Весел мой лес зелёный

Джованни сидел на пирсе, смотря, как солнце поднималось над горизонтом, освещая своими яркими лучами Париж. Он устал. Устал от этой страны, города, людей. Устал от этой жизни в целом. Ему не стоило покидать родной деревушки. Там он познал горе, отрёкся от Бога, но там же он жил в радости, был счастлив. Париж же не дал ему ничего, кроме страданий. День, когда он покинул родную деревню, был днём его смерти. Париж станет его надгробием. Дэвид бросил его. Предопределённость этого висела над ними Дамокловым мечом с самого первого разговора. Джованни понимал это, но сердцу всё равно было больно. И Жак бросил его. Утешил своё самолюбие и не захотел дальше возиться. Джованни осталось только перешагнуть через остатки своей гордости и вновь приползти к Гийому. Тот уже согласился встретиться сегодня. Порт жил своей жизнью. Из подъехавшего фургона трое молодых парней сгружали алюминиевые бидоны на тележку, чтобы после закатить её на баржу, стоящую у берега. Чуть в стороне за всем наблюдал высокий мужчина в длинном пальто. Пальто выглядело дорогим и было тёмно-зелёного цвета, а мужчина курил сигарету. Ветер доносил дым до Джованни и он вдыхал его с жадностью. Желание закурить было нестерпимым, он поднялся и медленно подошёл ближе. – Вы не дадите мне сигарету? Мужчина обернулся, похлопал себя по карманам и, достав портсигар, открыл и протянул ему. Джованни уже поднял было руку, но осёкся – в портсигаре лежали самокрутки. Мужчина усмехнулся его заминке. – Это домашний табак с вишней и корицей. Берите, не бойтесь. Джованни аккуратно вытянул одну сигарету. В кармане нашёлся коробок спичек. Он закурил. Дым был приятный, сладковатый и ароматный. – Спасибо. Мужчина убрал портсигар в карман пальто. – Работаете здесь? Джованни покачал головой. – Нет, я…Просто. Мужчина хмыкнул. Кудрявый парнишка с большими карими глазами сбежал с трапа, остановившись перед ними. – Teleiósame! Мужчина кивнул. Джованни хотел уже развернуться и уйти, может быть, вернуться в ставшую ненавистной комнату и поспать пару часов, как его остановили: – Эй, слушай, я могу предложить тебе работу, если ты её ищешь. Джованни настороженно посмотрел на мужчину. Нос с горбинкой, тёмные волосы выше плеч, абсолютно чёрные глаза. Похож на грека, да и парнишка обратился к нему, вроде бы, на греческом. Греция – не Италия, но близко, почти дома. Тепло, море, оливковые деревья… – Что за работа? Грек кивнул на баржу. – Немного грузчик, немного матрос. Вожу хлопок, масло, иногда лес. В Халкидиках плантация. Рук всегда не хватает, а содержанием не обижу. Джованни задумался. Унижаться перед Гийомом, этим старым педиком, чтобы остаться в сером и холодном Париже, или бросить здесь всё опостылевшее и уплыть на этой посудине в солнечную Грецию? Смыть всю эту грязь солёным морем, тяжёлым, но простым физическим трудом? Это очень лёгкий выбор, но всё-таки… – Вы не знаете меня, почему предлагаете работу? Мужчина усмехнулся. – Можешь считать королевской прихотью. Как тебя зовут? Джованни назвался. Мужчина повернулся в сторону баржи и громко позвал: – Фалько! Юноша, возившийся с верёвками на ящиках, обернулся на зов. Вид у него был вполне располагающий: озорные карие глаза, крупные губы, пёрышки светлой чёлки… Он что-то прокричал: кажется, на том же греческом, и мужчина спросил: – Это ты ведь из наших знаешь французский, Фалько? – Bien sûr! И французский, и греческий, и англицкий, и итальянский, что господину Оберону будет угодно! – белозубо ухмыльнулись в ответ. – Что, нашлась работка? – Это Джованни, будет у нас новеньким, – Оберон легонько подтолкнул его в плечо. Хоть Джованни и не согласился напрямую, но возражать не стал. – Завтра приступит с вами к работе, а спать будет у тебя в каюте, так что будешь старшим. Съезди с ним за его вещами и покажи тут всё потом, слышишь? – Будет сделано! Юноша лёгким ловким движением спрыгнул с груды ящиков, сбежал по трапу и подошёл ближе, протянул Джованни руку: – Я Фалько. – Джованни. Он пожал сухую тёплую ладонь, и его пальцы уверенно стиснули в ответ: – Вот и приятненько! У тебя интересное имя: мы случайно не земляки, а? – Я из таких мест Италии, которые ты вряд ли знаешь. – О, поверь мне, мы тоже не столичные! – Фалько хлопнул его по плечу. – Ты не будешь против, если мы хоть иногда будем болтать на своём? Я совсем начал забывать наш язык. – Я не против, – Джованни не выдержал и улыбнулся, повинуясь чужой жизнерадостности. – Надеюсь, и я после стольких лет что-то вспомню. – Benissimo! Как я тебе рад, ты не представляешь… Оберон сказал, у тебя остались в городе вещи? Мы отходим только к вечеру, время ещё есть. Вот так. Вечером Джованни должен был бы идти в бар к Гийому, просить милостыню и терпеть домогательства старого развратника, а теперь покинет этот город вместе с торгашом-греком, улыбчивым парнишкой-итальянцем и его друзьями. Пока что жалеть было не о чем. Джованни зацепился мыслью за кое-что, что привлекло его внимание. – Ты зовёшь его просто Оберон? Фалько хмыкнул, прищурившись: – Он сам настаивает на этом. Для Греции он достаточно богат, так что может иметь свои причуды. – Причуды? Если Джованни оставлял прежнюю жизнь, то богачей с причудами в ней быть не должно. Но Фалько только пожал плечами. – Мог бы нанять управляющего, но делает всё сам, даже вот плавает с нами. И не то чтобы он сидит в каюте всё время – если очень надо, то и сам