И губы от влажности тают

Он забыл своё имя. Кто он, где, как оказался здесь — не помнит ничего. Ощущение, как после сна, когда несколько долгих мгновений находишься между грёзой и реальностью, не в силах отделить одно от другого. Только вот он не спит. Но и нельзя сказать, что бодрствует. Сознание всё ещё размыто, воспоминания ускользают. Он осматривается кругом. Всё черным-черно, а что у пространства есть глубина, понятно только по россыпи мигающих точек, цветастым пятнам туманностей и завихрениям звёздной пыли. Это... космос? Но как это возможно? Тела он не чувствует. По крайней мере, не так, как раньше. Чего-то недостаёт. Боли? Как это может быть? Боль вообще существует? Но он может двигаться. Видит свои руки и ноги, туловище — они светятся белым. Каждый медленный, заторможенный взмах руки оставляет за собой полупрозрачный мерцающий шлейф. Он что, тоже одна из мигающих точек в пространстве? Он отметил, что не чувствует тело, как раньше. А «раньше» — это как? Откуда знает, что сейчас не так, если не помнит, как было раньше? Было ли это «раньше» вообще? Закрыв глаза, погружается во тьму и старается вспомнить, что было до того, как он очнулся и обнаружил себя парящим в космической невесомости. События отматываются назад, этап за этапом. Но дальше, чем внезапное осознание того, что он не помнит себя, зайти не получается. Там будто... барьер. Стена, которую не удаётся пробить. Как... стеклянный купол, который отделяет его от мира. Воспоминания не возвращаются. Заблокированы, но почему, кем? Он сам сотворил это с собой? Почему-то кажется, что так и есть. Он не знает, сколько времени проводит здесь. Может, проходит секунда, может, десятилетие, а может, времени не существует, и потому оно неизмеримо. Тело плавает в пространстве бездыханное и безжизненное. Он и сам словно не существует. Пустота перестаёт тяготить. Пустота — это освобождение. Нет сожалений, страха, боли. Если он думает об этом, значит, они когда-то были и доставляли ему неудобства. Так зачем же тогда волноваться, что он забыл их? Выбросил из головы, удалил, стёр навечно. Значит, так было нужно. Покой и тишина — это единственное, что ему осталось. Блаженное неведение. Отсутствие эмоций и чувств. Вот в чём истинная благость. Так и должно быть. Но внезапно — мир сотрясается. Он распахивает веки, щурится и шарит взглядом вокруг — ожидаемо никого больше. Только... Голос? Он слышит чей-то голос! Пытается сосредоточиться на нём, но слов не разобрать — почему-то все звуки воспринимаются как бессмыслица, — он всё же умудряется зацепиться за голос. Он знает его, этот голос! Помнит. Помнит его и... цвет. Янтарный! Как древесная смола, как огонь в печи, как закатное солнце и как тягучая карамель, в которую обмакивают яблоки. Расплавленное золото вспыхивает перед глазами, хотя веки плотно зажмурены. Всполохи, всполохи, всполохи. Они причиняют боль, выжигая в сознании картинку — глаза цвета мёда и огня. Ласковые, небезразличные. С живой искоркой в глубине, заразительной и обнадёживающей. Он не может вспомнить даже себя, но теперь очень хорошо помнит эти глаза. За ними, словно по ниточке, из пучин памяти вырывается новое откровение — имя.

Джейс.

Но кто это — Джейс? Может, именно так его самого и зовут? Нет, нет, нет. Его не могут так звать. Джейс — это имя, которое он произносил сотни, тысячи раз, оно разливается на языке мягким теплом и терпкой сладостью, отзывается внутри приятным чувством узнавания и родства. Он ведь не настолько самовлюблён, чтобы от звучания собственного имени в его груди расцветало столько нежных, щемящих чувств. Значит, Джейс — это кто-то близкий, родной. Если Джейс был так важен, почему он не помнит его? Разве так бывает? Разве можно бесследно забыть кого-то настолько важного? Но он же всё-таки вспомнил, не забыл насовсем. Значит, это и правда очень важный и дорогой человек.

Не оставляй меня.

Эти слова раздаются отчаянно, пугающе чётко и громогласно, отовсюду сразу. Космос дребезжит. Словно снежный шар, который кто-то хорошенько встряхнул. Он пугается — этого быть не должно!

Ты нужен мне.

Вдалеке туманности идут трещинами, а из тех пробивается ослепительный свет. Лучи шевелятся, как щупальца, тянутся к нему.

Виктор!

Всё кругом рушится, осыпается, будто облупившаяся краска, которой когда-то давно пытались замазать старый слой и спрятать изъяны. Космос крошится в пыль. Обман. Всё обман, жалкая мишура.

В И К Т О Р

Виктор.

Вот это — его имя.

