Костëр без дров

      Сынмин привык отдавать тепло. Он делает это тихо, без лишних слов, даже когда внутри у него пусто. Его руки всегда заняты делом. То стаканом кофе для уставшего одногруппника, то перевязанным пальцем Минхо после неудачного пореза на кухне, то одеялом, натянутым до подбородка соседки по общежитию, которая простудилась. Он улыбается, когда спрашивают, как у него дела, и кивает: «Всё хорошо». И никто не замечает, как его пальцы слегка дрожат, когда он поправляет очки, или как тень задерживается в его глазах на секунду дольше, чем нужно. Его детство научило его молчать. Родители были заняты всегда. Когда у него поднималась температура, они забывали проверить, принял ли он лекарство. Он сам рылся в аптечке, находил таблетки, глотал их, запивая холодной водой, потому что никто не догадался вскипятить чайник. Он шел в школу, даже когда голова раскалывалась, даже когда в глазах плыло. Однажды он упал с лестницы, неудачно подвернув руку. Боль была острой, жгучей, но он только стиснул зубы, поднялся и пошел дальше. К вечеру запястье распухло, но он не сказал ни слова. Родители заметили только через три дня, когда он не смог держать ложку. Теперь он живет с Минхо и разделяет с ним любовь. Они снимают квартиру недалеко от его университета — маленькую, но уютную, с большим окном в гостиной, через которое вечером льется золотой свет. Минхо шумный, яркий, всегда в движении. Он разбрасывает одежду по полу, оставляет кружки с недопитым кофе на подоконнике и громко смеется, когда смотрит мемы в телефоне. Сынмин за ним убирает, складывает одежду в корзину для белья, моет кружки и улыбается, слушая его смех. Но иногда, очень редко, когда Минхо не видит, Сынмин останавливается. Он стоит у окна, сжимая ладони в кулаки, чтобы они не дрожали. Он чувствует, как усталость накатывает волной от бессонных ночей над конспектами, от бесконечных «спасибо», которые он раздает направо и налево, от того, что внутри будто выжжено дотла. Но он не говорит. Не может. Потому что привык, что его боль — это что-то неважное, что-то, что можно перетерпеть, задвинуть подальше, забыть.

***

      Утром Сынмин открывает глаза, и первое, что он чувствует — это тупой, ноющий гул в висках. Голова тяжелая, будто налита свинцом, а веки прилипают друг к другу, словно склеенные клеем. Он провел всю ночь за конспектами, перечитывая одни и те же строчки снова и снова, потому что мысли путались, а буквы расплывались перед глазами. Кофе, выпитый глубоко за полночь, уже давно перестал помогать, оставив после себя только горький привкус и учащенное сердцебиение. Он медленно садится на кровати, и комната слегка плывет перед глазами. Рука автоматически тянется к телефону — половина восьмого. Обычно в это время Минхо уже шумит на кухне, роняет ложки, громко включает воду или напевает что-то под нос. Но сейчас тихо. Слишком тихо. Сынмин нахмурился. Он встает, пол под ногами кажется неустойчивым, будто палуба корабля во время легкой качки. Он делает шаг, потом другой, и холод паркета проникает сквозь тонкие носки. Сердце Сынмина сжимается. Он не понимает, почему это его так беспокоит. Может, Минхо просто вышел раньше? Но он никогда не уходит, не сказав хотя бы пару слов. Он выходит в коридор, и тут же его обволакивает теплый, насыщенный аромат. Что-то жарится на сковороде, пахнет маслом, яйцами и чем-то еще, сладковатым, возможно, тостами. Он замирает на пороге кухни. Минхо стоит у плиты, спиной к нему. Он в старом, растянутом свитере, который Сынмин несколько раз собирался выбросить, но так и не поднял руку. Его волосы слегка взъерошены, как будто он только что провел по ним пальцами, а не расчесал как следует. Он что-то помешивает на сковороде, и его движения уверенные, но небрежные, будто он делает это на автомате. На столе уже стоит тарелка с аккуратно нарезанными фруктами: яблоки, бананы, даже несколько долек апельсина, хотя Сынмин точно не помнит, чтобы они покупали их вчера. Рядом стоит стакан сока, и Сынмин знает, что это именно апельсиновый, потому что Минхо запомнил, что он любит его больше всего. Сынмин не двигается. Он просто смотрит, и в голове роятся вопросы, один за другим, будто пчелы в улье. Почему? Почему Минхо стоит здесь, в семь утра, и готовит завтрак? Почему он нарезал фрукты, хотя обычно ест прямо из холодильника, даже не потрудившись положить их в тарелку? Почему он вообще тратит на это время? Разве я для него настолько важен? Мысль кажется