Гравировка. Первый штрих

      Пальцы всего лишь на миг задержались над клавиатурой, но потом решительно побежали по ней, воплощая мысли в слова и в предмет договора:       «А теперь я бы хотел обсудить свои пожелания к сценарию, если Вы не против».       Андрей смотрел на экран, выжидая формального позволения. Этикет — часть игры. И даже если игра не состоится, приятно думать, что по ту сторону экрана человек может оценить твою вежливость и готовность соблюдать правила.       Понятно, что тому человеку, возможно, важно только то, что упадёт на его счёт, но, прежде всего, этикетное общение необходимо самому Андрею.       Собеседник с ником «Гравёр» не отвечал. Что ж, некоторая пауза добавляет остроты ощущениям. Судя по рекомендациям, которым Андрей привык доверять, Гравёр совсем не новичок в своём деле. Более того, стоимость его услуг уходила за рамки допустимого, но… «оно того стоит». И вопрос тут не в формулировке, а в том, от кого она услышана. Однако подробностей нарыть не удалось.       И это тоже может стать интересным. Когда твои увлечения довольно необычны, а круги, в которых возможно их реализовать, ограничены, то и пресыщение, и истощение ресурсов наступает быстро. То есть найти что-то новое и интересное почти невозможно.       Поэтому, когда Андрею шепнули, что некий Гравёр — топ с безупречной коммерческой репутацией и почти мифической таинственностью — вернулся к практике, он написал.       Представился клубным ником, кратко изложил табу и вот теперь ждал позволения озвучить свои желания. Формальность, но пусть будет хотя бы иллюзия настоящей роли.       Мигнуло окошко сообщения. Гравёр соизволил ответить:       «Я против. Учитываю ваши табу — этого достаточно. В остальном предпочитаю делать то, что интересно мне. Ваши пожелания и сценарии меня не интересуют.»       И хотя кончики пальцев мгновенно кольнуло чем-то неуловимо-острым, Андрей не сдержался и быстро написал:       «А мои деньги? Тоже не интересуют?»       Ждал. С холодком на позвоночнике и томлением где-то ниже пупка, которое не хотел бы признавать. Но мечтал признать.       В чате было тихо, как в запертой комнате за толстой дверью.       Ничего. Гравёр не ответил ничего. Просто закрыл диалог. И выиграл партию всухую. Это «ничего» оказалось самым дорогим и самым желанным ответом за последние годы.       В ответ на последующие извинения, Гравёр прислал адрес и время. Через два часа после этих самых извинений. Долгих, мучительных и… предвкушающих два часа.

***

      Частный дом. Разумеется. И, конечно, арендованный через всё тот же клуб. La Chambre Noire готов предоставить весь спектр услуг своим уважаемым членам и… сотрудникам?       Андрей никогда не задумывался, как именно взаимодействует клуб с коммерческими верхними и нижними. Да и к чему ему это знать? Достаточно того, что поддерживается достойный уровень услуг и строжайшая конфиденциальность.       Ворота открылись автоматически, пропуская машину гостя. Больше на территории машин не было, но, возможно, они загнаны в гараж.       Андрей поднялся по ступеням широкой каменной лестницы и встал у массивных двойных дверей. La Chambre Noire заботится о своих гостях. Никакого фахверка, окон в пол и легкомысленных стеклянных дверей. Солидно, надёжно, прочно.       Он немного постоял, позволяя себе оттянуть волнительный момент знакомства. Никогда не просил фото топа, никогда не спрашивал возраста. Разрешал себе мысль — я уйду сразу, если мне не понравится сразу. Но неизвестность сама по себе тешила и запускала фантазии в нужное русло. И уходил Андрей «сразу», быть может, пару раз. Рекомендации клуба обычно не разочаровывали.       Дверь распахнулась после первой же трели звонка. Высокая мускулистая фигура в классической строгой тройке отступила в сторону, пропуская Андрея внутрь, в квадратный, отделанный полированным камнем и светлым деревом холл.       Это он? Андрей оглядел мужчину, отметил гладкую смуглую кожу, экзотический разрез глаз, аккуратную бородку. И очень светлые глаза. Интересно смешались крови.       — Добрый день, — сказал мужчина, чуть склоняя голову. — Кадар ждёт вас наверху.       Не он. Кадар… Кажется, это по персидски. Хозяин судьбы или что-то вроде. Однако — пошлость. Если это элемент игры.       — Позвольте ваше пальто.       Его голос был мягким и низким. Бархатный — так ещё называют. Если прикрыть глаза, легко представить что это слуга, одетый в лёгкие шелка, собирается проводить гостя к своему господину.       Красиво. Чувственно. Банально.       Кадар. Подумать только, какая экзотика в духе дамских турецких сериалов. Осталось надеяться, что встреча пройдёт не в хаммаме.       