рукава засучит. И на плантации тоже спуска в работе не даёт, но и сам берётся, если людей не хватает. Не смотри на его пижонское пальто – его руки в мозолях, как и у меня, – Фалько внезапно хохотнул. – Но и веселиться может на славу! Вместе с женой Титанией такие праздники на сбор урожая устраивает – потом неделю все отходят! Джованни оглянулся. Оберон – хозяин? наниматель? – разговаривал с мужчиной в рабочей форме порта, но, перехватив взгляд Джованни, кивнул ему. Джованни кивнул в ответ. С такими причудами работодателя Джованни будет примириться легче лёгкого. *** Комната встретила их затхлым воздухом, разбросанными вещами и сваленным мусором. Джованни успел забыть, в каком ужасном беспорядке он пребывал последние дни. Абсолютный хаос его эмоционального состояния вылился вовне и стал окружать его не только в мыслях. Фалько, однако, совершенно не смутился, заприметил что-то среди хлама и с возгласом О! выудил потрёпанный, но крепкий с виду чемодан. – Тебе помочь собраться или справишься сам? Джованни почувствовал, как от стыда его щёки слегка покраснели. Он не хотел показаться свиньёй. – Извини за…это. Я последнее время был немного…ну, знаешь… Фалько лишь как-то понимающе и сочувственно улыбнулся краешком губ: – Вижу-вижу: у тебя не было в кармане ни копейки, зато было разбитое сердце и комната, в которую не хотелось возвращаться. Не стоит за это извиняться. Джованни тяжело сглотнул. Мгновение назад казавшийся совсем юным, беспечным и с вечными смешинками в глазах, Фалько смотрел на него взглядом человека, прожившего долгую жизнь – спокойным, наполненным глубинной мудростью. Джованни моргнул. Фалько вновь широко улыбнулся и наваждение исчезло. После сборов чемодан всё равно остался наполовину пустым. Две пары брюк, три рубашки, свитер, видевший ещё Италию, бритвенный набор и смена белья. Остальное Джованни свалил кучей и завязал в простынь. Он подумал было позвонить хотя бы Жаку, сказать, что покидает Париж, но отмёл эту мысль. Нет, его уже выкинули из своих жизней, как ненужный башмак. Значит и ему стоит вырвать это место и всё, что с ним связано, из своего сердца. Удастся ли? Он последний раз окинул комнату взглядом и вышел, больше не оглядываясь. *** Они отплыли на закате, и в заходящих солнечных лучах Париж даже казался вновь красивым. Сена сверкала, припозднившиеся чайки провожали баржу и уплывающего на ней Джованни. Снова в неизвестность, снова оставляя всё позади. *** В Грецию они плыли практически налегке, так что грузчиком Джованни побыть не удалось, зато палубу он надраил на несколько жизней вперёд. Это ничего, наоборот, ему было в радость чем-то занять руки. Вечерами, когда ужин уже закончился, но укладываться спать было ещё рано – Фалько рассказывал Джованни о том, как ему и другим парням живётся на плантации Оберона. О больших полях пшеницы и льна, о рощах винограда и оливы. О большом белокаменном доме с деревянной крытой террасой, о фруктовом саде вокруг него, за которым ухаживали жена Оберона Титания и её девочки. Они тоже жили тут же, в правом крыле, в трёх комнатах на втором этаже. – Мы же обитаем на первом этаже слева. Кроме работ в поле, присматриваем за козами. В общем – спокойная и размеренная деревенская жизнь. Джованни улыбнулся. – Я жил так в Италии, мне это знакомо. Было видно, что Фалько очень хотел расспросить его, но молчал, и Джованни был ему за это благодарен. Не сейчас. Потом. Или никогда. *** Греция встретила их тёплым солнечным днём и шумом портовой жизни. Разгрузив баржу, они всеми впихнулись в кузов крытого грузовика и покатили по ровной, но пыльной дороге, мимо полей, рощ и деревушек. Ехать оказалось довольно долго. За рёвом двигателя и металлическим звоном соприкасающихся бидонов слов было бы не разобрать, потому ехали молча, и даже разговорчивый Фалько не пытался перекричать шум. К общей какофонии вдруг резко добавился звук клаксона, машина сбавила ход и свернула на подъездную дорогу. Парни вокруг Джованни оживились и радостно улыбались, а сам он почувствовал толику грусти: они вернулись домой, а он снова чужак и гость. Наконец, двигатель смолк. Выбравшись из кузова грузовика, Джованни удивлённо огляделся: не смотря на середину зимы, сад вокруг буйствовал зеленью, словно в разгар весны, ветерок приносил запах соли, но был тёплым, и солнце в зените припекало настолько, что в своём свитере Джованни стало почти жарко. На громкие возгласы за спиной он обернулся и увидел, как с крыльца дома сбежала высокая красивая женщина, Оберон подхватил её в объятия и жарко поцеловал. Оторвавшись от жены, он крикнул улыбающимся парням: – Фавны мои, мы дома! Из дома вслед за хозяйкой высыпала стайка девушек, все принялись приветствовать друг друга, пространство вокруг наполнили голоса и смех. Джованни остался стоять чуть в стороне и чувствовал, что улыбается. Греция – не Италия, но прямо сейчас он ощущал что-то очень знакомое и родное, и робкий росток надежды пробился у него в душе. *** Дни потекли размеренно и спокойно. Джованни охотно делал любую работу, которая от него требовалась: покормить коз, покрасить калитку, поправить дверь в погреб. Иногда он думал, что Оберону вовсе не нужен был ещё один помощник, у него уже были его шесть фавнов, как он называл парней. – Почему «фавны»? – спросил Джованни однажды, когда они с Фалько кололи дрова на заднем дворе. Фалько со смешком выдохнул, откинул взмокшую чёлку со