чужой, почти пугающей. Сынмин привык быть тем, кто заботится. Тем, кто молча терпит, кто улыбается, когда внутри все болит, кто всегда найдет силы для других, даже если сам едва держится на ногах. Он не знает, что делать, когда заботятся о нем. Минхо оборачивается, и его глаза сразу находят Сынмина. Он улыбается широко, беззаботно, будто сегодня самый обычный день. — О, ты уже проснулся, — звучит слишком громко для этого тихого утра. Минхо явно в хорошем настроении, в отличе от Сынмина. — Я как раз собирался тебя будить. Сынмин хочет что-то сказать. Спросить, зачем Минхо все это, спросить, почему он не спит, почему не занят своими делами, почему вообще тратит время на то, чтобы резать фрукты и жарить яйца, когда Сынмин мог бы просто съесть бутерброд. Но вместо этого он молчит. — Садись, — Минхо машет лопаткой в сторону стола. — Все почти готово. Сынмин кивает и медленно подходит к столу и садится. Стул слегка скрипит под его весом. Он берет стакан сока, делает глоток, чувствуя как кисло-сладкий вкус разливается по языку. Минхо ставит перед ним тарелку: яичница с помидорами, тосты, даже немного сыра, аккуратно нарезанного ломтиками. Все выглядит идеально. — Ты вчера поздно лег, — говорит Минхо, садясь напротив. — Решил, что тебе нужен нормальный завтрак. Сынмин смотрит на него. Минхо жует свой тост, и крошки падают на тарелку, а уголок его рта вымазан вареньем. Он не делает ничего особенного. Но почему-то Сынмину кажется, что он вот-вот задохнется. Он опускает глаза на свою тарелку и тихо говорит: — Спасибо, хëн, — больше ничего. Потому что если он скажет что-то еще, если попытается объяснить, что творится у него внутри, то, возможно, сломается. А он не может себе этого позволить. После завтрака Сынмин собирается в университет медленно, потому что каждое движение требует от него невероятных усилий. Его сумка кажется тяжелее обычного, ремень рюкзака врезается в плечо, а учебники внутри нее громоздкие и неудобные. Перед тем как выйти, он поворачивается к Минхо, который уже обувается, торопясь на работу. Сынмин делает шаг вперед, касается его руки легким движением пальцев, а потом наклоняется, чтобы оставить быстрый, почти невесомый поцелуй в уголке его губ. Минхо улыбается в ответ, даже не задумываясь, потому что для него это так естественно принимать эту ласку, как будто она принадлежит ему по праву. Сынмин же каждый раз чувствует, как что-то внутри него сжимается, будто он не имеет права на такие простые вещи, будто он берет что-то, что ему не принадлежит. Университет встречает его шумными коридорами, толпящимися студентами, смехом, который режет уши. Он проходит мимо, улыбаясь знакомым, но не останавливаясь, потому что сегодня даже обычное "привет" кажется непосильной задачей. В аудитории он садится за парту у окна, ставит перед собой конспект и делает вид, что слушает, но слова преподавателя расплываются в его голове, превращаясь в белый шум. Лоб горячий, а веки медленно слипаются. Он кладет руку на лоб. Да, температура. Он знает это ощущение слишком хорошо: легкий озноб, дрожь в пальцах, сухость во рту. На перемене он заходит в аптеку рядом с университетом. Полки заставлены яркими упаковками, и он долго стоит перед ними, пытаясь сосредоточиться, но названия лекарств сливаются в одно пятно. В итоге он берет то, что обычно покупал себе в детстве. Дешевые таблетки от температуры, которые всегда лежали в дальнем ящике их домашней аптечки. Фармацевт что-то спрашивает, но Сынмин лишь кивает, не вникая в смысл слов, и быстро расплачивается, засовывая чек в карман, будто стыдится самой покупки. После пар он идет домой, ощущая, как каждый шаг дается ему с трудом. Ноги дрожат, будто вот-вот подкосятся, а спина покрывается липким потом, несмотря на прохладный осенний воздух. Он останавливается у перекрестка, ждет зеленого сигнала светофора. Ему кажется, что он засыпает стоя, потому что мир вокруг на секунду теряет четкость. Но он не позволяет себе замедлиться, не позволяет себе жалеть себя. Он просто идет, стиснув зубы, потому что так было всегда, он терпел, молчал, шел дальше, даже когда тело кричало о помощи. Дома он сразу бросает сумку в угол, снимает обувь и идет на кухню. В холодильнике лежит курица, которую он купил вчера, немного овощей, пачка лапши. Он режет мясо медленно, потому что пальцы не слушаются, а нож кажется слишком тяжелым. Голова раскалывается, но он не останавливается, потому что знает, что Минхо придет поздно, после