sinking town

             в стенах скромной квартиры генерала мирно плещется лунный свет, ласковыми лучами ниспадающий на пол. где-то в углу устало мерцает напольная лампа, и уродливо-смешные тени искусно извиваются на близлежащих поверхностях. казалось, что в этой комнате можно забыть обо всем до тех пор, пока воздух пропитан умиротворяющей тишиной.       но всё окружающее было мелочью в сравнении с тем, как медленно в сердце тлела надежда — на завтрашний день, на обретение спокойствия, на то, что можно вот так безбожно поддаваться тихим наветам душевной нежности. Михаил, сложив голову на коленях Барахиила, не может не предаваться гнетущим размышлениям, пока страх колючей проволокой обматывает его горло: завтра его привычный мир будет разрушен.       — о чем говорит ваш канцлер? — сухо, будто отрепетировано, спрашивает Михаил, всеми силами стараясь придать тону своего голоса легкую непринужденность. но всё ломается, и Барахиил, поглаживающий завитки его светлых волос, ни на минуту не верит в невинность этого вопроса.       — обсудим что-то другое? — с широкой улыбкой на худом лице спрашивает мужчина и склоняет голову над уставшим генералом. тот с печалью вглядывается в большие глаза Барахиила. на этот раз нет сил ни поддакнуть, ни кивнуть. Михаил знает, что их время сочтено.       эти глаза на солнечном свету отливают всеми возможными оттенками, словно витражное стеклышко. когда генерал впервые встретил Барахиила в стенах посольства, его внимание привлекла не природная красота взгляда, а почти нахальная и издевательская манера заглядывать в самую душу, заползать прытким изучающим взглядом под кости. тогда Михаил испытал жгучее раздражение, но спустя время, сам того не ожидая, приковал себя к этим глазам — намертво, почти фанатично. глаза Барахиила были первым клинком, рассекшим ледяную броню генерала.       они встретились чуть меньше года назад: в выглаженной военной форме, как по струнке, грузный генерал сухопутного войска шел навстречу новым испытаниям, и там, в обшарпанных коридорах, Михаил впервые услышал его голос.       — уболтать хоть кого-то из вояк будет крайне сложно, но не зря ведь говорят, что надежда погибает последней, — в этой фразе сквозила пренебрежительная легкомысленность, распаляющаяся в каждом перекате нездешнего акцента, а после прозвучал звонкий смех, напоминая своей легкостью дуновение ветра по бутылочному горлышку.       его речь — слегка картавая, практически мурлычащая. и сам он — этот незнакомец — с кошачьими повадками: изящные взмахи тонкими, музыкальными, пальцами, небрежно смахивающими со лба пружинки кудрявых прядей, будто этот жест — не какая-то там банальная деталь общих движений, а тайный ритуал, смысл которого сокрыт в сводах его разума. и Михаил, проходящий мимо скопления вечно болтающих дипломатов, бросил в его сторону беглый взгляд и, тряхнув головой, двинулся вперед.       генерал терпеть не мог дипломатов. каждый из них скользил в жиру, стекающему по клювам стервятников. в их юрких речах, продуманных формулировках и идеально вычищенных пиджаках было гораздо больше цинизма, чем во всех солдатах, думающих о своих противниках, как о животных, не достойных жизни. эта неприкосновенная каста политической иерархии могла говорить красиво и живо, но в каждых монологах таилась простая истина: они тут для того, чтобы урвать лакомый кусок с тела противоборствующей стороны. они не хотят мира — они хотят выиграть на последствиях, уличить подходящий момент для того, чтобы застать свою жертву врасплох. и в такой расстановке сил война была намного честнее кулуарных разговоров. по крайней мере для Михаила.       