лба. – Есть легенда о царе леса Обероне и его жене – королеве фей Титании. Что они охраняют зачарованный древний лес, и что служат им фавны и феи. Что фавны и феи раньше были людьми с горькой судьбой, и что царь и царица дали им новую жизнь и вечную молодость. Фалько расколол полено и посмотрел на него, а Джованни застыл. На долю мгновения ему вновь почудилось, как тогда, в комнате, что смешливый юный Фалько словно прожил длинную жизнь и многое повидал. Но вот юноша вновь улыбнулся, и наваждение снова скрылось, как тень от солнечных лучей. *** С того дня, как Джованни покинул Париж, прошло почти два месяца, и он совершенно точно не жалел о том, что уехал. Он сдружился с другими парнями и девочками госпожи Титании, и сам Оберон действительно оказался и порядочным нанимателем, и хорошим человеком. Всё же не без причуд. Иной вечер, когда работы было немного или не было вовсе, Оберон любил сесть на террасе, курить самокрутки, пить молодое вино и так рассказывать истории из жизни Сократа, Пифагора и Демокрита, словно сам знал их при жизни и спорил с ними в их учёной беседе. Но рассказ его был жив и интересен, так что все охотно собирались вокруг и долго не расходились по комнатам. Как и на барже, в доме Джованни делил комнату с Фалько. Может быть, поэтому он стал к нему ближе всех. Может быть, поэтому Джованни начинало казаться, что он постепенно влюблялся в Фалько. В него невозможно было не влюбиться. Казалось, с его уст улыбка не сходила даже во сне, он всегда готов был кинуться на помощь при малейшей просьбе, от него исходило тепло, что так разительно отличалось от всего того, что Джованни пережил с Дэвидом. Джованни был уверен, что его сердце разбилось на мириады осколков и больше никогда не станет целым, не пустит в себя ростки новых чувств, но как-то незаметно для него самого, влюблённость взошла робким побегом, но набирала силу, и совсем скоро должна была распуститься весенним цветком в его душе. И может быть потому, что сам Джованни начал чаще смотреть на Фалько, искать его среди остальных, он стал замечать, что слишком часто они сталкиваются взглядом друг с другом. Фалько, однако, кроме этих взглядов – цепких, внимательных и словно бы оценивающих, – никак больше не проявлял интереса, так что Джованни боялся ошибиться и понять всё неправильно, и первого шага тоже не делал. *** Февраль подходил к концу, когда обитатели дома начали готовиться к празднику. Титания, всегда одетая в яркие платья, с десятками нитей бус на шее и цветами в волосах, что удивительным образом не увядали по несколько дней, приказала достать кувшины с вином из погреба, срезать целые охапки цветов, и девушки – её феи – плели из них венки и вязали букеты. – Ах, антестерии! Это мой любимый праздник! Как славно мы отмечали его в старые времена! Какие были игры, песни, вино лилось рекой! В такие моменты Джованни всегда было любопытно, сколько же лет хозяйке. Он бы никогда не дал ей больше сорока, а Оберон выглядел лет на сорок пять максимум, но порой их речи были полны такой ностальгии, что невольно создавалось впечатление, будто у них уже должны быть правнуки. Джованни это малость забавляло. Но он и не думал спрашивать кого-то из ребят – какая разница? Возраст – просто цифра. В хозяйской чете горел огонь, который ты не видишь, но чувствуешь. Он согревал тебя так, что ты никогда бы не подумал, что до этого внутри тебя было пусто и холодно. Джованни не мог внятно объяснить это, если бы его попросили, но ощущал именно так. Что здесь, в Греции, на этой ферме, в этом доме, в окружении этих людей он, наконец, согрелся. *** В последний день февраля, в вечерние сумерки, по периметру дома и вдоль дорожек зажгли факелы. Ветра почти не было, потому они горели ярко и ровно. Везде, куда ни упал бы глаз, были цветы: жёлтые маргаритки, белые нарциссы, розовый миндаль. Сладкий аромат стоял в воздухе и кружил голову. Разливая вино по глиняным кружкам, Оберон сокрушённо качал головой: – Раньше, бывало, антестерии шли три дня. Годовой урожай можно было выпить, да! Но сейчас-то их не отмечают. Только мы всё ещё чтим традиции, – он чуть поморщился. – Пришлось, правда, ужаться до одного вечера, но это просто значит, что надо больше стараться! Подняв полную до краёв кружку, он широко улыбнулся: – Пусть вино льётся рекой, словно кровь, но другой крови не будет пролито! Джованни хмыкнул, услышав тост, но вместе со всеми выпил вина. Сладкое, ароматное, чуть терпкое из-за дубовых бочек в которых хранилось, оно напомнило ему дом. Но впасть в меланхолию ему не дала музыка. Гамлет – кудрявый круглолицый парнишка – взялся за гитару, Люси заиграла на скрипке, кто-то даже взял кастаньеты, словом, враз стало шумно и весело. Джованни рассмеялся. Просто так, даже сам не зная, почему, но ему вдруг стало легко и спокойно, и потому, когда Аннет схватила его за руку и увлекла танцевать, он вовсе не сопротивлялся. Свет факелов играл на ярко-зелёной листве деревьев, создавал причудливые тени. Вино действительно лилось рекой, а музыка не смолкала, хотя Джованни казалось, что в танце вокруг него и рядом с ним кружатся, прыгают и смеются все без исключения. В какой-то момент он почувствовал на своей талии широкие тёплые ладони и улыбнулся. Он не смог бы сказать, как именно узнал его, но это был Фалько. Джованни повернулся, в который уже раз за последние дни встречая взгляд карих глаз. Фалько смотрел на