работы, уставший, голодный, и ему нужно будет поесть. Сынмин включает плиту, ставит сковороду и запах масла заполняет кухню. Он мешает содержимое сковороды, добавляет специи, пробует на вкус, хотя сам не чувствует ничего, кроме горечи во рту. Когда ужин почти готов, он вдруг понимает, что забыл принять таблетки, которые до сих пор лежат в кармане куртки. Он достает их, глотает, запивая водой прямо из-под крана, потому что даже налить себе стакан кажется слишком сложным. Потом возвращается к плите, доделывает все до конца, раскладывает еду по тарелкам, накрывает одну крышкой, чтобы не остыла. Он садится за стол, кладет голову на руки и закрывает глаза. Все болит. Но он не жалуется, хотя хочется плакать. Он просто ждет, потому что Минхо скоро придет, и тогда, возможно, он позволит себе немного спокойствия. Часы на кухонной стене тикают слишком громко, будто специально подчеркивая каждую потерянную минуту. Сынмин сидит за столом, перед ним стоит тарелка с остывшим ужином — курица уже не парит ароматным паром, соус загустел, а рис превратился в холодную липкую массу. Он не притронулся к еде, хотя живот сводит от голода, а в горле стоит комок, мешающий сделать даже глоток воды. Лекарства не помогают, лоб по-прежнему горит, а в висках пульсирует тупая боль, но он даже не думает о том, чтобы принять еще одну таблетку. Вместо этого он смотрит на телефон, где последнее сообщение от Минхо было отправлено шесть часов назад: Минхо-хëн Я сегодня задержусь Но Сынмин ждал. Он ждал, пока часы пробили десять, потом одиннадцать, потом полночь. Он ждал, хотя знал, что это глупо, хотя понимал, что Минхо, скорее всего, просто забыл о нем, увлекшись своими делами. Но он все равно сидел здесь, в темноте кухни, сжимая в руках стакан воды, который давно перестал быть холодным. Дверь открывается ближе к часу ночи. Звук ключей, громкий, неуверенный шаг, глухой стук сумки, брошенной на пол. Сынмин встает так резко, что у него темнеет в глазах, но он не обращает на это внимания. Он выходит в прихожую и видит Минхо: его рубашка помята, волосы растрепаны, а щеки раскраснелись от алкоголя. Он улыбается, но эта улыбка какая-то мутная, невнятная, будто он даже не понимает, где находится. — Минни, ты еще не спишь? — его голос звучит хрипло, слова слегка заплетаются. Сынмин сжимает кулаки, чтобы они не дрожали. — Ты не предупредил, — говорит он тихо и устало. Минхо моргает, будто только сейчас осознает ситуацию. — А, точно... — он проводит рукой по лицу. — Была корпоративная пьянка. Забыл написать. Забыл. Это слово вонзается в грудь Сынмина, как нож. Он привык, что о нем забывают. Родители, друзья, даже преподаватели в университете иногда не замечают его поднятой руки. Но почему сейчас это болит так сильно? Почему каждый раз, когда Минхо забывает о нем, кажется, будто кто-то вырывает из его груди кусок за куском? — Ты... хочешь поесть? — Сынмин все равно спрашивает, потому что не может иначе. Минхо качает головой, его веки уже тяжелеют. — Неа, спать хочу. Он проходит мимо, даже не глядя на кухню, где до сих пор стоит приготовленный для него ужин. Сынмин автоматически протягивает руку, чтобы поддержать его, но Минхо уже исчезает в спальне. Сынмин остается стоять в прихожей. Его тело ноет, голова раскалывается, а в глазах стоит жгучая влага, но он не позволяет ей вырваться наружу. Он глубоко вдыхает, выдыхает, потом медленно идет в спальню. Минхо уже лежит на кровати, не сняв даже рубашку. Его дыхание ровное, тяжелое, лицо расслаблено, значит, он уснул почти мгновенно. Сынмин смотрит на него, чувствуя, что что-то внутри него сжимается. Он подходит ближе, осторожно расстегивает рубашку, стараясь не разбудить. Минхо слегка ворочается, но не просыпается, только бормочет что-то неразборчивое. Сынмин натягивает на него футболку, снимает брюки, аккуратно складывает одежду на стул. Потом он ложится рядом, на свою половину кровати, но не прикасается к Минхо. Он лежит на спине, смотрит в потолок, пока мысли в его голове крутятся, как осенние листья на ветру. Почему так больно? Он знает, что Минхо не хотел его обидеть. Знает, что он просто устал, что алкоголь сделал его невнимательным. Но это знание не согревает. Потому что Сынмин снова оказался тем, кого забыли. Тем, кто не важен настолько, чтобы о нем вспомнили. Он поворачивается на бок, спиной к Минхо, и закрывает глаза. За его спиной Минхо тихо вздыхает во сне. А Сынмин сжимает подушку так сильно, что пальцы немеют.

