Последняя просьба

меня зовут бён ыйджу. мне двадцать три года. у меня каштановые вьющиеся волосы и большие глаза. я давно работаю здесь. правда, не знаю, как называется моя профессия, но, кажется, я делаю всё правильно. босс часто хвалит меня за успехи – мне нравится работать тут, не потому что у меня всё получается, и я возвращаюсь домой в хорошем настроении, а потому что здесь есть один человек, которого я очень сильно люблю. мы с николасом работаем в каком-то офисе. здесь много технологий, здесь серьёзные люди и не работающая кофемашина. но она мне и так никогда не нравилась. там безвкусное кофе и высокие цены, а у меня в кармане ни гроша. даже телефона нет. пустые карманы, удивительно. возвращаясь к теме о своей любви, я невольно мечтательно подпираю голову рукой, смотря в экран своего ноутбука максимально незаинтересованно. перед глазами мелькают вкладки открытых приложений с отчётами, которые я даже не читаю, а просто сразу отправляю на печать, ещё какие-то яркие картинки, которые заставляют иногда хмуриться и закрывать глаза, но думаю я совсем не о работе. николас ван посещает мои мысли всегда, каждый раз, когда я пытаюсь сосредоточиться на своей безумно сложной работе. я клацаю по клавиатуре и тут же слышу торопливый стук низких каблуков на мужских туфлях. в проёме между стенками, прямо напротив меня, останавливается он: рубашка чуть растёгнута, галстук немного расслаблен. чёрные волосы растрепались то ли от бега, то ли от загруженной работы, а сам николас выглядит так, будто его только что прошибло током, да так хорошо, что он, вероятно, голыми руками смог бы одолеть нашего босса на ринге за повышение. — что-то случилось? — спрашиваю я, не сводя глаз с лица исяна. — не представляешь, я так соскучился! — он снова ведёт себя, как моторчик без кнопки выключения. бросается на меня, заключает в объятия крепко-крепко, но мне кажется, что мы виделись вот буквально полчаса назад за обедом, и он не говорил мне таких слов. что могло измениться за это время? — мы виделись полчаса назад, николас, — с тихим упреком отвечаю я, но объятия разрывать не тороплюсь, наоборот, тяну николаса на себя сильнее, вдруг ощущая, что и правда соскучился, даже слишком сильно. — знаешь, джу, нам нужно кое о чём серьёзно поговорить, понимаешь? — он отстраняется быстро, приглаживая волосы большими ладонями. — пойдём на лестницу, это очень важно. и он уходит, не дождавшись меня. мне приходится оставить компьютер с включёнными вкладками, в душе даже не испугавшись того, что босс может в любую секунду узнать, что я покинул рабочее место без уважительной причины. но я ведь и так заслужил повышение, я не могу из-за одной оплошности его потерять. коридоры кажутся мне знакомыми. отчего-то они напоминают мне школьные, только слишком длинные и трудные. я иду, будто бы бесконечно, а фигуры николаса передо мной уже нет. свернул куда-то? я упрямо иду к выходу на лестничную площадку и толкаю дверь рукой. та со скрипом открывается, впуская меня в холодное помещение. на ступеньках сидит он, я сажусь рядом с ним. николас переплетает наши руки крепко. я улыбаюсь, но в душе что-то гремит, сжимается, скручивается. я ощущаю, как бьётся моё сердце, и как пульс с каждой секундой набирает обороты, будто гоночная машина, разгоняющаяся под двести километров в час. — что важное ты хотел сказать? — я перебиваю своё сердцебиение, задавая вопрос затихшему исяну. — это очень важно, — он улыбается по-детски, искренне. я запомнил эту улыбку. мы знакомы с юношества, познакомились в одном дворе, играли в машинки, потом вместе катались на велосипедах в соседние дворы, бегали с палками, потом вместе засиживались после уроков у него дома, а ближе к одинадцатому классу посещали его дом ещё чаще, но не для уроков, а для друг друга. для поцелуев, для жарких касаний. я никогда не забуду наш первый поцелуй, и это воспоминание стало самым ярким и важным за всю мою жизнь. николас человек, который стоит у меня на первом месте. он сделал для меня столько, сколько не сделала родная мать, и я не могу не быть ему благодарен. — я слушаю, — повторяю я. — так вот, — николас наконец начинает. он вытягивает воздух через сжатые зубы, потом выдыхает и, смотря на ступеньки, ведущие вниз, начинает говорить. — передай юме, что он может забрать мою коллекцию комиксов, если она ему так сильно нравится, я думаю, она мне больше не понадобится. кею передай, что у него всё получится, потому что я всегда в него верил, хоть и мы ссорились вечно из-за всякой