Андрей передал пальто на руки мужчины и направился вверх по лестнице. Удивительно, что не было предложено проводить. Дом немаленький, предполагается, что гость должен ломиться во все двери? Но пока нет разочарований, играть по правилам топа — хороший тон. И задумка неплохая, если любить сюрпризы.       Андрей любил.       Лестница вывела не в коридор, как можно было ожидать, а в просторный зал. Оригинальное решение. Гостиная — лофт. Камень, дерево, чайная зона, немного контрастного текстиля. Не напрягает.       Он ожидал увидеть кого-то… Более подходящего к сухому, царапающему слух нику «Гравёр».       Он был намного моложе, чем ожидал Андрей. Очень худой, очень изящный, очень бледный. Слегка растрёпанные чёрные волосы — острые, похожие на перья пряди. Узкое лицо, резкие скулы, резкий разлёт бровей. Подведённые глаза.       И кружевная чёрная рубашка. И глянцевая кожа жилета, похожего на тугой корсет. И такие же перчатки, облегающие руки. Серебро цепочек.       Андрогинная внешность — так, кажется, это называется? Театральная тень. Таинственная, готичная, совершенно выпадающая из реальности Андрея. И из его ожиданий.       Андрей стоял и разглядывал тень с тем самым выражением холодной безучастности, с которой обычно изучал акты оценки произведений искусства. Он знал иссушающую силу этого взгляда — ему говорили.       Подыгрывать Гравёру он не собирался. Но… да. Он хотел оставить ему шанс. Или себе. Потому что это было необычно. И ещё потому, что парень был совершенно неприлично, невероятно красив. Его хотелось рассматривать, но уже не как акт оценки, а как само произведение. Даже если и забыть о цели визита. Скорее всего, придётся забыть…       Гравёр подошёл ближе. Остановился. Склонил голову чуть набок и спросил с искренним любопытством в голосе:       — Гилас… Интересный выбор ника. Ожидали найти Геракла?       Бледная, слегка неровная улыбка делала его лицо ещё более интересным и привлекательным, а голос приятно поигрывал модуляциями. Богатый голос.       Андрей улыбнулся в ответ:       — Похоже, я нашёл нимфу. Всё по канону.       Гравёр рассмеялся. Непринуждённым и ярким смехом.       — Что ж, есть шанс утонуть красиво, — сказал он. — Если он вам нужен.       — Кто? — не понял Андрей.       — Шанс.       Парень направился к дивану. И сел. И не смотрел больше на гостя. И вроде бы даже не собирался продолжать разговор.       А он умеет выстроить ситуацию максимально неудобно для собеседника. Отвратительное качество для делового человека, но в рамках игры весьма волнующее.       И здесь Андрей отчётливо видел черту, которую мог переступить и начать игру, или же он мог развернуться и не начинать её. Уйти.       Шанс, значит. Этот оживший персонаж тёмного аниме великодушно предлагает ему шанс. Какая прелесть.       Шипело внутри раздражение, но Андрей уже знал, что так оно шипит, когда уползает в дальний угол. Потому что изящная рука, затянутая почти до локтя в кожаную перчатку, а выше — в кружево, лежала на подлокотнике так невыносимо… художественно. И тонкие пальцы в чёрной коже — фетиш Андрея. И элегантные ботинки, и длинные ноги в узких брюках. И поворот головы, позволяющий любоваться резким, почти безупречным профилем.       Как можно развернуться и уйти вот от этого всего, если считаешь себя истинным ценителем искусства? Ну а фантазии… В конце концов, даже если не устроит вкус блюда, всегда можно насладиться эстетикой подачи.       — Хотите кофе? — спросил Гравёр, когда Андрей сделал пару шагов к дивану.       — Хочу.       — Приготовьте нам, если вас не затруднит. Всё необходимое найдёте в чайной зоне. Я пью американо.       — Почему «Гравёр»? — поинтересовался Андрей, ставя перед ним чашку с дымящимся кофе.       — Хотите красивый ответ? — усмехнулся Гравёр. — Потому что я оставляю линии там, где все привыкли видеть гладкую поверхность.       — Красиво, — согласился Андрей, наливая в свою чашку сливки. — Вы так и будете называть меня на «вы»?       — Да, — спокойно ответил топ.       И даже не подумал пояснить. Впрочем, разве он должен что-то объяснять? Тому, кто принял правила игры и остался? А значит, нижнему — на время этой встречи.       От этой мысли стало приятно. Несмотря на необычную внешность, Гравёр умел держать дистанцию. И манипулировать ею. А это непростая задача. И явно — наличие опыта.       Гравёр пригубил кофе, потом поводил над ним носом, вдыхая аромат. Полуопущенные ресницы — густые, угольно-чёрные, прямые. Тонкие ноздри трепещут, на губах тень улыбки.       Андрей следил за ним почти заворожённый этой совершенной, какой-то пронзительно-острой красотой.       