***

      Сынмин открывает глаза раньше будильника , ведь его будят не звуки, а движение рядом. Минхо ворочается, его лицо искажено гримасой дискомфорта, лоб покрыт испариной, а пальцы вцепляются в простыню, будто пытаясь ухватиться за реальность. Он еще не до конца проснулся, но уже страдает. Дыхание прерывистое, веки дрожат, а губы сухие и потрескавшиеся. Сынмин садится на кровати, и мир вокруг него на секунду плывет, темнеет по краям, но он крепко сжимает край матраса и ждет, пока это пройдет. Его собственный лоб горит, в горле першит, а тело ломит так, будто его переехал грузовик, но он не обращает на это внимания. Вместо этого он наклоняется к Минхо, осторожно касается его плеча, чувствуя под пальцами горячую кожу. — Минхо-хëн, — прозвучало хрипло, но он очищает горло и пытается снова. — Тебе плохо? Минхо открывает один глаз, тут же зажмуривается от света, проникающего сквозь шторы. — Убей меня, — он хрипит. Сынмин почти улыбается, но вместо этого встает с кровати, пол под ногами кажется ненадежным. Он делает шаг, потом другой, пока его пальцы находят опору в стене, когда темнота снова наползает на глаза. Он ждет. Дышит. Продолжает идти. В ванной он набирает стакан воды, находит в шкафчике таблетки от похмелья, те самые, что купил месяц назад, когда Минхо в последний раз перебрал. Его руки дрожат, когда он вытряхивает две штуки на ладонь, но он не обращает на это внимания. Потом он намачивает полотенце холодной водой, отжимает его, капли стекают по его запястьям, заставляя кожу покрываться мурашками. Когда он возвращается в спальню, Минхо лежит, зарывшись лицом в подушку, будто пытаясь спрятаться от мира. Сынмин садится рядом, осторожно приподнимает его голову, подставляет стакан к его губам. — Пей, — говорит он мягко, но так, чтобы это прозвучало как приказ. Минхо повинуется, делает несколько глотков, морщится, когда таблетки касаются его языка, но проглатывает их. Потом он снова падает на подушку и Сынмин кладет холодное полотенце ему на лоб. Минхо вздрагивает, стонет, но не отталкивает его, а напротив, он прижимается к прохладе, как к спасительному якорю. — Ты сам в порядке? — Минхо бормочет, даже не открывая глаз. Сынмин замирает. Его голова раскалывается, в груди колет, а в глазах стоит туман, но он просто пожимает плечами, даже если Минхо этого не видит. — Да, — он лжет так естественно, что даже сам почти верит. — Я приготовлю тебе завтрак. Он встает, и на этот раз мир качается так сильно, что ему приходится схватиться за тумбочку. Он ждет, пока волна головокружения не отступит, потом медленно идет на кухню. Холодильник гудит, когда он открывает его. Внутри лежат яйца, пачка ветчины, немного овощей. Его пальцы скользят по упаковкам, выбирая то, что нужно, но каждое движение дается с трудом. Когда он разбивает яйцо в миску, желток растекается, смешиваясь с белком, поэтому ему приходится выбросить его и начать заново. Сковорода шипит, когда он наливает масло. Запах сразу заполняет кухню, из-за чего его желудок сжимается от тошноты, но он стискивает зубы и продолжает. Он режет помидоры, но вдруг нож скользит в его пальцах, оставляя тонкую красную линию на коже. Он даже не чувствует боли, только смотрит, как капля крови падает на разделочную доску, и быстро смывает ее под краном. Когда завтрак готов, он наливает в стакан томатный сок. Минхо ненавидит его, но всегда пьет при похмелье. Потом он ставит все на поднос, добавляет таблетку обезболивающего на всякий случай и возвращается в спальню. Минхо лежит там же, но полотенце уже свалилось с его лба, а лицо менее бледное. Он приподнимается, когда Сынмин входит, и его глаза расширяются при виде еды. — Ты... — он начинает, но Сынмин просто ставит поднос перед ним. — Поешь немного — говорит он мягче, чем хотел. Минхо смотрит на него, и в его глазах что-то меняется, что-то становится теплее, глубже. Он берет вилку, но прежде чем начать есть, протягивает руку и касается запястья Сынмина. — Спасибо, — он говорит, и в этих словах больше, чем просто благодарность за завтрак. Сынмин кивает, отводит взгляд. Он не может сказать, что чувствует, потому что если он откроет рот сейчас, то, возможно, уже не сможет остановиться. Вместо этого он просто садится на край кровати, смотрит, как Минхо ест и игнорирует пульсирующую боль в висках, тяжесть в груди, холодный пот на спине. Он привык.       