него, раскрасневшийся от вина и танцев, но на губах его не было привычной улыбки. Он ничего не сделал и не сказал, но Джованни, даже сквозь весёлый хмель, почувствовал вдруг волнение. И вместе с тем он понял, что только сейчас, в эту ночь, в этот миг, он может решиться сделать то, на что уже завтра утром не отважится. Придвинувшись ещё ближе, так что между ними не осталось расстояния, он мягко взял лицо Фалько в свои ладони, чуть погладил кончиками пальцев. Ресницы Фалько вздрогнули, но он не отвёл взгляда. Джованни медленно приблизился и коснулся чужих губ своими. Легчайше, невесомо, готовый отпрянуть. В этом прикосновении было столько невысказанных слов, что Джованни никогда бы не произнёс вслух, но которые сейчас кричали: “Если ты оттолкнёшь, я пойму, только не будь груб, я оставлю тебя навсегда, но не причиняй мне боли, я не хочу снова страдать”. Но Фалько заглушил этот молчаливый крик, прижавшись теснее, горячим телом к телу, обнял крепче, ответил на поцелуй с таким жаром, что все сомнения и страхи Джованни обратились пеплом. И на вкус Фалько был как сладкое вино и солнце. Кто когда пробовал солнце на вкус? У Джованни это получилось. *** Озорной солнечный луч пробрался сквозь ветви дерева и светлый тюль, пощекотал закрытые веки Джованни, коснулся его щёк, заставил поморщиться и проснуться. Его голова ничуть не болела, в теле была лёгкость, а в мыслях ясность. После поцелуя они с Фалько пили ещё вино и ещё танцевали со всеми, но Фалько не отпускал руку Джованни ни на миг. Вокруг благоухали цветы, пахло молодой листвой, звенела музыка, переливаясь смехом, а ночь мерцала звёздным покровом. Джованни никогда или очень-очень давно не ощущал себя так…беззаботно и счастливо. Когда факелы догорели и небо на востоке начало светлеть, все разбрелись по своим комнатам. Джованни рухнул на кровать и Фалько лёг рядом с ним, закинув руку поперёк его груди, уткнувшись в плечо и мгновенно засыпая. Джованни только улыбнулся сквозь дрёму, но тоже провалился в глубокий сон. И сейчас, проснувшись и открыв глаза, первое, что он увидел – это мягкая улыбка Фалько, смотрящего на него. Заполнивший комнату солнечный свет золотился в его пшеничных волосах, гречишным мёдом разливался в его карих глазах, и Джованни готов был благословить этот день только за возможность смотреть на него такого, лёжа на соседней подушке. – Доброе утро, Джио-Джио. Джованни улыбнулся. – Доброе. Фалько приподнялся на локте. Улыбка его не ушла, но спряталась в самые уголки губ и осталась теплом во взгляде. – И что же мы теперь будем делать, Джованни? Джованни вмиг показалось, что в комнате стало прохладнее. Он напрягся. Вчера вино вполне могло ударить в голову им обоим, а сейчас приходилось сталкиваться с последствиями. Поцелуй – не что-то серьёзное, но сердце Джованни сжалось от мысли о том, что едва собравшись по кусочкам, оно будет снова разбито. Но Фалько глядел спокойно и явно не пытался поскорее покинуть чужую постель. Джованни поёрзал, приподнявшись повыше, чтобы полусесть, опираясь на изголовье кровати. – Если ты не хочешь иметь со мной никакого дела, я пойму. В доме есть свободная комната, я переселюсь туда. И потом уеду, как только скоплю немного денег. Он старался не смотреть на Фалько, но тот сел на постели, повернувшись к нему, и взял его за руку, заставляя посмотреть на себя. Он слегка хмурился и в то же время словно удивлялся, потому его брови забавно сошлись домиком. – Джио-Джио, что за глупость? Я хочу иметь с тобой много дел. Я хочу целовать тебя и держать за руку, хочу провожать с тобой закаты и встречать рассветы, хочу собирать с тобой виноград и есть его прямо с кистей, хочу сгребать с тобой сено в стога, а после валяться на нём, глядя в небо. Хочу поехать с тобой к морю и плавать так долго, пока мы не станем дельфинами. Хочу испечь с тобой хлеб, и чтобы мука была по всей кухне, и мы потом вместе наводили чистоту и смеялись. Видишь, как много дел, Джио? Джованни глубоко вздохнул, чтобы унять заполошно забившееся сердце. Он не мог найти слов в ответ, потому просто сжал чужие пальцы, державшие его руку. Фалько улыбнулся шире, поднёс его руку к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. – Ты был таким потерянным, кто-то выпил из тебя всю радость жизни, заморозил твоё сердце. Джованни сглотнул ком в горле. Он покачал головой, прикрывая глаза. – Я больше не хочу страдать. Его щеки коснулась тёплая ладонь. Он открыл глаза. Фалько серьёзно смотрел на него. – Я бы хотел залечить все твои раны, если ты позволишь. Джованни кивнул. – Но, боюсь, на это уйдёт много времени. Фалько широко улыбнулся. – Как рыбак могу сказать тебе, что терпение окупается. Джованни, не выдержав, рассмеялся. *** Через несколько дней после праздника, Оберон заключил очередную сделку – им необходимо было перевести товар в Венецию. Фалько пришёл в восторг от этой новости. – Представь, Джио – Италия! Мы очень давно там не были, всё Франция, Испания, иногда Турция. Я не бывал никогда в Венеции, а ты? Джованни его радости не то чтобы не разделял, но на родину его совершенно не тянуло. Он покачал головой. – Я родился и вырос в деревушке под Читтановой, самый юг нашего «сапога». Фалько почувствовал его настроение и сел рядом, оставив свой небольшой чемодан открытым. – Дом для тебя – тоже тяжёлые воспоминания? Джованни вздохнул. И коротко рассказал о жене и родившемся мёртвым сыне. О смерти своей веры