в прокуренном кабинете министра обороны Михаил был сосредоточен как никогда: молча он выслушивал гневные реплики, стараясь не уползать в размышления о грядущем и оставаться в контексте текущего, а после, когда министр брал небольшие передышки, сухо высказывал собственное мнение. ситуация была не из приятных: холодные и напряженные дипломатические отношения с приграничным государством не получалось урегулировать уже несколько десятилетий, за счет чего угроза эскалации конфликта, словно дамоклов меч, пропитывала воздух и отравляла каждый день службы. и на фоне этого конфиденциального разговора Михаил вспомнил голос дипломата, которого не так давно встретил в коридоре, и презрительно фыркнул.       — будь добр, — откашлявшись, начал говорить министр. — узнай, что этому шакалу нужно разнюхать, и не дай ему забраться слишком далеко.       — имя? — разглядывая собственные руки, спросил Михаил.       — Барахиил. код семь.       холодный взгляд Михаила скользнул к невозмутимому лицу министра, будто ища подтверждение услышанному в каждой мимической морщине и складке нервозности на широком лбу. генерал прекрасно знал все обозначения, позволяющие зашифровать имена и причины слежки в разговорах, и код семь уж очень давно не всплывал в обсуждениях: это число присуждали лицам, занимающим высокие ступени в иерархической лестнице, их клеймили как потенциально опасных, дестабилизирующих объектов, но главное — код семь позволял нейтрализовать этого человека, кем бы он ни был.       Михаил замер, чувствуя, как что-то медленно обваливается внутри, стуча острыми когтями по ребрам. он не привык надеяться на лучшее, он лишь твердо убеждался: ему разрешено убрать с пути каждого. в любой момент времени. и это осознание, несмотря на привычку, отравляло мысли своей безвыходностью.       поначалу это было простой слежкой — куда ходит, с кем переговаривает, где проводит свободное время. Михаилу казалось странным, что человек его чина вынужден по пятам следовать за каким-то дипломатом, который на первый взгляд не представлял никакой угрозы. но несогласие быстро подавлялось оказанным доверием: в конце концов, если первое впечатление обманчиво, от действий генерала могут зависеть судьбы миллионов людей, и министр не лукавил, когда сообщил, что это дело может доверить только ему. и генерал поверил — со всем фанатизмом, собачьей верностью, на которую только был способен.       главное в его деле — не проникаться объектом слежки, не сокращать физическую и эмоциональную дистанцию. холодный как с виду, так и изнутри, Михаил каждый раз напоминал себе об этом правиле, особенно когда вслушивался в бессмысленные разговоры. Барахиил был человеком чрезмерно болтливым и приветливым. кто бы ни обратился к нему, тот ещё долго не мог отделаться от лёгкой беседы о пустяках — темы, которые обсуждались, в глазах Михаила были именно пустяковыми, обыденными, а потому и глупыми.       очень странно говорить о поэзии, когда два государства находятся на грани военного конфликта. ещё страннее слышать про то, какие произведения запали в душу дипломату, клейменному кодом семь. но генерал терпеливо выслушивал, стараясь не пропустить даже самый маленький перепад в тоне голоса. он буквально собирал по кусочкам образ опасного диверсанта, и, к собственному сожалению, то, что он находил в Барахииле, не совпадало с навязанной министром ролью.       Барахиил не был похож на тех, кто роет подземные информационные каналы. он будто и не вынюхивал никакие разведданные, поскольку весь его скудный распорядок дня был прикован к трем местам — министерству, небольшому ресторанчику в центре города и полупустой съемной квартире, окна которой выходят на соседнее здание. но всё это — лишь мишура, приятная обертка, на которую может купиться только неопытный человек.       рано или поздно он выдаст себя, в этом Михаил не сомневался ни на секунду. осталось лишь дождаться, поймать его на ошибке. с каждым днем слежки генерал всё больше грезил об этом моменте, когда броня из внешнего спокойствия рассыпется, обнажая истинность намерений, а хитро-нежно-веселая, почти кошачья, улыбка спадет с розовых губ, деформируясь в тревожную кривизну.       