Минхо остается дома, ведь сегодня его выходной, поэтому он растягивается в постели с довольным видом, потягиваясь под лучами утреннего солнца, пробивающимися сквозь шторы. Он провожает Сынмина ленивым поцелуем в щеку, даже не замечая, как горяча его кожа, как неестественно блестят его глаза. Сынмин уходит, притворяясь, что не чувствует, как земля уходит из-под ног с каждым шагом, как горло сжимается от жара, а в груди разливается тягучая, знакомая тяжесть. Университет встречает его шумом и толчеей, но звуки доносятся будто сквозь вату. Он садится на свою обычную парту у окна, но сегодня даже просто держать ручку это непосильная задача. Пальцы не слушаются, линии в тетради пляшут перед глазами, а дыхание становится слишком частым, слишком поверхностным. Профессор, проходя мимо, останавливается, нахмурившись. Его голос звучит резко, вырывая Сынмина из тумана: — Сынмин-щи, вы в порядке? Вы белее мела. Он заставляет себя улыбнуться, кивает, бормочет что-то о недосыпе. Но правда в том, что каждый вдох дается с трудом, будто его легкие наполнены водой. Он вспоминает другое утро, много лет назад: он тогда был маленьким, ему едва исполнилось девять, и он лежал в своей кровати, сжимая кулаки под одеялом, потому что дышать было больно, а голос не слушался. Родители ушли на работу, даже не проверив, как он себя чувствует после недавней температуры. Он пролежал так весь день, пока темные пятна не поплыли перед глазами, пока кашель не стал хриплым, лающим. Вечером мать все же зашла в его комнату, но знаете почему? Не потому что вспомнила, а потому что он не пришел ужинать. Ее лицо в тот момент, когда она наконец увидела его, горящего, задыхающегося, навсегда врезалось в его память. Сынмин ожидал увидеть страх или волнение, но столкнулся с раздражением. — Опять ты заболел, — вздохнула она, прежде чем позвонить в скорую. В аудитории становится слишком душно. Сынмин стискивает зубы, пытаясь не кашлять, но приступ вырывается наружу, звуча отвратительно и мерзко, оставляя во рту вкус железа. Он прикрывает рот ладонью, а когда отнимает ее, на коже остается липкий след. Он быстро вытирает его о салфетку, делая вид, что ничего не произошло. После пар он еле держится на ногах. Коридор кажется бесконечным, стены смыкаются, а пол неровный, будто его специально сделали таким, чтобы Сынмин споткнулся. Он останавливается у туалета, его рвет так мучительно, до спазмов, пока не остается только горькая желчь. Он ополаскивает лицо ледяной водой, но отражение в зеркале все равно пугает, его глаза запавшие, губы синеватые, кожа прозрачная, как бумага. Он выходит на улицу. Холодный воздух обжигает легкие. Каждый шаг является пыткой. Ноги дрожат, будто готовы подкоситься в любой момент, а в висках стучит так, что он слышит собственный пульс в ушах. Он должен дойти до дома. Должен. Потому что если он упадет сейчас, если позволит себе слабость, то кто поднимет его? В памяти всплывает еще один эпизод: он лежит в больничной палате, ему ставят капельницу, а за стеклом родители разговаривают с врачом. — Пневмония в такой степени — это халатность, — говорил доктор, а отец в свою очередь раздраженно вздыхал: — Он же не жаловался. Сынмин останавливается, опираясь о стену ближайшего магазина. Мир вокруг плывет, но он снова заставляет себя идти. Дом. Лестница. Дверь. Ключ дрожит в его пальцах, никак не попадая в замочную скважину. Наконец, щелчок, и он вваливается в прихожую, едва успевая снять обувь. Дверь захлопывается за ним с глухим стуком, слишком громким в тишине пустой квартиры. Сынмин прислоняется к ней