в бога. В глазах Фалько он не видел осуждения, только сострадание и понимание. Он помолчал некоторое время. – По мне не скажешь, но я тоже знаю, что такое потери. Вся моя семья давно умерла, и я тоже должен был бы уже истлеть прахом в земле, если бы не Оберон. Он спас меня тогда, выходил, и я благодарен ему всем сердцем, – Фалько взглянул на него, взял ладонь в свою и сжал пальцы. – И ты тоже спасён. Ты можешь забыть всю боль старой жизни. В Венеции было относительно тихо, насколько мог быть тихим огромный многолюдный портовый город. Карнавал недавно прошёл, потому все горожане отходили от празднества, а туристы уже успели разъехаться, давая это самое временное затишье для местных. После того, как они разгрузили и отвезли товар до места его назначения, Фалько потащил Джованни смотреть город. У них было несколько часов свободного времени: переночевав на барже и пустившись в обратный путь, они зайдут в Таранто, чтобы не плыть порожняком. До вечера они бесцельно гуляли, просто бродя по улочкам и глазея. Джованни никогда особо не придавал значения красоте рукотворных городских строений, но видя восторг в глазах Фалько, тоже заряжался его воодушевлением. Когда они бросили якорь в Таранто, Джованни вдруг осознал со всей ясностью, что уже очень давно не был так близко к дому. Сколько его не было? Сколько лет прошло? Казалось, что это было несколько жизней назад. Фалько, научившийся чувствовать его лучше даже, чем он сам, взял его за руку. – Если хочешь, можно попросить Оберона сделать небольшой крюк. Он сентиментален до всего того, что касается родины, он позволит. Оберон действительно сразу дал добро на его неуверенную просьбу, хотя это и прибавляло им почти три дня пути. Джованни был благодарен, хотя и не был уверен, что хочет увидеть дом. Он не знал, что почувствует, вновь оказавшись в знакомых с детства местах. Ему бы не хотелось вновь тонуть в грусти, сожалениях и тоске, но, отчасти, он был твёрдо уверен, что побывать в стенах, которые его породили, ему необходимо. Может быть, там он поймёт, что ждёт от своей жизни дальше, чего хочет его сердце. Может быть мать ещё жива – он попросит у неё прощения. Может быть, он в конце концов пожелает своей жене счастья с другим мужчиной, если она всё ещё ждёт его. От Сидерно до Читтановы ехать на видавшем виды автобусе было около получаса, а потом столько же идти пешком. Фалько мягко предложил поехать с ним, но Джованни также мягко отказался. Он всё ему расскажет, когда вернётся. То, что он вернётся, Джованни даже не подвергал сомнению. Идя знакомой дорогой, по краям которой стояли редкие домишки, Джованни старался вспоминать только хорошие и счастливые моменты. Их было много, но все они словно были подёрнуты дымкой, чтобы вытащить их на свет, требовалось усилие над его бедной памятью. Вскоре показался его родной дом. Единственный настоящий дом, который у него был. Он увидел новый забор, а большого сливового дерева, росшего во дворе, теперь не было. Он толкнул калитку, а из-за угла дома как раз показалась молодая женщина, на руках которой была девчушка не больше двух лет от роду. Женщина удивлённо на него посмотрела. – Если вы к Федерико, так его не будет до вечера. Джованни узнал её – повзрослевшая Лукреция, дочка старика Мончини. Он вежливо склонил голову и дружелюбно улыбнулся. – Прошу прощенья, синьора. Я только хотел спросить, не знаете ли вы – в этом доме жила синьора Мария с невесткой. Где они теперь? Лукреция слегка нахмурилась, в её взгляде промелькнуло узнавание, а на лице отразилось сочувствие. – Синьора Мария умерла два года назад – упокой Господь её душу, а Констанция продала нам дом и уехала. Не сказала куда. Вроде как, с мужчиной, но врать не буду, не знаю. А Вы же сеньор Джованни, да? Джованни глубоко вздохнул и рассеянно кивнул. Он ощутил острую волну сожаления и стыда. Он был плохим сыном для своей матери. Он должен был подарить ей всю свою сыновью любовь и покой для её седых годов, но он сбежал. Он был и плохим мужем для своей жены, покинув её и бросив с их общим горем. Но Констанция оказалась лучше него и до самой смерти его матери была с нею. Он никогда не сможет отблагодарить её. Лукреция же нахмурилась ещё больше и пустилась в заверения того, что все считали, что он не вернётся, что он умер, что они с Федерико купили дом по всем правилам. Джованни только отмахнулся. – Нет-нет. Дом ваш. Живите счастливо. Он развернулся и, затворив за собой калитку и оставив Лукрецию в удивлении провожать его взглядом, направился обратной дорогой. Теперь здесь для него всё действительно закончилось и его дом перестал быть его домом, мать больше не ждёт его, а жена решила всё же искать своё счастье, и он искренне всей душой пожелал ей найти его, где бы она ни была. Когда он вернулся на баржу, его сразу встретил Фалько. Джованни улыбнулся ему, но улыбка дрогнула. – Теперь я один. Фалько подошёл и осторожно обнял его, прижав к себе. – Ты не один, Джио. Если позволишь – ты не один. *** Они вернулись и время потекло неспешной рекой по своему спокойному руслу. Дел прибавилось – в саду, в полях. Но Джованни наслаждался этим простым трудом, который знал хорошо, и который был намного ближе к его душе. И ещё, конечно, рядом с ним был Фалько. О, Фалько не был Дэвидом. И не имел с ним, казалось, вовсе ничего общего. Фалько почти ничего не знал о Дэвиде: Джованни обмолвился лишь о том, что его недавно