ерунды, но это уже неважно сейчас, я хочу, чтобы он меня простил и чтобы он знал, что я не в обиде. маме скажи, самое главное, что я её люблю и что мне жаль, что мы не смогли увидеться с ней. сестре скажи, что если она продолжит общаться с тем парнем, то я его найду и выбью ему зубы, а фуме скажи… — стой, зачем всё это? — я прерываю его послание на полуслове о мурате. удивительно смешно, что он только юме завещает что-то материальное, а не совет, как любит делать. возможно, юма и правда дорогой для него человек. — я знаю, сейчас ты не поймёшь, но потом вот обязательно поймёшь, — николас тараторит быстро, я не успеваю за ним и не понимаю, что он имеет ввиду, но слушаю дальше, потому что он снова собирается с духом, чтобы продолжить говорить. — фуме передай, что ему всё-таки стоит уволиться с той работы и поискать новую, потому что босс у них, честно, хитрый тип! а тебе, ыйджу, я завещаю всё, что у меня есть. мои вещи, абсолютно весь мой гардероб, мой телефон, надеюсь, что он будет у тебя, и никто не прочёт наши с тобой переписки, а ещё я хочу, чтобы ты принёс мне ту коллекционную фигурку, которую ты мне подарил. я знаю, она дорогая, но ты принеси и спрячь, чтобы никто не нашёл. я не смогу без неё. и без тебя не смогу. я хлопаю глазами, не понимая, что происходит. николас говорит о завещании вещей так, будто умирает, а я не верю. но слёзы почему-то уже стекают по моим щекам. я не вижу ничего перед собой, кроме мутного силуэта с родной улыбкой. его голос снижается до шепота, он мямлит что-то совсем неразборчиво, и я тянусь ближе, боясь отпустить его руку, чувствуя, что если отпущу, то он исчезнет, и я ударюсь головой о перила лестницы. — николас... — я зову его отчаянно, но тихо. не могу кричать. могу только плакать, но тихо. навзрыд не получается. эхо не разносит наши голоса, мы будто в месте, где все звуки искажаются. я тянусь ближе, мокрой щекой прислоняясь к мягкой рубашке николаса. он пахнет одеколоном, которым пользуется всегда, а его руки сильные и сжимают мою ладонь. — запомни это всё, ыйджу, — шепчет он мне на ухо, и я кусаю губы ощущая привкус крови на кончике языка. — это всё, о чём я могу попросить. хотя нет, моя последняя просьба: будь счастлив. даже если тяжело. я просыпаюсь в собственной кровати от безумного гула и стука в груди. моё тело дрожит, будто в лихорадке. и меня по-прежнему зовут бён ыйджу, и мне всё также двадцать три года. но я не работаю в офисе, у меня не каштановые волосы, а немного красноватые после краски из супермаркета. а николас ван и правда моя любовь, только вот, он тоже не работает в офисе. и у него не чёрные растрёпанные волосы, а сожённый блонд. хотя, это уже неважно, потому что он мёртв. я лихорадочно оборачиваюсь на пустое место рядом с собой. подушка николаса лежит ровно, на ней ни единой складки. его часть кровати лишь слегка помята, наверняка, это я стянул простыню, когда резко очнулся ото сна. слёзы льются по моим щекам мгновенно, когда я осознаю всё, что видел. всё это была иллюзия. сон, который больше никогда не повторится. и я кладу ладонь на мягкую подушку, не свою, рядом с собой и сжимаю наволочку, пытаясь почувствовать давно ушедшее тепло, но меня встречает лишь мороз, оставшийся на второй половине кровати. будильник звенит, прерывая нарастающую истерику. я включаю телефон, не видя сообщений из-за экрана, перекрытого уведомлением. сегодня сорок дней с момента смерти николаса. человека, который был для меня всей моей жизнью. теперь половина моей души – в земле, так далеко, что я больше никогда не смогу его обнять. никогда больше не смогу сказать ему, как сильно я ценил его все эти годы. что он единственный человек, которому я смог так сильно довериться. и я поднимаюсь с постели, плетусь ватными ногами к полке, держа телефон в руках, и печатаю юме с самого утра сообщение о том, что комиксы он может забрать. я не приписываю то, что это Он попросил, потому что я знаю, что юме тоже тяжело. я держусь ради всех. и беру статуэтку с полки, зная, что сегодня мне придётся снова оказаться там и сделать так, как попросил николас. закопать фигурку в землю так глубоко, как я только могу, чтобы исян, наконец, получил то, о чём просил. и как бы сильно не лились слёзы по моим щекам, я держу себя в руках. мне тяжело, но его последняя просьба была быть счастливым. и это то, что я бы никогда не проигнорировал. я люблю тебя, николас ван. и я надеюсь, что теперь ты счастлив. спасибо, что именно я стал тем, кто увидел тебя в последний раз.