спиной, чувствуя, как холодный деревянный щит проникает сквозь тонкую ткань рубашки, смешиваясь с липким потом на его коже. Шаги даются с трудом. Каждый раз, когда он поднимает ногу, кажется будто к ступням привязали пятикиллограмовые гири. Кухня проплывает перед глазами размытым пятном, желтый свет из окна режет воспаленные веки, но он упрямо движется вперед, цепляясь за стену дрожащими пальцами. Ванная кажется раем, единственным местом, где можно спрятаться, где никто не увидит его слабость. Он поворачивает ручку аккуратно, но дверь поддается со скрипом, открывая прохладную кафельную пустоту. Зеркало над раковиной тут же запотевает от его горячего дыхания. Сынмин щурится, пытаясь разглядеть свое отражение, но видит только бледное пятно с темными провалами вместо глаз. Вода включается сама собой, потому что его пальцы действуют на автомате, привыкшие годами скрывать, маскировать, приводить себя в порядок незаметно для окружающих. Ледяные струи бьют по коже, но не приносят облегчения, кажется, они испаряются, едва касаясь его пылающего лица. Он наклоняется ниже, пытаясь умыться, но внезапно мир переворачивается с ног на голову. Боль приходит неожиданно, будто кто-то вонзил раскаленный нож под ребра и теперь методично поворачивает лезвие. Сынмин хватается за раковину, его пальцы белеют от напряжения, ноги подкашиваются. Кафель встречает его колени жестоким ударом, но эта боль ничто по сравнению с тем, что творится у него внутри. Он скручивается, не в силах сдержать стон, который вырывается из пересохшего горла хриплым, чужим звуком. Спина упирается в холодную стену, но это не помогает. Жар расползается по телу, как разлившаяся лава, прожигая каждую клеточку. Он пытается дышать коротко, поверхностно, но каждый вдох дается через силу. Грудь сжимается невидимыми тисками, ребра будто ломаются под несуществующим давлением. В глазах темнеет, но сознание упрямо не хочет отключаться, обрекая его на полное ощущение каждого мучительного момента. Пальцы впиваются в живот, пытаясь физически сдержать боль, но она просачивается сквозь дрожащие пальцы, пульсирует в висках, стучит в пересохшем горле. Где-то вдали раздается голос Минхо, не подозревающий ничего плохого. Сынмин кусает губу до крови, пытаясь заглушить новый стон. Он не может, не должен показывать эту слабость. Не сейчас. Не после всех этих лет, когда он научился терпеть, когда понял, что его боль никому не интересна. В памяти всплывает детская спальня, где он лежал с температурой сорок, стиснув зубы, чтобы не заплакать, потому что знал, что никто не придет. Но сейчас боль другая. Она разрывает его изнутри, заставляет сжиматься в тугой узел на холодном кафеле. Пот струится по спине, смешиваясь с каплями воды из раковины, рубашка прилипает к телу мокрым, неприятным саваном. Он пытается подняться, опираясь на трясущиеся руки, но новый спазм бросает его обратно на пол. Голова ударяется, в висках вспыхивают белые искры, но даже эта боль кажется далекой, незначительной по сравнению с тем адом, что творится у него в груди. Вода продолжает течь из крана, ее монотонный шум смешивается с хриплым дыханием Сынмина. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на этом звуке, на чем-то внешнем, что могло бы отвлечь от всепоглощающей агонии. Но боль сильнее, она заполняет все его существо, не оставляя места даже для мыслей. Где-то в глубине сознания мелькает понимание, что это ненормально. Что-то действительно не так. Но страх оказаться обузой, страх увидеть в глазах Минхо то же раздражение, что когда-то было в глазах родителей, сильнее даже этой невыносимой боли. Поэтому он просто лежит, сжавшись в комок на холодном кафеле, кусая руку, чтобы не закричать, и ждет, когда это наконец пройдет.       