оставили. Юноша прицокнул языком, сочувственно обнял за плечи и потребовал сказать прямо, если рана ещё глубока и ухаживания только сыплют на неё соль: подождёт-переживёт, он терпелив, лишь бы не делать хуже. Джованни поцеловал его вместо ответа, и Фалько расцвел смешной угловатой улыбкой. У Дэвида была красота хорошо заточенного ножа, столь же холодные глаза и нервные, беглые пальцы. Фалько, смешливый, подвижный, горел вечным лукавым огоньком в улыбке и зрачках, и Джованни заслушивался его беспечной болтовнёй. Им было легко и сподручно вместе работать. Фалько было легко полюбить – и душащая тоска по Дэвиду начинала понемногу спадать с шеи. Джованни понемногу привыкал к чужим рукам, и это ему нравилось. Фалько отличался от всех тех, с кем ему приходилось быть до: почти ровесник, того же прошлого, до одури ласковый, искренне любящий… И не боящийся этой любви ни капли. *** Джованни работал на Оберона и жил под его крышей уже почти полгода. Причуды, которые ему посулил о хозяине Фалько, были совершенно безобидны. Оберон был абсолютно не религиозен, но время от времени совершал какие-то ритуалы, известные только ему и его жене. Почти все «фавны и феи» поддерживали их, но и Оберон и Титания не настаивали на этом, и позволяли верить или не верить своим работникам во что их душе угодно. Однажды, когда они должны были убрать созревшую пшеницу, Оберон разрешил заехать комбайну в поле только после того, как старым на вид, но острым серпом срезал охапку колосьев. Или чуть позже, когда собрали оливы, из первых плодов Титания сама отжала масло, а Оберон вылил его на камень, стоящий в середине сада. Джованни спросил его тогда, верит ли он в Бога. – Твой бог? Это тот длинноволосый девственник? Оберон рассмеялся, словно на хорошую шутку, но ничего больше не сказал. Джованни мог бы оскорбиться, но слова Оберона его не задели. Вечером же, когда на светлом ещё небе проступил молодой месяц, а на западе догорал закат, Оберон сидел на террасе, а на коленях у него мирно лежал родившийся недавно ягнёнок. – Религии приходят и уходят, люди придумывали их за всю историю очень много, некоторые быстротечны, некоторые задерживаются дольше. Боги рождаются и умирают по велению людей, но природа – сама жизнь – всегда вокруг нас, мы поклоняемся ей, отдавая свои силы, проливая пот и иногда даже кровь, а она щедро одаряет нас своими дарами в ответ. Просто в древности силы природы взяли себе имена, и я помню, что гром и молнии зовутся Зевсом, плодородие земли – Деметрой, желание выпить вина – Дионисом, а любовь – Эросом. *** Когда последние налитые солнцем виноградные грозди были срезаны в корзины, Оберон объявил, что в ближайшее полнолуние будет праздничная ночь. В доме поселилось радостное предвкушение, варилось пиво, отбирались бутылки молодого вина, девушки пекли хлеб, а Оберон заколол двухлетнего барашка. Фалько и Джованни послали наколоть дрова и перенести их на поляну в небольшой лесок неподалёку. Поляна была круглой, шесть очень старых деревьев росли по её краям, а в середине темнело обложенное крупными камнями кострище. Фалько был непривычно молчалив все эти дни приготовлений к празднику. Джованни чувствовал его какую-то смутную тревогу, пару раз порывался спросить, что того гложет, но Фалько отмахивался, натягивая на лицо улыбку, что была как обычно яркой, но словно наигранной. Во всём остальном Фалько был всё тот же, и Джованни не мог понять, что не так. Привезя на двух тачках дрова и свалив их кучей, они сели передохнуть на поваленное дерево как на скамью. Фалько оторвал травинку и принялся нервно крутить её в пальцах. – Джио, я не говорил тебе до сих пор, но я полюбил тебя всем сердцем, знаешь? У самого Джованни при этих словах сердце замерло где-то в груди, но он не стал перебивать, лишь повернулся к Фалько всем корпусом и взял ладонь с травинкой в свои руки. Фалько поднял на него взгляд и Джованни поразился смеси эмоций на его лице: и страх, и надежда, и сомнение, и нежность. Джованни хотел уже что-то сказать, пылко и искренне ответить на признание, но Фалько мотнул головой. – Нет, не говори пока ничего. У нас у всех здесь есть огромный секрет, Джио, и в сегодняшнюю праздничную ночь он откроется тебе. Я не буду просить тебя обещать мне что-то, просто если ты испугаешься и уйдёшь – не рассказывай о том, что увидишь. Никогда и никому. Джованни непонимающе нахмурился. Фалько накрыл его руки второй свободной ладонью, и аккуратно высвободившись, поднялся и пошёл в сторону дома. *** Когда закат начал наливаться кроваво-красным, а в небе вместе с оседающим за горизонт солнцем взошла бледная луна, вся их небольшая толпа, ведомая Обероном и Титанией, выдвинулась в сторону леса. Все были босиком, в венках из цветов, виноградных листьев и лавра. Оберон, одетый только в свободные светлые льняные штаны, в ожерелье из цветов и бусин на оголённой груди, громко, красиво и величественно пел песню. Джованни не понимал половины слов, хотя язык, вроде бы, был греческим. Титания вторила ему своим мелодичным глубоким голосом, и Джованни не покидало ощущение, что вокруг него происходило что-то древнее, языческое. Когда они пришли на поляну, вокруг уже были сиреневатые сумерки. По небольшой корзине лучших плодов, лучших кусков мяса, кувшины вина и масла они поставили на аккуратно сложенные в костёр дрова. Юноши сняли рубашки, оставшись, как и Оберон, только в некрашеных льняных