И видел теперь, что Гравёр старше, чем показался вначале. Лет тридцать пять. Но выглядит юношей. Этакий нестареющий вампир. Этот образ может оказаться… небезынтересным в игре.       Андрей предпочитал раздавать роли и образы сам. Пусть и только в своей голове. Вначале. Чаще всего партнёры охотно подыгрывали. Правда, до этой встречи у Андрея всегда была возможность озвучить своё видение.       — Итак, Гилас. У вас было два решения, — мягко сказал топ. — Одно вы использовали, решив остаться. Второе пока у вас. Вы сможете решить, когда закончить встречу.       — Я? Разве у вас нет регламента для таких встреч?       Гравёр покачал головой.       — Нет. Я не тороплю вас. Я просто заберу всё время, которое вы готовы отдать.       Андрей вздохнул. Сколько раз этому топу удалось привести его в состояние растерянности за довольно короткое время? А это дорогого стоит. И в прямом смысле — тоже. Счёт, судя по всему, рискует быть огромным. Но теперь это вряд ли способно заставить его передумать.       — Могу я спросить?       — Конечно.       — Как я должен называть вас?       Гравёр улыбнулся.       — А как вам хотелось бы меня назвать?       Андрей мысленно сказал себе перестать удивляться. А вслух произнёс:       — Гравёр… Мастер?       И заметил, что в светло-карих глазах топа промелькнуло довольное выражение.       — Мастер, почему вам не интересно узнать, что нравится вашему нижнему? Речь даже не о том, чтобы удовлетворять его желания, а хотя бы использовать их для своего же удовольствия.       А теперь улыбка Гравёра стала другой — очень холодной.       — Не путайте то, что вам нравится, с тем, что вам нужно. Первое — каприз. Второе — моя работа.       — То есть вы знаете, что мне нужно? — скептически хмыкнул Андрей. — Если так, то ваш профессионализм предельно восхищает меня.       — Благодарю, — без тени иронии ответил Гравёр. — Снимите рубашку.       Этот переход не был резким. Фраза растеклась в воздухе, как аромат кофе. И повисла.       Нет, он не повторял приказа. И даже не смотрел. Секунды летели, а Андрей никак отчего-то не мог решиться прикоснуться к пуговицам. Пальцы будто помнили, как он застёгивал их перед выходом, но теперь подушечки только скользили по ткани, цепляясь за неровные швы.       Странно, он никогда не стремился играть в сопротивление или непослушание. Да и сейчас не хотел противиться. Просто не мог.       И вот теперь Андрей не хотел уйти, разочаровавшись, а хотел сбежать. Потому что понял, что его совершенно нетематично, совершенно не по-игровому тянет к этому парню. Желание было сильным, было слишком острым и раздражающим. Потому что он не понимал его природы. Потому что пришёл сюда не за сексом. Потому что никогда не испытывал влечения к мужчинам, которым идут кружева.       Красив — да. Необычен. Можно любоваться, как экспонатом в галерее. Но хотеть коснуться и, тем более, присвоить — почти кощунственно. Неправильно. Однако — хотел.       Он сдался, когда понял окончательно, что Гравёр никак не поможет ему. Ни приказом, ни взглядом, ни эмоцией. Он оставил и вправду только одно решение своему гостю — закончить встречу, когда гость захочет. Возможно, даже не сняв рубашку.       Тонкая ткань легла на диван. Между ними. И только тогда Гравёр посмотрел на Андрея. Рассматривал долго, со вкусом, а потом кивнул.       — Вы дрожите. Заметили?       Заметил? Да. После слов — да. Дрожь пробежала от лопаток к пальцам, будто тело вспомнило, что на него смотрят.       — Вам идёт дрожь. Не снимайте её, она — лучшее украшение, — улыбнулся топ. — Отнесите чашки на место. Когда вернётесь, снимете брюки и обувь.       — Да… Мастер.       Андрей залип взглядом на плече Гравёра, где под тонким чёрным кружевом молочно-бело светилась кожа. Потом торопливо и довольно неуклюже поднялся, подхватил чашки, чтобы отнести на столик в чайной зоне.       — Вы хотите меня, Гилас? — спокойный вопрос в спину.       — Да, — ответил Андрей, не поворачиваясь.       Стоять в одних трусах, возвышаясь над топом, Андрей посчитал неудобным. Для себя. Сесть на диван не решился. Опустился на колени, сцепил руки в замок за спиной, чуть раздвинул бёдра. Без приказа. Этакий своеобразный вызов, хотя вызовом это не было. Просто по-прежнему хотелось убежать. На коленях проще признать свою несостоятельность как беглеца. Лишить себя выбора, раз уж топ этого до сих пор не считает необходимым сделать.       — Вам нравится устанавливать правила снизу, Гилас? — спросил Гравёр, пристально рассматривая Андрея.       — Только когда я не могу получить распоряжений от верхнего.       — И вы принимаете решение самостоятельно.       — Принимаю.       — Несмотря на то, что ваш топ оставил вам право только на одно решение.       Андрей опустил голову. Чтобы не было замечено выражение лица, чтобы не выдать себя. В висках пульсировала кровь, и он боялся, что её стук выдаст его сильнее, чем взгляд.       — Простите. Готов понести наказание за дерзость.       — Ну разумеется, — насмешливо фыркнул Гравёр. — Наказание. Кто бы сомневался. Встаньте на четвереньки. Нет. Лицом ко мне.       Он подчинился, а через мгновение щегольские ботинки Гравёра стояли на плечах Андрея и ощутимо давили на его шею. Прямо перед собой Андрей видел ширинку топа и кусочек голого живота под задравшимся жилетом.       — Вы сами наказываете себя, Гилас, — сказал Гравёр. — Вас выбили из колеи противоречивые и недопустимые, с вашей точки зрения, желания. Так? Накажите себя ещё больше. Сделайте то, что вам хочется. Немедленно, Гилас.       Чуть более низкие ноты в мягком голосе, чуть сильнее давление грубой кожи в местах проекции сонных артерий.       Андрей прикрыл глаза.       — Могу я… снять с вас ботинки, Мастер? — хрипло попросил он.       — Да.       Как и ожидал. Ухоженные, узкие, изящные ступни с аккуратными длинными пальцами. Позволил себе подержать каждую в руках, погладить подъём, провести по линии вен, прежде чем вернуть их к себе на плечи. Замер от прикосновения к шее, от давления. Чувствовал, как член начинает пульсировать ещё сильнее, наливаясь кровью до предела.       — Продолжайте, — проговорил Гравёр холодно и погладил его краем стопы по щеке. Горячо.       Андрей повернул голову, коснулся губами гладкой кожи, прошёлся языком по ходу выпуклой вены, поднялся к косточке на щиколотке. Футфетиш всегда входил в его основной набор заказываемых услуг. Здесь Гравёр сделал так, что это не было заказано. И это сводило с ума. Он действительно стоит выданных на его счёт рекомендаций. И своих денег. И всего…       — Не увлекайтесь слишком. Если ваше дальнейшее поведение удовлетворит меня, я позволю вам ласкать мои ноги ещё. Сейчас вы встанете и я провожу вас в душевую.       — Я был в душе, Мастер. И я подготовлен.       — Разве я спрашивал вас об этом?       Гравёр убрал ноги с его плеч, наклонился вперёд и заглянул Андрею в лицо.       — Вы будете отвечать, когда я вас спрошу, Гилас. Вам понятно?       — Да, Мастер.       — Вставайте и следуйте за мной.       Босой, он двигался с кошачьей мягкостью и ловкостью. Андрей смотрел на туго обтянутую тесными штанами задницу Гравёра и мог думать только о том, как хотел бы вылизать её. Начать с этих офигенных скульптурно-совершенных ступней и подниматься поцелуями по бесконечно-длинным ногам к поджарым крепким ягодицам.       Андрей пришёл за игрой, но мучительно хотел секса с этим невероятным парнем. И Гравёр прав — это и есть наказание. И выдержать его будет крайне сложно. И наказание, и самого Гравёра.       И ледяную воду. В душевой, выложенной серой каменной плиткой и напоминающей камеру в подземелье, Гравёр велел избавиться от трусов и встать к стене лицом к нему.       — Руки за головой. Держите и не пытаетесь прикрыться.       Андрей чуть было не начал возражать, что прикрываться он и не думал, но струя холодной воды, поданная из шланга со снятой насадкой, заставила его совершенно унизительно взвизгнуть и едва ли не подпрыгнуть.       Гравёр буквально хлестал его этой ледяной плетью. Шея, грудь, прицельно — соски, живот.       — Постарайтесь сохранять позу, Гилас, — напутствовал его топ, прежде чем направить струю на пах.       Гравёр, конечно, убавил напор. Но жестокости процедуры это не снизило. Жар возбуждения сменился чуть ли не режущей болью мгновенно.       Андрей согнулся, не в силах держаться прямо.       — Выпрямитесь, — ровно сказал Гравёр, выключая воду. — Держите руки за головой и смотрите прямо на меня.       Андрея трясло. От холода, от послевкусия боли, от новой волны смутного возбуждения. Пока ещё неявного, но ощутимого.       Того самого. Правильного. Безжалостно, но действенно Гравёр напомнил ему, зачем Андрей пришёл сюда изначально. И это тоже было правильно.       — Вы были перевозбуждены, Гилас, — всё тем же ровным тоном продолжал Гравёр. — Я не планирую позволить вам освободиться слишком рано. Вы мне нравитесь. Поэтому вам предстоит развлекать меня долго. И вам придётся позабыть на это время о возможности кончать. Я позабочусь об этом.       И возбуждение и раздражение одновременно.       — Верю, Мастер, — хрипло сказал Андрей и добавил: — А если я не согласен?       Добавил не затем, чтобы возразить. Добавил, чтобы услышать ответ.       — Мне всё равно, согласны ли вы. Мне важно, что вы готовы.       — Готов?       — Доставлять удовольствие мне, — улыбнулся почти кокетливо Гравёр. — Я ведь не ошибся?       Он подошёл ближе, шлёпая босыми ногами по лужицам воды на плитке. Провёл пальцами, затянутыми в чёрную кожу по груди Андрея, небрежно коснулся ещё напряжённого от холода соска.       — Тем способом, который мне будет нужен, так, Гилас?       — Да, Мастер.       Да. Разумеется, да. Как бы не узнал Гравёр о тайных фантазиях клиента, хоть телепатией, хоть бы и шпионажем — пусть. Быть лишённым выбора лишь непреложной уверенностью верхнего. Это тонкая игра, но пока этот топ справляется с ней так, что… Уже не хочется называть это игрой.       А хочется сползти вниз и собрать языком воду с его ног.       — Подойдите к комоду и достаньте из верхнего ящика то, что там лежит. Надеюсь, вы знаете, как обращаться с этими предметами. Когда закончите — выходите. Я буду ждать вас ровно четыре минуты. Табло на стене. Не успеете — будете разыскивать нужное вам помещение самостоятельно.       — Четыре минуты, — хмыкнул Андрей и направился куда было указано.       — Три, — бросил Гравёр, выходя за дверь.       Чертовски унизительно было вводить себе небольшую ребристую пробку в задницу и ещё более унизительно самому надевать клетку для члена.       Унизительно и возбуждающе до огненных вспышек перед глазами. Выходить поспешно, потому что небольшое табло над комодом уже почти отсчитало три грёбаных минуты.                   Сжимать во вспотевшей ладони маленький ключик.       И вложить его в протянутую руку Гравёра. И выдержать его довольный и сейчас ласкающий взгляд. Тёплый. Искрящийся.       — Идите за мной, Гилас. Строго на два шага позади.       И снова перед глазами затянутая в кожу и кружево спина, острые прядки волос на шее, горьковатый аромат — слегка полынный с нотками цитруса.       И каждый шаг приносит болезненное и желанное ощущение беспомощности, подчинённости и стыда. Клетка впивается в напрягающуюся плоть — больно. Но правильно. Желание неуместно, желание наказуемо. Его нужно пресекать.       Накрывало. Разум начинал свой загул по фантазиям, и это было великолепно. Тонкие-тонкие грани у иллюзий, но Гравёр — сам иллюзия. Тонкая, изящная, жестокая фантазия…       — К станку, — велела фантазия, когда показавшийся бесконечным путь закончился в прекрасно оборудованном помещении.       Разглядывать которое детально Андрей уже просто не мог. Ноги почти подгибались, когда он подходил к указанному месту.       — Я хочу выпороть вас, Гилас, — сказал Гравёр, ловко фиксируя руки Андрея и устанавливая наклон обитой кожей скамьи так, что зад нижнего оказался высоко задран. — Сильно. Я хочу, чтобы вы не пытались сдерживать крики. Сделаете это для меня?       — Я… попробую, Мастер.       Но это он откуда мог знать? С криком у Андрея были крайне сложные отношения. Обычно он требовал в списке услуг кляп. Всегда. И всегда втайне мечтал, чтобы про это пожелание забыли. Проигнорировали. Но у La Chambre Noire безупречная репутация. И ни один доминант, рекомендованный клубом, не нарушит пожеланий клиента.       Только разве что такой, какой даже не станет их слушать.       И на мгновение стало немного страшно. Уж слишком много попаданий в яблочко, слишком много совпадений.       — У вас есть стоп-слово и право прекратить сцену, — мягко сказал Гравёр, словно читая его мысли.       Он распустил ремешок кожаного наручника на одной руке и отошёл на полшага. И это было страшнее. Не надо свободы. Не сейчас. Никакой.       — Нет, — Андрей мотнул головой, — Нет. Простите. Продолжайте, прошу вас.       Гравёр обошёл его, присел на корточки и заглянул в лицо.       — Посмотрите на меня, Гилас. Я хочу вас выпороть. И хочу, чтобы вы кричали. И вы будете кричать и плакать. Вам немного не по себе — вы напряглись. Не потому, что боитесь боли. Вы испугались того, что я слишком точно угадал ваше желание. Но правда в том, что это и моё желание. Я люблю слушать крики и видеть слёзы. Здесь нет мистики, нет заговора. Я оставлю одну руку свободной. И вы будете держать в ней ключ от вашей клетки. Как только вы уроните его — я остановлю порку. Вам понятно?       — Да, Мастер.       Он видел совсем рядом с собой глаза Гравёра, видел его резко очерченные губы и чёрную, глянцевую прядь волос, разрезающую высокий лоб. И мечтал о чём никогда даже не думал мечтать — о поцелуе. Вот чтобы сейчас тонкая рука в кожаной перчатке сгребла бы его волосы, рванула к себе, а эти красивые губы втянули его в поцелуй.       Андрей никогда не целовался с мужчинами. Ползал в ногах, подставлял спину и зад под плеть, отсасывал, но не целовался.       