На проявленной плёнке

Небо затянуто непроглядными серыми тучами, которые пригнал с собой прохладный северный ветер. Пробирался под одежду, заставляя кожу сразу же покрываться неприятными мурашками. Вокруг звенящая тишина, только тихий шелест листвы раздавался иногда то тут, то там, порой напоминая чей-то шепот. По тропинкам давно опустевшего города гуляла только пыль, хотя предназначались они скорее для толп туристов и местных жителей. Цветущий и вечнозеленый некогда город сейчас стоит в развалинах самого себя, под обрушившимися бетонными потолками навеки завалилась последняя надежда на восстановление этого места. Дмитрий шагал неспешно по остаткам каменных плит, вдыхал здешний зараженный воздух полной грудью уже не в первый раз, из-за чего совсем не боясь подхватить какую-нибудь болячку. Со временем тоска должна была выветрится, но, вопреки, становилось только хуже. Так невыносимо больно находиться в одиночестве. Не мог он находиться долго даже в квартире в центре столицы, которая и не всем киевлянам была посильна. Просторная, красиво обставленная, но не хватало в ней той радости. Порой хотелось просто заснуть и не проснуться боле. Остаться навсегда где-то там, наблюдать с небес за братьями и друзьями, но остаться там. С Родионом. Киев – не самый молодой город, за свои тысячу с лишним лет жизни повидал немало смертей, да и сам убивал когда-то, однако одна единственная смерть так сильно ранит, что дыхание сбивается при одной только мысли. Самого солнечного и счастливого человека на памяти Димы больше не существует. Не существует того яркого лучика, который просто своим присутствием мог разогнать любые плохие мысли. И те зеленые глаза, заставляющие забыть обо всем и утопиться в них, никогда больше не засверкают на солнечном свету. Почему именно он? Чем Днепровский так провинился, что у него отняли Родиона? Настолько безжалостно, быстро и жестоко, не дав даже попрощаться. Назойливыми мошками вокруг роились тревоги, но Дима успел привести в норму дыхание, дабы не погружаться с головой в эту бездонную пучину безысходности. В руках нервно сжимался старенький полароидный фотоаппарат, потрепанный местами от частого использования. Он и сам не знал, зачем в этот раз взял его с собой. Самые лучшие кадры покоились на полках шкафа в офисе или на стенах квартиры, в самых изящных рамочках, которые только мог он отыскать. Может и старомодно, зато от всего сердца. В Дмитрие вообще очень неожиданно проснулась любовь к этому хобби. Когда-то на один из праздников Коля подарил ему фотоаппарат, с того момента и закрутилось. Нравилось ему запечатлевать то, что потом с теплотой вспоминишь. Щелчки и вспышки камер успокаивали в самые трудные минуты. Об одной из коллекций он вспоминает как раз в такие периоды. Толстый альбом, задвинутый в глубине полки, и хранящий сотни пожелтевших фотографий Родиона со всех ракурсов, он представал во всех красках, будто действительно всё еще жив. Несколько вариантов их совместных снимков и отдельно Димы, когда камера была в руках Роди. Кадры Припятского всегда выходили хоть и менее профессиональными, но такими живыми и яркими, прямо как и он сам. Они собирали альбом вместе, вечерами после прогулок по городу, на диванчике киевской или чернобыльской квартир. К одной из фотографий, где Дима присел около уличного котика, чтобы погладить, Родион приклеил высушенный цветочек полыни. В тот день Митя как раз подарил ему букетик этих белых цветов, и Припятский посчитал это довольно милым и символичным. Днепровский фотографировал все, что казалось красивым или необычным. Маленьких цветочек, торчащий из трещины в тропинке, тоже привлек его внимание. Словно символизируя эту тяжелую борьбу между беззащитным и хрупким растением, всего лишь нуждающимся в солнце, и нависшей бетонной плитой, не позволяющей получить желаемое. Он даже не смотрел на итоговые снимки, оставив их проявляться без его наблюдения. Несколько фото перспективы улиц, трёхэтажек, пара кадров неба на фоне дрожащей листвы. От простилающихся видов прямо дух захватывало. Ноги сами привели его к полуразрушенному парку, где на первой попавшейся целой лавочке Дима разложил все свои творения