штанах. Девушки наполнили и раздали всем деревянные кубки с вином. Оберон встал, раскинув руки, словно приветствуя, уже ярко выделяющуюся на тёмном небе, луну. – Лес мой! Люди забыли, но мы помним! Мы храним эту память и воздаём ей! За хороший год мы благодарим богов и празднуем в эту ясную ночь! Пусть же горит костёр до самой зари! Он отпил вина из своего кубка и остаток плеснул на дрова, мгновенно запылавшие, словно он вылил чего-то горючего. Джованни удивлённо вздрогнул, но поймал взгляд Фалько, который тот украдкой кинул на него поверх своего кубка, и тоже сделал большой глоток из своего. И чуть не закашлялся. Это было не вино, нет, что-то куда крепче, жгучая жидкость обожгла горло, огнём упав в желудок. Его опалило жаром, к близкому костру не имевшему никакого отношения. Джованни буквально почувствовал, что ещё чуть-чуть – и его кровь закипела бы в его жилах. Но – так продолжалось лишь мгновение. Пару раз моргнув, он увидел, что почти все выпили, а после остаток так же выливали в костёр. Не став допивать, он выплеснул всё на разгоравшийся всё ярче огонь. Неожиданно зазвучала музыка, девушки запели и завели медленный хоровод вокруг костра. Луна освещала поляну каким-то потусторонним светом, на Титании и её феях была одежда из цветов и листьев, а кожа словно поблескивала в лунном сиянии. Они вовлекали в свой танец юношей, и Джованни с трудом мог их узнать: черты лица их заострились, под глазами пролегли тени, а сами глаза словно светились желтоватым светом в отблесках огня. Обернувшись, Джованни хотел увидеть Фалько, посмотреть на него, убедиться, что тот не изменился ни капли, что всё это игра воображения или странное опьянение от глотка непонятного алкоголя, но Фалько уже был в хороводе, а на его месте стоял Оберон и не спускал с него глаз. Царь леса? Да, в этот момент никак иначе его было бы не назвать. В его взгляде, позе, выражении глаз – всё говорило об этом. Джованни почувствовал, как во рту у него пересохло, но не смел и пошевелиться. – Ты не спишь и не пьян. Ты жил под моей крышей достаточно долго, честно работал, не приносил ссор и раздора. Мой любимый фавн отдал тебе своё сердце. Потому ты здесь, на нашем празднике. Оберон сделал ещё один шаг ближе. Обычно карие глаза его, сейчас в свете огня казались цвета тёмной зелени. – Закрой свой разум и открой своё сердце. Пей, пой, танцуй, люби, смейся, плачь. Живи. Смотри. Слушай. Но до полуночи ты должен решить: останешься ты с нами, примешь нас или уйдёшь и забудешь, всё что здесь было. Оберон подал ему кубок. Взяв его, Джованни понял, что пальцы его чуть подрагивали. Он выдохнул и выпил залпом. Просто вино. Музыка ускорилась, стала весёлой и задорной, поляна огласилась смехом и визгом. Даже огонь, казалось, разгорелся ещё ярче, выше взметая искры. Застучали барабаны, заиграли флейты. Перед ним оказалась Вилла и подлила в его пустой кубок вина. Джованни подумал, что на трезвую голову всё равно всё происходящее не переварит, потому осушил его сразу почти на половину. Через какое-то время общему веселью противиться стало трудно и Джованни позволил себе поддаться ему. Он пил, пел, танцевал и смеялся. А после Фалько поймал его за руку. Мир вокруг оставался таким же шумным, но для них словно затих. Фалько смотрел на него всё с той же смесью страха и надежды, что сердце Джованни больно сжалось. Он вспомнил, что примерно так же смотрел на Дэвида когда-то. Нет-нет. Не стоило думать о нём в эту ночь. Странную, но Джованни знал, что ночи важнее у него не было в жизни. Он шагнул к Фалько и, притянув свободной рукой ближе к себе, жарко поцеловал. С такой страстью и чувством всего своего пылающего сердца, что любые слова были бы излишни. Фалько обнял его своими горячими сильными руками, а Джованни запустил пальцы в светлые волосы. И удивлённо застыл, разорвав поцелуй. Скрытые растрёпанными вихрами, на голове у Фалько два бугорка. Как рожки. Фалько облизал влажные припухшие губы и даже в неверном свете костра видно, как зарозовели его щёки. Он хотел вырваться, отстраниться, но Джованни не пустил его, выдыхая только короткое, просящее: – Расскажи. Фалько посмотрел на него внимательно, и наверное что-то нашёл в его глазах, потому что они отошли от шума и праздничной суеты, садясь вновь на поваленное дерево и Фалько начал рассказывать. *** Фалько родился в Генуе, в конце 19-го века. В большом портовом городе всё так или иначе связано с морем. Мужчины семьи Фалько всегда работали на верфи, строя суда. Фалько был средним из трёх сыновей своего отца, умным, шустрым и упрямым. Уже лет в десять он сам чертил схемы и по ним делал из дерева макеты кораблей. Вполне сносные. Решено было отправить его учиться. И, поступив в университет, Фалько на совесть грыз гранит наук. Учителя хвалили его, родители гордились им. А потом на порог пришла война, первая мировая, как назовут её после. Фалько раздумывал недолго и, как только Италия объявила о мобилизации, записался добровольцем в пехоту. В одном с ним полку был и его старший брат Марко. За два года войны они оба получили по медали, но в сокрушительном сражении при Капоретто Марко погиб. Летом 1918 года в битве при Пьяве Фалько был ранен: пуля, угодившая в плечо, была не в счёт, но от близкого взрыва его контузило. В лазарете, когда его на носилках проносили мимо чужих коек, ему показалось, что он увидел младшего брата Христофора, и долго не мог понять, показалось