но чем дольше генерал наблюдал за ним, фиксируя каждое услышанное невзначай слово, тем чаще он ловил себя на том, что слушает Барахиила не из профессиональной нужды, а с каким-то несвойственным самому себе вниманием — в болезненной, заразительной попытке вникнуть в то, что было для него в новинку. Михаил смаковал каждую фразу, вырванную из контекста, в минуты всеобщего молчания шумных улиц и людских голосов, буквально на пороге сна — образы вспыхивали без боя, без сопротивления, и всё, что он видел перед собой, был человек под кодом семь.       Барахиил словно кривое зеркало, отражающее базовые установки его мировоззрения. тот, кто может смахнуть колонны, на которых зиждется существование Михаила, одним своим пальцем, а после — лишь игриво ухмыльнуться. секунды, минуты, часы — пустых разговоров о погоде, искусстве, проведенных встречах, но в них — в этой цепочке ускользающего времени — будто звучала песнь чужого легкого дыхания, шепот чего-то необычного или давно похороненного. и это пугало Михаила, заставляя его быстро выныривать из пучины странных сновидений под трель сбитого напрочь дыхания и россыпь испарины на лбу.       эти вспыхивающие в сознании картины шептали Михаилу мольбы: отказаться от миссии, передать её кому-то другому. несмотря на свою вымуштрованную сдержанность, он ощущал, как вязнет в этой эмоциональной липкости. его пугала ощущаемая на иррациональном уровне схожесть — казалось, что эти витражные глаза иностранного дипломата видят насквозь, давно знают каждую точку особой уязвимости и выжидают правильного момента, чтобы напасть.       его пугал код семь — необходимость (или позволение) избавиться, стереть в порошок, отодвинуть с пути в случае, если подозрения оправдаются. Михаил начинал медленно тлеть в сомнениях: что, если в этом деле он вдруг захочет сохранить свою человечность? не быть бездушным орудием в руках вышестоящих лиц и исполнителем чужих кровавых приказов, а просто остаться Михаилом, который втайне от всех оберегает остатки собственных чувств, чтобы не сломать себя окончательно. но любая миссия всегда пахла для него безвыходностью, с которой приходилось мириться, не взирая на громкий хруст внутри себя.       и для того, чтобы продолжить службу на благо своего мира, Михаил должен решить, что для него хуже — сдаться ощущению, которое вынуждало его ловить каждое слово и жест, или сделать вид, что ничего не изменилось? но сдаться значит проявить слабость, а заблуждаться и подавлять значит быть глупцом, сидящим с коробкой спичек на пороховой бочке.       и вот однажды, петляя за объектом слежки по узким улочкам, Михаил обнаружил, что всё чаще ему приходится отдергивать себя и замедлять ритм собственного пульса, нежно рвущего вены под кожей: как умалишенный, он шел вперед, подгоняемый загадочным взмахом чужих ресниц и хитрой улыбкой на бледном лице. Барахиил остановился на пороге излюбленного ресторанчика и, словно ребенок, задрал голову, чтобы взглянуть на ясное небо, в котором ярким масляным пятном сияло весеннее солнце. белоснежная кисть выглянула наружу, обнажая розоватую ладонь, и тонкие пальцы, один за другим, задвигались в плавном танце. Барахиил будто перебирал какие-то незримые воздушные струны, извлекая из них магическую мелодию застывшего мгновения. и Михаил, завороженный этой непринужденностью, чуть поддался вперед из собственного укрытия, после чего резко взял себя в руки и юркнул за серую стену.       там, прислоняясь спиной к холодной каменной облицовке, он прижимал к груди свою жилистую руку в попытках умерить учащенное сердцебиение. отчего-то ему стало тревожно, будто это ощущение волной внутренней дрожи пробежало по костям. со всем усердием Михаил вслушивался в окружающие его звуки, и когда дверь ресторана весело скрипнула, он позволил себе выпустить наружу громкий выдох облегчения. перед глазами всё маячил этот образ: светлые волосы на солнце отливали почти снежным сиянием, завернутые в аккуратные завитки; на щеках пылал легкий румянец, как ожог от поцелуя холодного ветра; и эти удивительные глаза, восторженно осматривающие небесное полотно, пылали россыпью драгоценных камней, обрамленных в серебро его кожи.       