Нет, не брезговал. Нет, не табуировал в сессиях. Просто не хотел. Не возникало желания. Возникло. Вот только что.       И Гравёр вдруг улыбнулся, опустил ресницы и подался вперёд, оставив между их губами ничтожное расстояние. Вложил в свободно опущенную руку Андрея ключик и сжал его кулак.       И тут же отстранился, легко поднявшись на ноги. А Андрей чуть не всхлипнул от острого разочарования.       Но тут же вздрогнул от прикосновения к заднице. Поглаживания рукой в перчатке. Уверенного, хозяйского. Стиснул ключ в руке, чувствуя как ногти врезаются в ладонь.       А рука Гравёра ощупывала и мяла ягодицы, играла с основанием пробки, то чуть вытаскивая её, то загоняя внутрь. Прошлась между широко разведенных ног, покатала яйца и тут же сжала их до ощутимой боли. Легонько пошлёпала, отчего почти уже смирившийся член снова попытался восстать в своём узилище.       Слёзы. Топ хотел его слёз. И криков. И Андрей был уверен теперь — даст. Он даст всё что требует от него Гравёр. Потому что Гравёру хочется отдать. Кинуть к его идеальным ногам и слёзы, и крики и восхищение. Нет — преклонение. Ему хотелось не подчиняться — поклоняться. Как идолу, как шедевру искусства…       На разогреве — умелом, наполненном, горячем — Андрей поплыл снова. И снова топ очень тонко подловил момент для смены девайса.       А рука была не из лёгких. Плотные насыщенные удары плети-снейка ложились часто, вытягивали тягучую, с долгим отголоском боль.       Гравёр менял ритм и силу, чередуя серии коротких и резких укусов с долгими уводящими ударами с протяжкой.       Выбивал сначала глухие стоны, которые становились выше и глубже, потом короткие вскрики и вскоре те самые — желанные ему крики.       Ушёл на спину, клал удары перекрёстно. Будут красивые следы. Их можно будет разглядывать в зеркале и вспоминать, когда садишься. И думать о том, что как было бы круто получать такую порку с головой, зажатой между офигенных ног Гравёра. А потом в благодарность целовать эти ноги, тереться о них мокрыми от слёз щеками.       И возможно потом давиться толчками его члена в горле, стоя на коленях…       На коленях стоял Гравёр. Вытирал слёзы с лица Андрея. Чуть улыбался.       — Я… не бросил ключ, — прошептал Андрей.       — Благодарю вас, — тихо ответил Гравёр. — Вы очень выносливы. Вы порадовали меня. Вернёте мне ключ?       Андрей прикрыл глаза в знак согласия.       Топ потянул его руку к себе. Разжал стиснутые пальцы, забрал ключик и внезапно прижал его ладонь к губам. Поцеловал в середину, прошёлся горячим мягким языком по пальцам, втянул в рот указательный — почти целиком. Пососал, потом прикусил подушечку. Андрей коротко простонал — кровь ринулась к паху горячей волной.       — Сейчас я развяжу вас, Гилас. Мы пойдём на кровать и я немного позабавлюсь с вами. Скажите, вам нужен отдых?       Отдых? Кровать? О чём он вообще говорит сейчас?       — Позабавитесь? — слова царапали горло.       У губ внезапно оказалась открытая бутылочка воды с соломинкой.       — Пейте. Я помню о ваших табу, — усмехнулся Гравёр. — Я не собираюсь вас трахать, если вы боитесь… что не сможете мне отказать.       Андрей сделал несколько глотков и поднялся, опираясь на неожиданно сильную руку топа.       — У меня табу только на анальный секс со мной, Мастер, — сказал он и тут же ощутил, как запылали щёки. — Если позволите, я бы мог…       — Я подумаю, — непринуждённо перебил его Гравёр. — Как вас использовать дальше. А пока идите и ложитесь на кровать. На спину. Руки за голову, ноги согните в коленях и разведите широко. И ждите меня. Вероятно, вам будет больно лежать, но постарайтесь не сильно ёрзать.       Лежать на истерзанной спине действительно было больно. Но Андрей не ёрзал, повинуясь приказу Гравёра. Даже если он сейчас не видит. Даже если не запретил впрямую, а подал приказ в виде вежливой просьбы.       Исполнять эти просьбы было важно. Было правильно. Потому что впервые за много лет Андрею удалось поверить в то, что им управляют по-настоящему. Ледяная стена вежливости и дистанция парадоксального «вы» сковали волю похлеще любых приказов и давления. Хотелось покорно следовать ровному, спокойному и очень отстранённому тону. Слушать и исполнять.       Почти гипноз. Почти иллюзия. Этот холодный мужчина с лицом слишком идеальным, чтобы быть мужским. Слишком резким — чтобы быть женским. Он играл изящно и тонко. И не играл. Это завораживало.       Иногда власть — это не крик и не приказ. Это приглушённый голос, сказанный не тебе, а в твоё пространство. Это взгляд, который не ищет встречи, но эта встреча всё равно состоится.       