ему или нет. Наконец, война закончилась. За пару недель до Рождества он вернулся домой. Но не смог в первое мгновение узнать в старой, полностью седой, исхудавшей женщине свою мать. Отец умер от испанки, а младший – Христи – всё же был в том лазарете, но не вернулся домой. Эпидемия гриппа всё ещё забирала людей по всей планете, вернулась в Европу и ещё до конца зимы Фалько похоронил и свою мать, оставшись один в мире. Тяжело заболел и сам. Пойдя в аптеку, надеясь, что аспирин не закончился, он не дошёл до неё, упав на улице от жара. А очнулся уже в чистой, просторной комнате с зелёными шторами на окнах. Красивая женщина меняла ему мокрую тряпку на горячем лбу, и мягко повторяла, что он поправится, что теперь всё будет хорошо. Он и правда быстро пошёл на поправку. Узнал, что на улице его подобрали и принесли в дом двое людей господина по имени Оберон. Что тот в уплату за лечение предлагал ему работу на него. – Мне было 26 и я бы умер на улице, потому что никто не подошёл бы ко мне, боясь заразиться. Оберон увидел мою смерть и решил спасти, дать шанс. И с тех пор я с ним, со всеми. Джованни смотрел на него и видел перед собой всё того же своего милого, смешливого, юного Фалько, но и одновременно, как тогда в комнате и парой раз после, видел кого-то ещё, кто прожил долгую жизнь, полную испытаний и горя. Он не знал, что сказать, пытался поверить во всё, что услышал. Фалько тоже молчал. Никто не мешал им, веселье долетало до них словно издалека. Они сидели на поваленном дереве и смотрели, как царь и царица леса танцевали вокруг костра, а фавны и феи веселились рядом с ними. Через некоторое время Фалько нарушил тишину между ними. – Оберон ведь немного предвидит судьбы, и потому по мере сил спасает несчастных. Собственно, стать фавном он не заставляет, это дело добровольное. Пока мы работаем на него – мы бессмертны и вечно юны, но можем его покинуть, если захотим. Джованни внимательнее взглянул на Оберона. – Выходит, он и мне предложил работу, что-то увидев в моём будущем? Фалько кивнул, улыбнувшись уголком губ. – Да. Он в тот день сказал нам задержаться в порту. Говорил, что нужно встретить печального юношу и не дать ему сложить голову на плаху из-за несчастной любви. Джованни глубоко вздохнул. – Что ж. Значит, я должен ему гораздо больше, чем думал. Фалько взял его за руку, заставив посмотреть на себя. – Ты не должен ему ничего. В любой час, в любую минуту ты можешь вернуться. Оберон здесь никого не держит силой – и я, пожалуй, тоже. Джованни подумалось: ещё полгода назад он сказал бы – хочу. Пьяный надеждой, пьяный деньгами, пьяный новой жизнью – может, таким он полюбился бы Дэвиду снова. Но сейчас сам его образ размывался в памяти. Лицо, руки, пятно белокурых волос… Холодные прозрачные глаза – страшные глаза, говорил сейчас разум, испуганные глаза. Погляди в них ещё раз, шепнуло сердце, и сам поведёшь себя на плаху. Может быть, он действительно так и закончил бы, и слова Оберона были не фигуральны. И он сказал честно: – Я скучаю только по своей комнате. Фалько по-птичьи наклонил голову набок, с любопытством смотря не него. – Оберон сохранил её для тебя, – Джованни удивлённо распахнул глаза, но Фалько пожал плечами. – Он сказал, что это абсолютная мелочь. Если хочешь, можешь навестить её как-нибудь. Джованни улыбнулся. Он уже знал, что ответит и Фалько, и Оберону – время до полуночи ему хватило. – С тобой – хочу. И он увидел, наконец, привычную яркую любимую улыбку Фалько. Дэвид мог забрать часть его сердца – но остальное было ещё при нём, любовно собранное по кусочкам. *** Луна огромной золотой монетой висела в небе, близилась полночь. Чернильное небо виднелось из-за крон деревьев, костёр яростно пылал, побеждая в сражении с ночной тьмой и освещая всю поляну. Джованни и Фалько подошли к нему, держась за руки, переплетя пальцы. Их встретили радостными возгласами, а Оберон глядел на них, едва улыбаясь, но глаза его поблескивали лукавым довольством. Джованни серьёзно и решительно посмотрел на него. – Я остаюсь и прошу у тебя, царь леса, стать тебе подданным. Оберон, исполненный царственного достоинства, медленно кивнул. Фалько подал ему наполненный кубок. – Луну, и лес, и огонь костра беру в свидетели добровольного твоего желания. Оберон коротким ножом проткнул себе кожу на большом пальце, уронил пару капель крови в кубок и протянул Джованни. Тот осушил его одним глотком. Несколько мгновений ничего не происходило, а после в глазах у Джованни потемнело, затем словно вспыхнуло под веками, а голову прострелила острая боль. Но неприятные ощущения длились совсем недолго и совсем скоро изнутри его наполнило каким-то приятным жаром, весельем и лёгкостью. Он открыл глаза и в удивлении осмотрелся: всё вокруг словно стало ярче, контрастнее, словно у него обострилось зрение. Он сделал глубокий вдох и сразу ещё один, потому что и воздух вокруг стал будто слаще, остро-пряный, пьянящий и будоражащий, им хотелось упиваться и дышать полной грудью. И музыка вокруг наполняла сердце восторгом, неудержимо захотелось пуститься в пляс и смеяться, смеяться. И любить. Джованни нашёл глазами Фалько, поспешно шагнул к нему, притягивая к себе за плечи и сладко целуя в губы. Фалько, счастливый, улыбающийся, ответил, а после рассмеялся. И смех подхватили со всех сторон, закружили в танце, втянули в песни. Наступила праздничная полночь и до зари ещё было далеко.