Как выжить, если твой напарник – мелюзга

***

Рассвет окрашивал небо в нежные пастельные тона, когда на балконе высотки, словно изваяние усталости, застыл рыжеволосый юноша с сигаретой в дрожащих пальцах. Он жадно затягивался, вдыхая горький дым и пытаясь хоть немного унять дрожь в руках. Усталость, копившаяся неделями, давила на плечи, словно тонны свинца, а в висках настойчиво пульсировала головная боль, напоминая о бессонных ночах и невыполненных отчётах. Но дело было не только в этом. Ответственность. Вот что его убивало. Город, обычно успокаивающий своим мерным ритмом, сегодня лишь раздражал пëстрым мельтешением – слишком много жизни, слишком много движения, а у него на руках пятилетний кошмар, обретший плоть. Идиллию хрупкого утра бесцеремонно разрушило нечто маленькое и лохматое, облачëнное в нелепую пижамку с утятами. – Чего тебе? – хмурясь, спросил Накахара, наблюдая за ребёнком, цепляющимся за его штанину. Даже в таком виде он ходячая катастрофа. Дазай Осаму, гений интриг и мастер пыток, чьего имени боялись даже самые отъявленные головорезы Мафии, по злой иронии судьбы стал жертвой вражеской способности и превратился в пятилетнего сопляка. Он сохранил обрывки воспоминаний, но его личность то и дело расщеплялась, являя миру то взрослого, хладнокровного стратега, то капризного ребëнка. И кому же, как не Чуе, выпала сомнительная честь нянчиться с этим чудовищем в детском обличье? «Как будто у меня мало проблем в жизни», – промелькнуло у него в голове. В памяти всплыл случай, когда после особенно тяжёлой миссии Дазай молча протянул ему флягу с коньяком, и они, сидя плечом к плечу, провели часы в тишине, пока Чуя не выплеснул всë, что накипело на душе. Тогда он почувствовал… благодарность? А теперь... Осаму скривился, как будто ему скормили что-то горькое. Маленькие ручки потянулись к старшему, словно ища спасения. – Я не собираюсь брать тебя на руки, – сразу отрезал Накахара, выпуская струйку едкого дыма. – Но Чу-уя… – протянул Дазай жалобно, подчëркивая плещущиеся в карих глазах слёзы. – Хочу на ручки! – Перехочешь, сопляк, – огрызнулся старший, отворачиваясь. В глубине души Чуя понимал, что Дазай намеренно давит на жалость, играя на его чувствах, но злиться на ребëнка казалось совсем уж нелепым… или нет? Впервые в жизни он не понимал напарника. Дазай мог с садистским блеском в глазах рассказывать кошмары последнего допроса, в самых мерзких подробностях описывая пытки, намеренно отравляя ему аппетит, а уже через десять минут реветь из-за сломанной игрушки, словно обычный детсадовец. Это сводило с ума. Как будто в одном теле обитали два совершенно разных человека, и один из них – чëртов гений манипуляций. Осаму, наконец, отцепился от его штанины, но не успел Чуя облегченно выдохнуть, как маленькое отребье обиженно шлëпнулось задом на пол и запрокинув голову, заревело, что есть мочи. Накахара поморщился. Этот вой, казалось, проникал в самую душу, вызывая дикое желание заткнуть уши и бежать без оглядки. «Ну вот, только этого и не хватало!», – мысленно простонал Накахара, туша окурок в пепельнице. Он присел на корточки рядом с рыдающим Осаму, пытаясь говорить как можно мягче, хотя внутри всё кипело. – Что случилось? – спросил он, чувствуя себя идиотом. – Ты злой! Ты не любишь меня! – сквозь рыдания прокричал Дазай, размазывая по лицу сопли и слëзы. Чуя закатил глаза. Он и сам себя не любил в данный момент, что уж говорить о маленьком, плачущем ребёнке, действующем на нервы. Накахара взял Осаму за запястье, мягко убирая его от мокрого лица, дабы мальчишка перестал тереть глаза, и наклонился к уху. – Прекрати выть, сейчас ранее утро, все спят, – в его голосе скользнула нотка угрозы, и прежде чем малец успел возразить, мафиози добавил: – Иначе я тебя отшлëпаю, как самую обыкновенную мелюзгу, Дазай, – обращаясь к напарнику, нежели к ребёнку, предупредил Чуя. Дазай тут же замолчал, всхлипывая и удивленно уставившись на него. Взгляд ребëнка тут же изменился. Вместо невинного испуга в карих глазах мелькнул опасный блеск, словно в них отражались не детские игры, а мрачные подземелья Йокогамы. Это не было простым детским послушанием. Сквозь пелену слёз проглядывался взрослый, знакомый Накахаре холодный взгляд, не свойственный пятилетке. Взгляд человека, который всегда на несколько шагов впереди. Тот самый момент, когда перед ним сидел прежний Дазай, в отличие от маленького, прекрасно мыслящий и осознанный. Любой другой бы вздрогнул, но Накахара лишь сильнее сжал хрупкое запястье, до боли, пытаясь понять, кто сейчас перед ним. Кожа под его пальцами казалась нежной и беззащитной, и от этого ему становилось только хуже. Он боялся сломать его, но не мог отпустить, словно держал в руках ускользающую правду. Осаму моргнул и маска рассыпалась. Он снова стал похож на обычного малыша, испуганно смотрящего на строгого взрослого. Маленькие пальчики робко сжали рукав пижамы, а голос, дрожащий от слёз, прошептал: – Не надо шлëпать… Я больше не буду! – с ноткой паники хныкнул мальчик, закрываясь второй рукой. Его движения вновь стали неуклюжими и по-детски угловатыми, а голос, дрожащий от рыданий, звучал совсем иначе, чем хладнокровный баритон, от которого у многих бежали мурашки по коже. Чуя облегчённо выдохнул, отпуская покрасневшее от хватки запястье. Снова этот ребёнок. Он терпеть не мог это состояние «между», когда Дазай то маленький и беспомощный, то вдруг проскальзывает прежний, холодный и расчëтливый. Накахара знал, что Дазай был мастером манипуляций, но видеть его в таком виде… Заставляло его чувствовать себя виноватым, будто он и впрямь издевался над беспомощным мальчишкой. Это выматывало, как будто пытаешься удержать в руках ускользающий песок. Чуя протянул руку и невесомо коснулся его взъерошенных волос. – Ладно, ладно, не буду, – пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. – Только перестань реветь. Пошли лучше позавтракаем. Что ты хочешь? Кашу? Бутерброд? Осаму перестал всхлипывать и посмотрел на него снизу вверх своими огромными карими глазами, в которых ещё блестела влага. Он выглядел таким потерянным и беззащитным, что у Чуи сжалось сердце. – Хочу с тобой, – прошептал он, протягивая ручки. Парень вздохнул. Он знал, что это была ловушка, что Дазай играл с ним, но он не мог отказать этому маленькому существу, которое так нуждалось в тепле и защите. Подняв его на руки, он почувствовал, как маленькое тельце прижалось к нему, и в его душе что-то дрогнуло. Накахара крепче перехватил Осаму, устраивая его удобнее на руках. Ловкие ручки тут же обвили его шею, а лицо уткнулось в изгиб плеча. Мафиози чувствовал тепло детского тела, и это странным образом успокаивало. Пахло молоком и детским шампунем – совсем не тем запахом табака, крови и марлевых бинтов, что обычно исходил от Дазая. Балкон они покинули молча, с удовольствием наслаждаясь тишиной, изредка нарушаемой тихим сопением.