Это как стоять на льду, когда ты не знаешь — выдержит или нет. Но стоишь, потому что тебе и страшно, и ты не можешь оторвать взгляда от пропасти тёмной воды под ледяным стеклом. И вот: ты уже не готов отойти на безопасный берег.       Именно так Андрей себя и чувствовал. И это было чертовски правильно. Желанно было. Он закрыл глаза. Время растворилось в ожидании и фантазиях, потеряло всякий смысл. Час? Пять минут?       Где-то в трещине между реальностью и воображением стоял Гравёр.       Андрей не сумел заметить, когда тот вернулся и сколько он уже стоит у кровати, разглядывая открытое перед ним тело, почти по-птичьи склонив голову набок. Белая-белая кожа, короткая обтягивающая рубашка или топик с рукавами из тонкого чёрного кружева, кружевные же трусы, едва ли что-то скрывающие. Перчатки. Худое гармоничное тело, напоминающее тело танцора, изящество в каждом движении. Лёгкий стек в руке.       Андрей чувствовал, как в груди ширится разлом. От него расходятся линии во все стороны. Туда, где жил когда-то контроль. Где теперь заселилось желание преклоняться. И обладать. Всё вместе. Так бывает?       Кожа перчаток. Тонкое гибкое тело. Кружево. Стек.       Безмолвная сцена, как будто Андрей открыл дверь туда, куда не собирался входить. И застыл на пороге.       — Вы удивительно красивы сейчас, Гилас, — сказал Гравёр. — Я слышу, как вы дышите. Это почти музыка. Нет, не шевелитесь. И не бойтесь смотреть на меня, когда я вас разрушаю. Я ведь разрушаю вас?       Теперь его голос звучал иначе. Тёк шёлковой водой, переплетал кружевным узором. Не был тёплым. Но играл бликами. Как зимнее солнце.       — Это вы… слишком красивы, — выдохнул Андрей. — Кружево. Я не ожидал, что это будет так… Больно.       — Но вам нравится.       — Да. Почему вы его носите?       Гравёр тихо рассмеялся. Оперся коленом на край кровати, навис над раскинутыми бёдрами Андрея.       — Оно красивое, тонкое и рвётся там, где мне нужно, — прошептал он, склоняя голову над закованным в клетку членом. — И когда нужно.       Звук, который издал Андрей, он и сам бы не смог определить.       Вот что было настоящей пыткой. Соблазн и недоступность.       Горячий язык пощекотал плоть через ячейки. Андрей стиснул зубы, чтобы сдержать вскрик. Потому что было ощущение, что его многострадальный член прижгли калёным железом.       Гравёр погладил внутреннюю сторону его бедра, слегка защипнул кожу и снова отстранился.       — Хочу подарить вам выбор, Гилас.       — Благодарю, Мастер.       Получилось чуть-чуть раздражённо. Но Гравёр только улыбнулся. Сгрёб в руку мошонку Андрея, сжал и заговорил, то усиливая, то ослабляя давление пальцев.       — Я могу сейчас снять клетку и позволить вам кончить. И даже помочь вам в этом. Или вы потерпите ещё некоторое время заключения и выдержите ещё одну порку. По внутренним сторонам бёдер и промежности. Хлопушкой стека. После чего я освобожу вас и позволю вам ласкать меня так, как вы захотите. Выбирайте.       — Смешно, — сказал Андрей и охнул, когда пальцы Гравёра сжались сильнее. — Мой выбор очевиден…       Под его рукой Андрей невольно елозил задом по кровати, отчего пробка ощутимо напоминала о себе, а иссечённые ягодицы снова загорались яркой, почти ожоговой болью.       — Чувствуете? Это ещё даже не боль. Это её предисловие. Вы готовы терпеть для меня?       — Я готов, Мастер, — прошипел Андрей.       — Тогда терпите, Гилас. Вы невероятно хороши в терпении. И не сводите ног. Сможете? Или вас зафиксировать?       — Смогу, Мастер.       Он вытерпел. Срывался на крики, выгибался корпусом, подбрасывал бёдра. Но не убрал рук из-под головы, не попытался свести бёдра.       Из упрямства. Из желания доказать Гравёру сколько на самом деле готов терпеть для него. Доказать и показать.       Хотел понравиться ему? Заслужить награду? Смешно, но пусть и так. Хотел.       Гораздо сложнее было избавиться от стыда за залитое слезами лицо, которое не смел отворачивать, не смел отводить взгляда от прищуренных, слегка чумных глаз Гравёра.       Видел, как он наслаждается процессом. Как кончик его языка облизывает пересыхающие губы. Слышал, как становится частым и рваным его дыхание. Замечал, как напрягаются мышцы плоского живота над полоской чёрного кружева.       И готов был терпеть и больше. Дарить ему то, что он желает забрать. Боль, унижение, стыд и наслаждение.       А потом забрать сам. Свою — обещанную — награду.       И как только разомкнулась клетка, уже не спрашивал. Сжал пальцы на запястье Гравёра, рванул к себе. Перевернул, укладывая бережно на спину, сам оказался сверху. Лишь ненадолго замер, опираясь на руки и нависая над ним.       — Можно?       — Я обещал вам…       Он целовал длинную шею, острые ключицы, грудь под кружевным узором. Почуял одобрение: Гравёр зарылся в его волосы, прижимал голову к груди.       Андрей рванул зубами эту чёрную паутину и приник к открывшимся соскам. Терзал их губами, даже прикусывал, втайне ужасаясь своей дерзости и тут же забывая об ужасе. Сползал вниз. Щекой по твёрдому вздрагивающему животу. По восхитительно гладкой коже. Накрыл ладонью напряжённый член Гравёра под тонкой-тонкой тканью.       Пусть этот кусочек ткани пока разделяет их.       Вскинул бёдра парня себе на плечи. Сильные, гладкие бёдра. Стройные ноги. С сухими длинными мышцами, с чёткими линиями. Без единого волоска.       Целовал, поворачивал руками, вытягивал. Вылизывал, выцеловывал каждый сантиметр, каждую трепещущую жилку. Стопы, щиколотки, колени. Иногда, поднимая голову, видел лицо Гравёра — бледное, с закрытыми глазами, закушенными губами.       Тот постанывал едва слышно. Но Андрей слышал. И хотел, чтобы стоны были громче. Он хотел Гравёра. Хотел этого мужчину так, как никогда и никого до этого. Впору просить топа снова отлупить его по мошонке, чтобы выбить это слепящее желание. Чтобы даже мысли не возникало.       — Хотите меня, Гилас? — то ли шёпот, то ли стон.       Сначала показалось, что показалось. Потом пришло осознание. И восторг, похожий на взорвавшийся в мозгу фейерверк.       — Хочу, — Андрей уткнулся лицом в его бедро. — Хочу тебя до одури. Простите… Мастер.       Да хрен с ним, с Мастером. С правилами, с протоколами. От желания сводило челюсти и вязало в узел исстрадавшиеся яйца.       — Всё в тумбочке. По левую руку.       Он будто не заметил оговорки. А может, и не заметил. Его член был горяч и обжигал руку Андрея через кружевную преграду, мышцы ног и пресса подрагивали напряжением. Желанием.       — Можете не сдерживаться, — выдохнул сладкий яд Гравёр. — Возьмёте меня спереди. Можно жёстко.       Андрей фыркнул ему в коленку и потянулся к тумбочке. Можно жёстко. Можно не сдерживаться. Разрешил. Или приказал?       А ведь не разрешил бы, так и сдох бы Андрей от желания между этих ног. Но не рыпнулся бы. Нет.       Вернулся с добычей — смазка, презервативы. Нагнулся над пахом Гравёра. Прижался губами к ткани и поднял глаза.       — Рвать?       — Рвите, — позволил Гравёр и криво, ломано улыбнулся.       И снова облизал губы.       Декаданс. Символизм. Обрывки чёрного кружева на кровати, рядом со стеком и брошенной клеткой.       Выбритый начисто пах. Гладкий, как у девушки. Ноги, обхватившие тело Андрея с жёсткой непререкаемой требовательностью.       Навстречу податливое тело. Само задающее глубину. Запрокинутая голова, натянутые канаты шейных мышц — вся эта безумная анатомия напряжения и страсти.       Не сдерживаться. Хотел бы — уже не смог. И приказом, и просьбой не остановишь. Вбивался в тугую плоть и жмурил до слепящих пятен веки. Чтобы оттянуть, отодвинуть момент оргазма. Но уже невозможно.       Кусал за острую коленку, чувствовал, как рука Гравёра тянет его за волосы, а потом наоборот прижимает голову плотнее.       — Не сдерживайтесь…       Наверное, он кричал, когда кончил. Во всяком случае, в голове билось эхо его крика. Или не его.       Гибкое тело под ним потряхивало.       Андрей опустил глаза, увидел как Гравёр зажимает свой член в кулаке, а между пальцев просачивается струйка спермы.       Когда он успел снять перчатку?       Он шумно выдохнул, спустился ниже.       Забрал эту руку, разжал её.       — Позволите?       Гравёр не ответил, но изящная кисть дрогнула и осталась в ладони Андрея.       Он вылизал всё начисто. И руку, и опавший член и паховые складки, куда попали брызги.

***

      Гравёр стоял у окна, спиной к Андрею, пока тот одевался после душа. Обнажённый, он ещё больше напоминал скульптуру совершенством и гармоничностью форм. И теперь уже полной недоступностью. Снова.       И не поверишь, что полчаса назад он извивался под Андреем и впивался пальцами ему в задницу, жадно требуя усилить толчки. Скулил, закусывая собственную руку и почти тянулся губами к губам Андрея.       — Обговорите условия оплаты с Рамином, — не поворачиваясь сказал топ. — Он ждёт вас в холле.       — Конечно. Могу я задать вопрос?       — Да.       — Вы знали мои предпочтения, так? Заранее как-то узнали.       — Будете предъявлять претензии? — насмешливо и холодно спросил Гравёр.       — Не буду. Буду просить вас о новых встречах. Мастер. Это возможно?       — Если хотите.       Равнодушная, холодная, прекрасная дрянь. То, что нужно.       — Хочу, — сказал Андрей.       И вышел.