почти бездумно, отгоняя черты чужого лица, Михаил вышел на оживленную улицу, чтобы сделать небольшой крюк и продолжить наблюдение издалека, но там он лишь встретил изучающий взгляд, который намертво впился в него, несмотря на расстояние и пыльное стекло ресторана. как острый наконечник стрелы, этот взгляд вонзился в комок тревоги, заставляя вновь испытать странное наваждение: генералу захотелось ворваться в его пространство, выбить руками из него эти уловки, которыми он воздействовал на его разум. в конце концов, что это за необъяснимое притяжение, дающее Барахиилу право являться к нему во снах и мыслях? распаляемая злоба толкнула Михаила вперед и, сам того не ожидая, он дернул ручку двери.       — так, значит, следите за мной? — голос, как пулевой снаряд, вонзился в спину Михаилу, стоило ему только появиться в дверях небольшого ресторанчика. руки инстинктивно сжались в кулак, стягивая кожу в выпуклых костяшках. всё внутреннее напряжение перетекло в сжатую челюсть. Михаил чувствовал, что реплика должна продолжиться, поэтому молчал. и пока его окутывал сладковатый дым благовоний, Барахиил окликнул его ещё раз: — может, составите мне компанию?       Михаил тихо ухмыльнулся. лопатки горели, чувствуя на себе пристальный взгляд этих витражных глаз, и тогда генерал чуть повернул голову вбок. всем своим видом, согласно отрепетированному сценарию, генерал внушал небрежную безмятежность: он хотел переиграть ситуацию, будто не его поймали только что на слежке, а Барахиил сделал ошибочный вывод.       — в другой раз. меня ждут, — ответил Михаил. коротко кивнув на прощание, он проследовал вглубь ресторанчика, выискивая такое место, которое позволило ему хотя бы краем глаза держать наблюдение под контролем. осознание шаткости собственной лжи ещё не успело проснуться в нем.       тогда позади него послышались безобразно громкие шаги — поступь гражданского человека, того, кто никогда не сидел в размытых от дождевой воды траншеях. игриво проводя кончиком пальца по спинкам деревянных стульев, Барахиил следовал прямо за своим.. преследователем. изредка наклонял голову то вправо, то влево, лукаво улыбался и быстро моргал своими большими глазами, как какая-то театральная дива, выходящая на подмостки авангардной сцены. и когда Михаил аккуратно присел за свое место, дипломат вальяжно рухнул напротив — локти тут же, с тихим стуком, приземлились на дубовую столешницу, а длинные пальчики ласково обхватили острое лицо. со всей невинной кротостью Барахиил смотрел на невозмутимого генерала и ждал, что тот его прогонит.       — боюсь, это может быть растолковано неверно, — сдержанно улыбаясь, проговорил Михаил, и тогда его собеседник лишь поморщил лицо, словно капризное дитя, и лениво махнул рукой. внутри генерала сердце активно рвалось наружу.       — о, я привык к такому! — с наигранным оживлением ответил Барахиил. — какая забавная дилемма: хочу составить вам компанию, но вашего мнения на этот счет знать не хочу... наверно, будет справедливым, если я буду докучать вам, пока не придет ваш гость, в качестве расплаты за все те дни, в которых вы докучали мне своим незримым присутствием. вы удивлены? о, нисколько! не лукавьте, генерал.       вспоминая их первый разговор, Михаил понимает, что именно этот момент стал отправной точкой для создания чего-то нового в его жизни — островок света, непозволительной нежности и привязанности тут, в этих словах, изобличающих его с ног до головы. тогда он не возмутился, не смутился — лишь тихо усмехнулся, прикладывая указательный палец к губам. формально он почти провалил задание, чувство стыда едва не сжигало кожу под воротником, но — почему-то — не пронзало до конца. как будто рядом с этим человеком даже провал переставал быть унизительным, теряя свое острое жало. в те странные минуты ему не хотелось чувствовать своего неуспеха, царапающего грудную клетку изнутри своим когтистым пальцем, и слушать нравоучительные лекции, приправленные едким табачным дымом. хотелось просто поступать так, как продиктует ему сам случай.       — вы, должно быть, думаете, что я поддерживаю развязывание войны? — этот вопрос заставил Михаила поднять взгляд, искрящийся искренним удивлением. в то самое время Барахиил лениво накалывал цветную капусту на острые зубцы своей вилки.       — вы против? — спросил генерал, почти не меняясь в лице, но на секунду взгляд его дрогнул, как будто в этой фразе он искал не смысл, а надежду на что-то неопределенное.       — ничуть! — удивление тут же окрасило всё лицо Михаила. — о, генерал, я ведь дипломат. я поддерживаю то, что неизбежно. в этом и заключается моя главная миссия на земле.       — это бессмысленно, — тихо проговорил Михаил, хмуря свои темные брови от непонимания. ответ Барахиила звучал как издевка, странный способ запутать и обвести вокруг пальца, словно это какая-то новая форма обольщения.       — война? — взгляд Барахиила засиял озорными огоньками.       — нет, ваша позиция.       Барахиил, обычно быстро выпаливающий ответы, вдруг замолчал и опустил взгляд, многозначительно улыбаясь. и Михаил уже без зазрения совести впивался в него своими глазами, разглядывая веер его длинных ресниц, игриво скрывающий глубину чужого взгляда. в груди закопошился едкий страх, темной жидкостью проникающий в суть всего происходящего: теперь генерал понял, в чем сокрыта главная угроза, исходящая от Барахиила, — он легко мог заставить его измениться, открыть то, что ранее он старался не замечать. и эта опасность стала светом танцующего огонька. она приманивала в свои крепкие объятья.       — такова жизнь, генерал, — вполголоса проговорил Барахиил, и его взгляд на долю секунды стал непозволительно серьезным. — каждое действие бессмысленно, если его не наполнить различными оттенками сути и морали. чаще всего мы выбираем не то, что нам по душе, а то, с чем легче будет смириться. возможно, вы сочтете меня идиотом, но мне одинаково страшны и мир, и война: в первом случае все обмануты, во втором случае.. никто не способен услышать друг друга.       Михаил молча слушал ласкающий звук чужого голоса, произносящего слова, с которыми он был не совсем согласен. прервавшись, Барахиил салфеткой вытер свои тонкие губы и с противным грохотом отодвинул деревянный стул. генералу вдруг стало не по себе от осознания, что сейчас он останется в одиночестве, поэтому медленно он поднял голову и с какой-то невыразимой мольбой посмотрел на лицо своего собеседника, на поверхности которого искрилась дружелюбная улыбка.       — ох, генерал, как хрупок этот мир, который вы оберегаете чужими смертями, а я — красивыми словами, — тонкие пальцы фамильярно легли на напряженные плечи Михаила, заставив его застыть на месте. — я знаю, что вы согласны со мной, не пытайтесь отрицать. мы с вами впутаны в игру, правила которой нам не понятны, но тем ведь интереснее, не так ли? пока вы тянете одеяло на свою сторону, я должен укусить вас за руку, чтобы не дать вам победить. но.. знаете, какое-то магическое предчувствие диктует мне, что я не должен обнажать свои клыки перед вами. вы и без них меня прекрасно слышите... что ж, не смею красть ваше время! до скорых встреч!       удаляющиеся шаги заполняли все мысли, словно плач наковальни, они звучали так громко и неестественно, будто сам Михаил дал этому звуку возможность пленить его. буквально за одно мгновение всю его решимость и жизненную энергию высосали, и это опустошение чувствовалось болезненно и неправильно. вперившись взглядом в одну точку, генерал хмурился и пережевывал последние реплики Барахиила. и в этот момент внутреннего смятения к нему заползла оглушительная мысль: насколько справедливым является клеймо "код семь" по отношению к нему? ведь чем больше Михаил хочет подловить его на ошибке, тем сильнее Барахиил видится ему непричастным к тому, что и так должно произойти — хотят они того или нет, но война уже стряхивает пыль со своих ботинок, остановившись на пороге.