Он судорожно, жадно вдыхает воздух сразу и ртом, и носом. Воздух чистый, свежий, точно живая вода. Лёгкие горят, но он терпит, стиснув зубы, и издаёт лишь протяжный мучительный стон. Губы влажные и холодные. Слишком влажные — будто кто-то совсем недавно прикасался к ним своими. И кожу вокруг покалывает, покалывает. — Тише, полежи ещё, — мягко велит Джейс, — не вставай резко. Его рука у Виктора на груди. Большая и горячая. Тяжёлая. Он пока и не собирается никуда вставать — шевелиться совсем не хочется. Старается для начала отдышаться. И даже глаза предпочитает держать закрытыми. Может, если постарается, удастся снова провалиться в славное, уютное небытие. Вместе с именем вернулись воспоминания — о сотворённом. Наверное, ему никогда не удастся очиститься от своих грехов. Лучше бы он никогда не приходил в себя. — Ты не дышал, — в голосе Джейса смесь страха, возмущения и отчаяния. — Не знал, что и думать. Я так испугался, Виктор. Джейс поднимает его руку и касается губами костяшек. Виктор открывает глаза, но отводит их в сторону и тихо всхлипывает. Не плачет, нет. Всего лишь сожалеет, что его сердце всё ещё не устало биться, глупое и непобедимое. Воздух пахнет сырой землёй, сочной травой и луговыми цветами. На лицо ложится тёплый солнечный свет, а кожа покрывается мурашками от освежающей росы. Он лежит на траве. И... он что, голый? Прекрасно... — Что это было? — спрашивает Джейс. Виктор замечает, что Джейс, в отличие от него, полностью одет. В то, что было на нём, когда руна поглотила их. Виктору же остались только лоскуты, которые когда-то были синим одеялом Джейса. За наготу не стыдно, тело пробивает дрожью по иным причинам — от холода, тяжести живой плоти и непомерного груза на плечах. Надо подняться. И укрыться, спрятаться от правды, от реальности. Сейчас тело ощущается совершенно точно «как раньше». — Я... предпринял попытку удалить свою память, весь свой жизненный опыт, — Виктор садится — Джейс помогает, придержав под спину, — и склоняет голову к коленям, обняв их руками. — Зачем ты вернул меня? — Разве я мог поступить иначе? — Меня не должно быть. Понимаешь? Я не могу существовать. — Не говори так. Ты должен жить. Голос Джейса такой ласковый и заботливый, что становится ещё невыносимее. На плечи ложится камзол из плотной ткани, и давление усиливается. Виктор тихо признаётся: — Я хотел навечно забыть тебя, думал, так будет лучше. — Но… зачем? Мы же партнёры. Он хотел бы забыть Джейса навсегда, необратимо, отвадить его от себя, расстаться, разойтись, больше никогда не пересекаться. Хотел бы вырезать его из сердца, а потом вырвать сердце из груди. И жизнь стала бы беспечней и оттого, наверное, радостней. К сожалению, оказалось, что без Джейса невозможно его существование. Теперь Виктор знает это наверняка. Если из каждого аспекта жизни и личности удалить Джейса и всё, что напоминает о нём, то от Виктора останется лишь пустая оболочка, скитающаяся в пространстве аркейна. Пропащая душа, нашедшая покой в собственной темнице. Так правда было бы лучше для них обоих — Джейс бы научился жить без него, а сам Виктор... Ему было бы хорошо в бескрайнем космическом мире, который он создал для себя. Без прошлого, без будущего, без настоящего. Мыслящий, но не живой. Заслуженная кара за всё, что он сотворил. Ему ничего больше не нужно. Ничего. Только покой. Виктор весь сжимается, крепче обхватив голые колени. Зачем, ну зачем Джейс заставил его вернуться? — Теперь уже неважно, — отвечает он и прижимается к ноге щекой. — То было моё последнее убежище. Он вздыхает и обводит взглядом пейзаж. Виктор никогда не был в этих краях, но узнаёт их. Именно сюда когда-то давно маг-спаситель перенёс маленького Джейса вместе с мамой, спасая из снежной бури. В этом месте всё началось. Точка невозврата. Точка, в которой из раза в раз менялись судьбы целых вселенных. Дыра во времени и пространстве, которую, видимо, они призваны закрыть собой. Вдруг совсем рядом из сердцевины белого цветка выпархивает бабочка с полупрозрачными крылышками. Такая хрупкая, тонкая — кажется, что её может сломать даже легчайшее дуновение. Они с Джейсом провожают её взглядом, пока она не теряется среди цветов. — Виктор, ты знаешь, где мы? — А ты не знаешь? — Виктор удивляется, но вместе с тем внутри зарождается и крошечная тревога. — Нет, я знаю, что это за место, но где мы? Вон там должен быть Пилтовер, а его нет. Виктор снова вздыхает. В этом и заключается трагизм их ситуации. — Это неважно, Джейс. Мы заперты тут. — А ты не можешь… ну… — Джейс делает неопределённый