Последняя игра

Последняя игра, отдающее воспоминанием в голову Ки Хуну: небесный кальмар. Счёт подходил к концу, оставались считанные минуты: секунды тикали, словно сигналы, подгоняющие к спешке. Но Ки Хун не поддавался. Он выжидал: спокойно, смиренно. Чего именно — неизвестно всем, кроме двух противоположных эквивалентов: одинаково страдающих, но совершенно дивергентных. Они знали. Он знал — из последних сил держался за надежду, веря, что Ин Хо сдержит обещание.  «По правилам в финальную игру нельзя играть вдвоем», — эти слова эхом звучали в памяти с той ночи. И Ки Хун в глубине души верил. Надеялся, что Ин Хо не отрекнётся от своих слов. Надеялся, что тот будет действовать по правилам. По чёртовым правилам, транслирующим фальшивое равенство между игроками. По тем правилам, которые Ин Хо отчаянно менял в конце, пытаясь удержать жизнь Ки Хуна до последнего. Но что если? Что если Ин Хо передумал? Вновь приоткрыл ширму своей человечности и отвернулся — словно не определился с концами, кто он и про что он. Две с лишним минуты. Либо младенец, либо Ки Хун. И Ки Хун осознал — помощи не будет. Это было последнее разочарование в его жизни. Последнее, не менее болезненное, как вскрытые свежие шрамы. И тотчас глаза его ласковые померкли: он по-настоящему истерзан, он по-настоящему устал. Вот бы прилечь, отдохнуть, сложить голову на коленях у матери, чтобы та пальцами своими нежными волосы перебирала, как в детстве. Всего один разок. Напоследок.  Ки Хун сменяет свой взгляд, устремив его на младенца: столь чистого и невинного. Он приласкал его, как родного, словно заверяя ему остаток своей веры в людей. И в считанные секунды — заветные слова, край вершины, спина со сроднившимися цифрами: «четыре-пять-шесть», шаг-два назад. И падение. Сон Ки Хун снял с себя бремя, он свободен. Свободен от собственного изнуряющего чувства вины; свободен от нескончаемых пыток на грани между жертвенностью и бесчеловечностью. Свободен. Отныне — навсегда.  Может быть, где-то там, он отдохнёт сполна. Может быть, наконец, рядом со своей матерью. Может быть, с той же искрой во взгляде. Может. Кнопка — нажата, VIP-гости бесследно убежали — подло и безнаказанно, отсчёт — пошёл. А знакомое тело лежит на песке, за страшную свою вовлечённость — смертельные игры. Его приговор — неупокоенные души. «Игрок 456 выбыл». И Ин Хо предстал перед ним. Не тогда, когда хотелось бы, но предстал.  Он не закрыл глаза Ки Хуну — намеренно. Чтобы блики в глазах, которые даже после смерти не стали «кукольными», увидели часть своей победы — взрыв. Ин Хо не дрогнул — в нём читалась печаль, но не сожаление. Но лёд обязательно дрогнет. Когда-нибудь, но точно.  ••• Поле, водопад, — и отдыхающий Хван Ин Хо со своей пассией, больно походяющую на его когда-то погибшую жену. Игры давно закончены в Корее. Небо над головой темнело, сужаясь в облаках — вот-вот, казалось бы, рванет ливень. Оба, взявшись за руки, были там, рядом с водопадом. Хвана тянет. К краю обрыва — там, где напротив водопад. И он присаживается с краю, долго и упорно вглядываясь в воду. Так, словно шум течения — его отдушина, глухо разносящая в ушах.  И время тикает так же быстро, как поток — неприрывисто. И вдруг что-то щёлкает. Внутри. Чувства Ин Хо. Подавленные. Зарытые. Вышли наружу всплеском.  И Ин Хо начал тонуть. Но не в воде. В сожалениях. В сожалениях, которые тот отчаянно не желал подпускать к себе. В тех, что удерживал за призмой принципов и гордости. Но лёд стончал и трещины запустили необратимый процесс — Ин Хо заплакал. Почти по-детски. Как сирота своей непосильной ноши.  ••• Хван отошёл. Морально. Вроде бы. Прошла не первая неделя. Следом — предвкушающий ужин с той самой женщиной. В том самом ресторане. Всё так, как должно быть. Или нет? На встрече у входа — приятный вид, однако что-то не то. Нечто странное…гости. Первое, что Ин Хо замечает — это они. Не просто рандомные. Это были лица всех тех, кто погиб на том острове. Все до единого. Каждое рядом знакомое лицо: Чжон Бэ, Дэ Хо, Хён Джу, Мён Ги, все. В той же одёжке, режущей глаза — как солдаты в строю, погибшие на фронте. Ему привиделось. Ничего. Утомился, наверное. Далее — стол, сервировка, блюда, музыка. И всё в норме. Ин Хо в порядке. Слово за словом — и ласкающая душу, беседа с будущей женой; звон бокалов, касания невзначай. Но краем глаз, внимание Хвана цепляет силуэт, сидящий совсем-совсем рядом. Это была Джун Хи. На лице Ин Хо расплылось удивление: ведь игрок двести двадцать два умер. Молодая мать сбросила себя в той игре.  «Нет. Этого не может быть.», — приводил себя в чувства, пока в сердце тлела надежда услышать её голос. И Ин Хо в недоумении подзывает чрезмерно знакомый образ: слегка небрежные короткие волосы, тюлью уложенная челка и беспечный взгляд. имя прорывается сквозь скрежет зубов, меж непониманием и надеждой. — «Джун хи?» — и та оборачивается. но это не Джун Хи, это совершенно другая девушка. И впрямь, на что рассчитывал Ин Хо? Ему померещилось, вновь. Блюда уже поданы. Взгляд падает на тарелку, а следом — негодование.  Блюдо не то: начиная от оформления, заканчивая составом. На что официант отвечает, что всё это — заказано Ин Хо. Всё перечисленное — прихоти Хвана, персонализированные под его руководством. Ин Хо взбудоражен. Так, словно слышит об этом впервые. Так, будто видит это место в первый раз. Так, будто оказался здесь непонятным образом.  И пассия откликается: — «Ин Хо, ты же сам забронировал это место, ты не помнишь?».  Ин Хо не помнит. Взаправду не помнит. Вместо ответа — лишь бегающие взгляд с тарелки на парнёршу, на обстановку. И ничтожные попытки удержать в себе нарастающее ощущение сумасшествия и растерянности.  — «А, да?» — поджимая брови, сминается Хван.  Его мимика сжималась в области глаз, пытаясь прогнать эти дотошные образы. Они заново всплывают в иллюзионной реальности. Снова мозолят глаза. Так, словно давно привычная программная система перестала функционировать, выдавая сбой на одном месте. На одном моменте. Нескончаемо открывая множество окон на экране: навязчиво, неконтролируемо, как яркие блики в глаза — также оставляют неприятное жжение и остаточный след.  и Ин Хо теряет рассудок. здравый смысл.  Реальность растворяется между галлюцинациями и действительностью. Он теряет ощущение земли под ногами, а вместе с тем — моральный дух. Всё было ненастоящим — ни лживое спокойствие, ни забытые чувства, ни даже его девушка. Этого не было. Он выдумал это. Его психика выдумала эти образы, безнадежно пытаясь спасти Ин Хо. А дальше — как беспамятное обрывки после переизбытка алкоголя. Только Ин Хо не пил, совсем.  Ладони — на лице, пальцы — безудержно протирают глаза в попытках развидеть увиденное, дыхание — сбитое. Это не была паническая атака. Это было нечто иное…неизвестное, пронзающее вглубь и насквозь, подавляя разум, затыкая доступ к дыханию и голосу. Как если бы заживо завернуть в саван и медленно-медленно вонзать острием в плоть. Голова одурманена оглушающим давлением, а попытки встать и пройти к выходу — безуспешны. Ин Хо напрочь теряет равновесие, колени сгибаются по неволе, ступни подкашиваются, а тело — словно оторвано от разума и приказов слушаться.  А вдалеке — глухо подзывающий голос. Желанный голос. Тот, кто был забыт в стенах игр, выбрав человечность. Тот, по кому безутешно тосковал Ин Хо.  «Ён Иль, пойдём.. давай же», — так маняще, как услада для ушей. Хватка за стол, упор за барную стойку, утяжелённые шаги — но всё тщетно.  Ин Хо сбился насовсем.  С ориентира. С ориентира жизни.