Минхо замечает свет в ванной и приоткрытую дверь, из-под которой вытекает лужица воды. Он нахмуривается, потому что Сынмин никогда не оставляет беспорядок. Первые шаги по холодному кафелю босыми ногами, первые капли воды, прилипающие к его ступням, и вот он видит его. Сынмин, сжавшийся в углу, неестественно маленький, неестественно хрупкий, с лицом, искаженным болью, с пальцами, впившимися в собственную грудь так, что ногти порвали ткань рубашки. Сердце Минхо останавливается на долю секунды, прежде чем он бросается вперед, падая на колени так резко, что боль пронзает суставы, но он ее не замечает. — Сынмин, Сынмин-а, малыш, – его голос дрожит, руки трясутся, когда он прикасается к лицу парня, ощущая под пальцами липкий холодный пот. — Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри. Сынмин приоткрывает глаза – зрачки расширены, взгляд мутный, невидящий, губы синеватые и пересохшие. Он пытается что-то сказать, но получается только хриплый выдох, больше похожий на стон. Минхо гладит его по волосам, смахивая мокрые пряди со лба. Его пальцы дрожат, потому что Сынмин никогда не выглядел так. Никогда не позволял себе выглядеть так. — Не закрывай глаза, хорошо? – Минхо наклоняется ближе, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. – Останься со мной. Останься, малыш. Но Сынмин уже отключается, его веки медленно закрываются, тело обмякает, и Минхо ловит его, прижимая к себе так сильно, что чувствует каждую выступающую кость под тонкой рубашкой. Он достает телефон, набирает скорую и дрожащими испуганным голосом старается объяснить ситуацию.

***

      Белая комната. Сынмин приходит в себя медленно, словно всплывая со дна глубокого озера. Сначала он чувствует только боль, но не острую, как раньше, а тупую, разлитую по всему телу, будто его переехал грузовик. Потом странный химический запах, смесь дезинфицирующих средств и стирального порошка, простыни под пальцами, неприятно шершавые на ощупь. Он открывает глаза и сразу жмурится. — Сынмин? — Сынмин снова открывает глаза, медленно, и видит, что Минхо сидит на стуле рядом, его обычно аккуратные волосы растрепаны, тени под глазами такие темные, а губы потрескались от беспокойного прикусывания. — Пить... – Сынмин пытается прошептать, но он звучит как скрип ржавой двери, а в горле горит так, будто он глотал стекло. Минхо тут же хватает стакан с тумбочки, подносит к его губам, поддерживая затылок, и вода кажется Сынмину самым вкусным, что он когда-либо пил. Она прохладная, чистая, с легким металлическим привкусом, но он пьет жадно, пока Минхо не отнимает стакан, боясь, что он подавится. — Ты... – Минхо замолкает, его пальцы сжимаются в кулаки на коленях. – Ты чуть не умер, идиот, — Сынмин отводит взгляд, потому что не знает, как на это реагировать. В этот момент дверь открывается и входит врач: женщина лет пятидесяти, в белом халате, с табличкой на груди, которую Сынмин не может разобрать без очков. — О, вот и наш пациент проснулся, — она улыбается, но видно, что она профессионал своего дела. – Молодой человек, вы довели себя до полного истощения. Переутомление, нехватка витаминов, обезвоживание, стресс – ваш организм просто сказал «хватит», — она подходит ближе, проверяет капельницу, закрепленную на его руке, затем берет его запястье, чтобы проверить пульс. Ее пальцы прохладные. Это приятно. — Вы должны отдыхать. Никакой учебы, никаких забот, – она смотрит на Минхо, потом снова на Сынмина. – И вам повезло, что рядом кто-то есть, кто позаботится. Потому что если бы вас не нашли тогда... — она не договаривает, но Сынмин понимает. Он снова смотрит на Минхо, который сидит, сжавшись, с глазами, полными слез, которые он отчаянно пытается сдержать. — Я... – Сынмин пытается найти слова, но они застревают в горле. – Прости. Минхо резко встает, подходит к кровати и обнимает его так крепко, что больно, но Сынмин не жалуется. Он чувствует, как Минхо дрожит, как его дыхание прерывается. Сынмин впервые за долгое время позволяет себе расслабиться в этих объятиях. — Больше никогда, – шепчет Минхо ему в волосы. – Больше никогда так не делай. Сынмин закрывает глаза. Он чувствует, что, возможно, его боль действительно кому-то важна.

