядя в окно на нежных ангелов и пытаясь узнать в них своего сына. Слёзы, сдерживаемые годами, а то и десятилетиями, накрыли пеленой глаза от этих мыслей. Жгучие, больные, словно кислотные, они скапливались на ресницах, разъедая его глаза. Он не мог знать её реакции. Возможно, где-то глубоко он вовсе и не хотел знать. В любом случае ему бы стало стыдно за себя. Стыдно, что у такой замечательной, любящей женщины — такой отвратительный, грязный сын, с руками по локоть в крови. Нет. Больше... ... Улыбка не сползала с его лица, но теперь... она была настоящей, а не частью образа. В ней смешались грусть добрых воспоминаний, стыд за себя и маленькая надежда на лучшее. Эту улыбку он берёг для единственного человека — своей матери. Никто больше не был её достоин. Он по-детски замотал головой, зажмурившись как недовольный ребёнок. Никто... никто кроме неё... Где-то глубоко, в самых закрытых уголках своей захваченной души, он мечтал увидеть её вновь, но знал, что это невозможно для такого, как он. Дыхание успокоилось. Лёжа в собственных объятиях, укрытый равномерно теплеющим одеялом, он представлял, что родная мама лежит рядом и вновь обнимает его маленькое, незначительное тело тёплыми, заботливыми руками. Представлял, как она прячет его от жестокого мира, прижимая маленького, любимого сына к себе, улыбаясь самой нежной улыбкой, что он когда-либо видел и которую никогда самому не получится повторить. И где-то очень глубоко внутри мечтал, чтобы это повторилось. Собственный шёпот звучал в сознании — искренний, неуверенный и полный невысказанной благодарности. Эти слова он никогда бы не произнёс вслух, особенно без контекста. ...Спасибо. Спасибо, Чарли... Спасибо. Чарли, сама принцесса Ада, неосознанно помогла ему больше, чем он мог себе представить. И наверняка больше, чем она могла себе представить, даже не подозревая об этом. Он чувствовал, как разум и тело, долгое время находясь в лживом, напыщенном образе, наконец стали его. Он будто снова стал человеком, уже и забыв, каково это. Тело, скованное цепями боли, расслабилось. Дыхание успокоилось, став равномерным. Аластор, этот страшный демон, наконец уснул самым спокойным сном. Улыбка осталась на его лице, словно вечная привычка, защищая своего хозяина, скрывая под собой эмоции, которые он забыл, как выражать искренне. Но здесь, в темноте комнаты, она была искренней. Под одеялом ему стало тепло как в объятиях. И это было... правильно.

***

Дойдя до комнаты, Чарли вернулась в кровать к любимой, которая уже спала, не дождавшись её возвращения. Девушка выключила ночник и легла, накрыв Вэгги и себя одеялом, прижимаясь к ней ближе, целуя нежно в лоб. Напряжение, что сковывало её тело, спало, мощной волной отхлынув от берега. Она была изумлена такому умиротворению, что наступило так внезапно. Она чувствовала себя так, словно совершила какой-то очень, очень важный поступок, но без понимания смысла этого поступка, хотя ничего сверхъестественного, по меркам Ада она не сделала. Это было не искупление, нет. Это было... просветление чужой, израненной души, что смогла наконец точно найти покой, пусть на время. Ведь на удивление она не чувствовала давящих мыслей, как до этого. Закрыв глаза, она ощутила, что в отеле все спокойно спят. И от этого могла уснуть спокойно сама.