жест. — Телепортировать нас домой? Домой… Знать бы, что их дом. — Не могу, — Виктор поджимает губы и жмурится. В глазах влажно. — Я… не знаю как. — Но ты ведь можешь управлять аркейном? — осторожно уточняет Джейс, приобняв его. — Не думаю, Джейс. Он прислушивается к своим ощущениям. Ещё недавно по жилам растекался заряд магии, а сейчас нет и отголоска. Продрог от холода — это единственное, что Виктор сейчас чувствует. — Ты хочешь сказать, что… что магия… Её… больше нет? Виктор неуверенно пожимает плечами. Хотя ответ знает. Просто не может заставить себя озвучить его, не может позволить, чтобы эти слова повисли в воздухе, как приговор. — Знаешь, ну и пускай, — вдруг спокойно произносит Джейс, — мы не пропадём без магии. Может, и к лучшему, что она больше не будет вмешиваться в нашу жизнь. — Джейс, но раз я не могу управлять аркейном, это значит, что мы застряли в этом мире! — вспыхивает Виктор. Тот остаётся спокоен и невозмутим. Осматривается и глубоко вдыхает. Из-за ветра зелёный луг превращается в бескрайнее море с волнами и яркими пятнами цветов-корабликов. Вдалеке возвышаются горы, объятые низкими облаками, будто дымкой. Умиротворительно. Джейс говорит: — У меня такое чувство, будто во всём мире нет ни души, кроме нас. Может ли такое быть? — Если нет других людей, значит, нет вообще ничего. И тебя здесь не должно быть, Джейс, — тише добавляет Виктор, кутаясь в камзол. — Аркейн наказывает меня, разве ты не понимаешь? Меня, меня одного — не тебя. На что Джейс, всё ещё сохраняя поразительную невозмутимость, отвечает: — Я понимаю только то, что мы, возможно, совсем одни, а ты хотел уйти в себя и оставить меня один на один с твоим бездыханным телом. И хотя претензии в голосе нет, Виктор всё равно ощущает, как вина колет грудь. — Джейс… — Виктор, посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. — Могучие руки ложатся ему на плечи и настойчиво разворачивают, не давая больше стыдливо прятать взгляд. Решимость Джейса испаряется и сменяется хрупкой неприкрытой нежностью. — Виктор… Ты такой красивый. — Ч-что?! — Ты великолепный. Господи, я так соскучился по тебе. Будто целую вечность не видел твоего лица. Даже руки дрожат от радости, видишь? — Джейс… — Мне кажется или ты правда выглядишь так же, как в день нашего знакомства? Я имею в виду, что ты словно… стал моложе. Как такое возможно? — Я… Я не знаю. — Ты прав, это не имеет значения. Главное, что ты рядом и живой. Но ещё ты красивый. Очень. Честное слово, для меня ты всегда был прекрасен во всём. И внутри, и снаружи. И сейчас остаёшься прекраснее всех. По загривку бегут мурашки от смущения. Как отвечать на такое? Растерявшись, Виктор блеет: — А ты… У тебя теперь борода. — Тебе не нравится? — Нет! То есть… Господи… Мне не не нравится. — Так мне её оставить? — Да! Боже… Если тебе так хочется, конечно. Джейс довольно улыбается. Вот же несносный мальчишка… Но усмешка его скоро пропадает, уступая место тихой серьёзности. — Вообще-то я хотел сказать тебе другое, но отвлёкся. Мы же на несколько мгновений слились, правда? Там, в астральном мире. Или как его назвать? В мире аркейна. Я чувствовал тебя, я знал все твои мысли и эмоции. А ты чувствовал меня. И после всего… Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя? Нет, я больше не повторю таких ошибок. Я пойду за тобой хоть в самое пекло, но никогда больше не оставлю одного. После долгого молчания Виктор обессиленно протягивает: — Это-то меня и пугает. — Пугает, что ты не отделаешься от меня? — Что ты безрассудный дурак, а я навечно заперт с тобой наедине. — Виктор, — Джейс, покачав головой, смеётся и притягивает его к себе ближе. Обнимает и вжимается лицом в волосы. От его смеха делается легче на душе. Будто что-то окаменевшее, расколовшись надвое, падает вниз и выпускает из себя молодые росточки, наполненные жизнью и силой. Джейс тёплый, и тепло его заставляет Виктора сверкать изнутри. Ему больше не холодно, только не в объятиях Джейса. Отчуждённость, страх, неверие, боль — всё исчезает, становится прошлым, прахом. Джейс держит крепко, трётся щекой о макушку, и теперь Виктор и сам знает: больше они никогда не расстанутся. Им суждено быть вместе, хоть в жизни, хоть в забвении, хоть во временной петле или мире, призванном стать их пристанищем и клеткой. Джейс заключает его лицо в ладони и целует в губы. У обоих они солёные и влажные. Сердце заходится от счастья, и по телу разливается жар, и от избытка чувств дыхание сбивается, и пальцы, судорожно вцепившись в плечи, дрожат. И губы — губы от влажности тают.