***

      На тумбочке в ряд выстроились пузырьки с таблетками: одни восстанавливают уровень железа, другие поддерживают сердце, третьи просто витамины, но все они одинаково важны, и Минхо следит за графиком приема с армейской точностью. Сейчас Сынмин сидит за кухонным столом, сжимая в пальцах ложку и чувствуя, как неловкость разливается по его телу горячими волнами. Он не привык, чтобы о нем заботились. Не привык, чтобы кто-то варил ему суп, поправлял подушку, наливал чай ровно за две минуты до того, как таблетки нужно будет запивать. — Будешь еще немного? — Минхо тянется за его тарелкой, но Сынмин качает головой. Он хочет встать, убрать за собой, сделать хоть что-то сам, но когда он приподнимается, мир вокруг слегка наклоняется, пол уходит из-под ног, поэтому он вынужден схватиться за край стола, чтобы не упасть. — Что случилось? Все в порядке? — Сынмин уже открывает рот, чтобы сказать, что все в порядке, что это просто головокружение, ничего страшного, но не успевает, ведь в следующий момент он чувствует, как чьи-то сильные руки подхватывают его под колени и спину, как пол исчезает под ногами, как тепло чужого тела проникает сквозь тонкую ткань его футболки. Он вскрикивает от неожиданности, инстинктивно хватается за плечи Минхо, пока его сердце бешено колотится где-то в горле. — Пусти, я сам... — он пытается вырваться, но Минхо только крепче прижимает его к себе. Сынмин чувствует, как напряжены его мышцы, как сильно бьется его сердце — так же часто, как его собственное. — Будь тише, малыш, — Минхо говорит это без злости, скорее с отчаянием, и несет его в спальню, где свежезаправленная кровать ждет их обоих. Он аккуратно опускает Сынмина на матрас, поправляет подушку, накрывает его тем самым пледом, а потом ложится рядом, повернувшись на бок, чтобы смотреть ему в лицо. — Зачем ты это делаешь? — Сынмин спрашивает так тихо, что его почти не слышно. Он смотрит в потолок, потому что не может выдержать взгляд Минхо. — Потому что я люблю тебя, — Минхо отвечает просто, как будто это самый очевидный факт в мире. Его рука находит руку Сынмина под одеялом, пальцы переплетаются. Сынмин чувствует, как что-то рвется у него внутри. Та плотина, которую он строил годами, даёт трещину, а потом рассыпается в прах. Сначала это просто дрожь в руках, потом прерывистое дыхание, а потом слезы. Они текут по его лицу горячими потоками, попадают в рот, соленые и горькие, и он даже не пытается их остановить. Он плачет так, как не плакал с детства. Очень громко, некрасиво, с всхлипами, которые рвут грудь. — Меня никто не замечал, — он выговаривает сквозь слезы. — Никогда. Даже когда я упал с лестницы и сломал руку, они заметили только через три дня. Три дня, хëн! А когда у меня была температура, я сам искал таблетки, потому что маме было некогда.. — Минхо не перебивает. Он просто слушает, обняв Сынмина так крепко, как только может, его губы прижаты к его мокрым волосам, а руки рисуют круги на его спине, медленные, успокаивающие. — Я думал... я думал, что если буду тихим, если не буду мешать, то однажды они посмотрят на меня. Но они так и не посмотрели. — Я смотрю, — Минхо говорит прямо в его кожу. — Я всегда смотрю на тебя. Сынмин сжимает его рубашку в кулаках, пряча лицо у него на груди, и плачет еще сильнее. Он плачет за того маленького мальчика, который искал таблетки в пустой квартире. За подростка, который терпел боль в одиночестве. За взрослого, который забыл, что можно просить о помощи. Минхо держит его всю ночь. Не отпускает ни на секунду. И впервые в жизни Сынмин позволяет кому-то нести его боль, но не потому что сам не может, а потому что теперь ему не нужно делать это в одиночку. Все было ясно с самого начала, если бы Сынмин только разрешил себе это увидеть. Сынмин больше не чувствует себя одиноким в своей боли, потому что все это время рядом был кто-то, кто нес ее вместе с ним, просто тихо, без лишних слов, ожидая, когда он наконец позволит себе это заметить.