Без названия

Лето 1936 года, Нью-Йорк. На часах за полночь. В кабинете, где обычно царила ледяная точность и запах крепкого табака в сочетании с ритмичным стуком счёт, стояла тишина. Счета, бумаги, стопки монет — всё было брошено в беспорядке. На кожаном диване, подложив под голову пиджак вместо подушки, спал Меер Лански. Он не просто спал — он был выключен, вырублен, как перегоревшая лампочка. Несколько дней подряд он вел бухгалтерию трёх казино и двух подпольных операций. Он не ел, не пил, лишь шептал цифры, выстраивал схемы, и глаза его щёлкали, как у печатной машинки. — Он так больше не протянет, — прошептал Лаки Лучано, стоя в тени, прислонившись к дверному косяку. — Этот гений нас переживёт, но если его сейчас не уложить, он сгорит. — Он сам себя уложил, — буркнул Бэни Сигел, присаживаясь у дивана. — Первый раз вижу, чтоб он сам отрубился. Без кофе, без сигары, без “ещё пять минут”. Но ночь была беспокойной. Меер дёрнулся. Лицо его скривилось, пальцы сжались в кулак. Он начал шептать что-то на идише — обрывки фраз, знакомых Бэни по бабушкиным причитаниям. Потом вскрикнул. Затем застонал. Потом заорал на идише. — מאַמע! טאַטע! שלאָג, לויף נאָר, שלאָג! (“Мама! Папа! Бей, просто, беги, бей!)  — Меер?! — Альберт Родштейн влетел в комнату. Он только что пришёл из клуба, но услышав крик, забыл про весь вечер. — Эй, קליין, (“малыш”) проснись! Это сон, всего лишь сон! Меер вскочил. В глазах — паника. Лоб в холодном поту. Он сжал Альберта за плечи так, что тот поморщился, но не отпустил Лански. Альберт который всегда относился к людям с завидным безразличием, сейчас успокаивающие гладил плечи Мэера и смотрел на него с такой понимающей грустью.  — זיי האָבן פֿאַרברענט די שול... זיי... האָבן אַלעמען אַרײַנגעטריבן אין קעלער... איך האָב געמיינט איך זאָל אויך דאָרט זײַן, אָבער איך בין אַנטלאָפֿן... אבער אלע מיינע פריינט. אונזער לערער איז געווארן צוגעהאקט צום טויט מיט א האַק. עס איז געווען אזוי פיל בלוט (Они сожгли школу… они… загнали в всех в подвал… я думал, я там тоже должен был быть, но я убежал…Но все мои друзья. Нашего учителя зарубили топаром. Там было столько крови…) — он всё ещё говорил на идише, но голос трещал, как стекло под сапогами. — Это Нью-Йорк, Меер. Ты дома. — Бэни аккуратно схватил его за руку. — Здесь нет казаков. Тут твои друзья, брат. Тут семья. Меер моргнул. Словно вернулся. Посмотрел на Бэни, потом на Альберта, потом уткнулся лбом в колени. Бени принёс ему стакан воды. Мэер залпом выпил его. Глаза еврея были на мокром месте. Он прерывисто тяжело дышал, но всё-таки не заплакал. Не позволил себе. Через какое-то время Мэер пришел в себя. Снова надел холодную надменную маску. Стал тем самым счетоводом мафии, которым знал его мир.  -Мне надо кое-что перепроверить в отчетах.- пробормотал Лански.  -Завтра перепроверишь. -ответил ему  Бэни- Может я и не самый умный человек в этой комнате. Но даже я знаю, как недосып влияет на способность человека к счёту.  Со стороны Лаки смотрел молча. Он, итальянец, никогда не знал, через какой ад прошёл его лучший друг. Он слышал про погромы, как про что-то далёкое, почти мифическое. Ну, были. Ну, жгли. Но смотря на Меера, скрючившегося, с красными глазами и дрожащими руками, он вдруг понял: Это не цифры сделали его гением. Это страх. Это детство на костях, где счёт вёлся не в долларах, а в спасённых жизнях. Когда Бэни и Арнольд покинули комнату, Лаки подошёл, положил руку на плечо Мэера. — Ты выжил. И теперь ты сделал так, что мы все живём лучше. Поэтому тебе можешь спать спокойно. Мы рядом.  Лучано крепко обнял друга. Пряча его в своих объятья. Мэер не заплакал. Просто не позволил себе. Но все же в этой комнате, среди гангстеров, игроков, и убийц, он всё же чувствовал себя в большой безопасности ,чем где либо в еще. Этот мир преступников хорош тем, что только здесь от Мэера не требуют быть добрым и слабым, не требуют извиняться. Если он встретит кого-то из тех людей. Мэер убьет их всех.