за сегодня. Он просматривал снимки один за другим, вглядываясь в бумагу, как в собственное окно. Фантомные образы мелькали то тут, то там, на них Киев даже не обращал внимания до тех пор, пока перед глазами не появился следующий кадр. Поросшие растительностью дома и пасмурное небо, все как обычно, не правда ли? Однако есть одна деталь – засвет в левом углу. Днепровский цокнул языком, что-то пробормотав под нос, мол что умудрился испортить такую красивую картинку своей неаккуратностью. Правда, взяв в руку следующее фото, резко стало не до смеха. Тот же засвет, но под другим углом. И хотелось бы снова обвинить себя, но что-то в нем явно было не так. Слишком четкие формы, прослеживающиеся пятна разных цветов, совсем не свойственные подобному поведению фотоаппарата, да и какой вообще засвет при таком освещении? Опыт подсказывает: это явно что-то другое, только что? Дима нахмурил брови, так и эдак прокручивая снимок, но решил в итоге разобраться в этом позже и взять другой. Последнее, чего сейчас хотелось это разбирать устройство и искать неполадки в плёнке. Однако от последующей фотографии у Днепровского буквально перехватило дыхание. Он рефлекторно одернулся и выронил бумажку, еще и громко выругавшись. Та снова легла на поверхность лавочки, представая перед ним во всей красе. Те же потрёпанные серые панельки, вокруг которых выросли деревья, то же затянутое небо с проблесками, но кое-что поменялось. Левый угол, где на ветру колыхался полупрозрачный силуэт, а засвет – его крыло, попавшее случайно под вспышку. Он стоял в расслабленной «позе», будто его застали в момент обычной прогулки. Очертания головы и даже глаз – двух светящихся точек зеленоватого оттенка, четко просматривались, значит, он смотрел точно в камеру. В груди тяжелым комом застрял животный страх. Дима тупо глядел, не отрывая взгляда ни на секунду, и просто не мог осознать всё происходящее. Может, он сошёл с ума со своим горем и окончательно рехнулся, начиная ловить галлюцинации? Нет! Ну не могло быть ошибки здесь. Родион всегда был, скажем, суеверным. Спрашивал кукушек, мол, «сколько мне жить осталось?». Подозрительно смотрел на стервятников и ворон, символов смерти. Когда-то все уши Деепровскому прожужжал о всеразличных повериях, а тот слушал и даже сам немного увлёкся. С годами, конечно, это всё поубавилось немного и в Диме, и в Роде, оба перестали так резко реагировать на суеверия. Но сейчас воспоминания будто как старые раны загноились, и боль ноющая по всему телу разлилась, кто-то словно тупым ножом постепенно прорезал дыру в душе. По коже вдруг пробежался табун мурашек, Киеву показалось, что он вот-вот потеряет сознание или контроль над собой. Снова взяв фотографию в дрожащие пальцы, он еще раз подробно рассмотрел ту и, к своему счастью, нового ничего не увидел. Теперь весь мир будто заполнился фантомными образами, то там, то тут мелькающими. Дима резко поднялся, собрал все раскиданные снимки с собой и двинулся туда. Туда, где то фото и было сделано. Тротуар пошел трещинами, стена, на которую тот оперся спиной, кое-где уже обвалилась и поросла мхом. Вроде не так уж и много времени прошло, а всё так печально выглядит. В руках Киев всё крутил и крутил безуспешно фотоаппарат, пытаясь понять, в чем могла быть его проблема, но нашел ровным счётом ничего. Взгляд сам по себе поднялся вверх. Уютная улочка, пустая и тихая, недалеко от центра города находится. И в этом месте чудном такая чертовщина происходила! Дима поднял руки вместе с полароидом, еще раз щёлкнул вспышкой примерно с того же ракурса и... Ничего. Фото как фото, никаких браков и засветов. Даже солнце выглянуло из-за облаков, создавая приятное теплое освещение своим лучами. Он бродил и бродил по этим улицам, снова и снова фотографируя красивые пейзажи города, и даже не заметил, как подступил вечер. Говорят, когда человек умирает, ему дают раскрасить закат. Митя поднял голову и будто в трансе глядел на небо, переливающееся всем спектром цветов от жёлтого до фиолетового, где-то облака сияли ярким розовым оттенком, где-то алым красным. Он смотрел, наверное, минут пять, прежде чем тихо-тихо прошептал: – Дуже красиво, Роденька...