Play Pretend in the Dark

      Прошел месяц с тех пор, как все это началось.       Как по часам, почти каждую ночь Баки стучал в дверь Джона, и как по часам, Джон всегда впускал его без вопросов. Баки никогда не оставался на ночь, и они никогда не разговаривали друг с другом. Иногда, когда Баки уходил, Джон все еще тяжело дышал и пытался отдышаться.       Но Баки было все равно. И Джону тоже.       Иначе они поступить не могли.       Большего им и не требовалось. Им не нужен был кто-то, кто держал бы их за руку или готовил завтрак. Кто-то, кто целовал бы их в щеку на ночь и поддерживал во время ночных кошмаров, шепча на ухо ободряющие и нежные слова.       Им обоим нужно было тело, без лишних привязанностей.       Иногда Баки читал о Сэме в газете, и в такие моменты он становился еще хуже. Грубее, злее, раздражительнее.       Джон всегда понимал и никогда его не винил.       Потому что Джон делал то же самое каждый раз, когда его жена писала ему о сыне.       Баки было плевать на Оливию. Он знал, что Джон всё ещё любит её. Но это было нормально, потому что он всё ещё любил Сэм.       Почему бы этому не быть нормальным? То, что у них было, даже нельзя было назвать отношениями с самого начала.       Поэтому Баки игнорировал обручальное кольцо, которое всё ещё оставалось на пальце Джона.       Потому что на шее у него всё ещё висели жетоны Стива.       Это было взаимное понимание, взаимное отчаяние. Они знали, что оба испортили себе жизнь. И они знали, что другой не будет против, если ночью они будут вести себя немного грубее.       Так они и делали.       Каждую ночь, как по часам.       Баки ненавидел прикосновения рук Джона. Он ненавидел, когда тот его обнимал. Это казалось заточением, издевательством. Поэтому каждый раз, когда руки Джона касались его талии, Баки отталкивал их. Джон никогда не задавал вопросов. Он понимал.       Но иногда он забывал, что Баки не его жена, и по-прежнему пытался обнять его за талию или провести пальцами по волосам. Однако это наваждение быстро рассеивалось.       Баки ненавидит щетину Джона. Его раздражает, как она колет и царапает его каждый раз, когда Джон пытается его поцеловать. Поэтому Баки не позволяет ему целовать себя . Ведь у Стива никогда не было щетины, а борода Сэма никогда его не царапала.       Джон ненавидит, когда Баки хватает его за волосы. Оливия никогда так не делала. Её руки ласково касались его головы, а кончики пальцев нежно скользили по нижней губе, успокаивая одним прикосновением.       Руки Баки более грубые. Они не держат — стискивают. Не ласкают — владеют.       Баки не стремится утешить Джона. Ему всё равно. Постепенно Джон привыкает к этому.       Ему начинают нравиться болезненные прикосновения к его волосам и телу, потому что они помогают ему понять, насколько фальшив мир на самом деле. Ведь кто-то мягкий и нежный, как Оливия, бросил его, а холодный и суровый Баки — нет.       Поэтому Джон всегда открывает дверь. Всегда позволяет Баки войти, использовать себя, а потом уйти.       Если Баки не нужно чего-то большего, то и Джону не нужно. Потому что это «большее» — это правила, обязательства. Ни один из них к этому не готов.       Баки всё ещё надеется, что Сэм вернется, а Джон живёт иллюзией, что Оливия вновь его полюбит.       Ни один из них не был готов похоронить прошлое ради нелепых отношений, которые они могли бы создать.       Потому что Баки ненавидит Джона и не хочет иметь с ним ничего общего.       А Джон никогда не сможет полюбить кого-то вроде Баки. Во всяком случае, не так, как любил Оливию.       Джон был натуралом. Он сказал Баки об этом перед тем, как они впервые занялись сексом. В ответ Баки расстегнул штаны быстрее. Ему было все равно. Джон мог быть голубым инопланетянином, но это не имело значения. Баки просто нужен был кто-то такой же отчаянный, как он. И Джон соответствовал этим стандартам.       За два года после развода никто не был настолько отчаявшимся, чтобы хотя бы флиртовать с Джоном. Никто, кроме Баки, который был настолько жалок, что трахался с натуралом.       Они лгали себе и друг другу, жертвуя любым шансом на нормальные отношения, лишь бы выпустить пар в темноте. В темноте проще притвориться, что они с кем-то другим или вообще ни с кем. Так было лучше, проще, эйфоричнее.       Они никогда не говорили «нет». Они никогда не сдерживались. Но у каждого из них были правила, границы, которые они не хотели, чтобы пересекал другой.       Джон никогда не был пассивом. Он не был геем.       Он хотел, чтобы Баки был похож на его жену — с распущенными тёмными волосами.       Баки не хотел, чтобы ему связывали запястья.       Потому что Сэм и Стив никогда этого не делали. Это делала ГИДРА.       Эти границы никогда не переступались, эти правила никогда не нарушались. Но всё остальное было серой зоной, тонуло в размытой неопределённости.       Это никогда не была комната Баки. Комната Баки была слишком личной. Это была та же комната, в которой Стив жил десять лет назад. Было неправильно приводить туда кого-то ещё. Поэтому они всегда делали свои дела у Джона. Комнаты Джона не имела прошлого, истории. И никогда не будет иметь, потому что всё, что происходит в комнате Джона, остаётся в комнате Джона. То, что происходит в темноте, никогда не выходит на свет.       Они толком и не разговаривали. Иногда Баки говорил, что видел Сэма по телевизору, и Джон понимал. Иногда Джон говорил, что Оливия встречается с кем-то другим, и Баки кивал.       Во время секса они никогда не показывали слабости. Они никогда не умоляли и не стонали, называя имя друг друга. Иногда Баки ругался. Иногда Джон глухо рычал. Но они никогда не разговаривали.       На следующий день они всегда делали вид, что ничего не было. Потому что в глубине души для них так и было.       Они продолжали выполнять задания, проводить встречи, собеседования и разборы полетов. Ничего не изменилось. Никто не заметил изменения в их отношениях, потому что их и не было. Никто не узнал об их договоренности. Да и никому это было не нужно.       Всё шло как обычно, пока однажды утром Джон не вышел из своей комнаты. Он пропустил встречу, и им пришлось отменить фотосъемку для журнала. Баки не задавал вопросов. Ему было всё равно. Для него Джон мог просто проспать.       Но Джон не появился и на следующее утро. И следующим за ним.       И Баки отказался стучать в его дверь, пока тот не проявит признаки жизни.       Остальная команда волновалась, но не считала это неестественным. Они тоже всегда делали что-то подобное. Елена постоянно сбегала, а Ава постоянно где-то пропадала. Боб изолировался, а Алексей пил. У всех были свои способы эскапизма, поэтому все считали, что это был способ Джона.       Но не Баки.       Баки знал, что единственный способом для Джона наступал тогда, когда он был глубоко внутри Баки.       Через четверо суток Баки проявил слабость.       Он постучал в дверь.       Хотя он и отказывался признать это, он начал беспокоиться.       Он постучал три раза, что было сигналом для них;       Три коротких стука.       Не получив ответа, Баки постучал снова.       Не сразу, но дверь открылась.       Джон выглядел ужасно.       Грязные волосы, небритая борода и старая грязная одежда.       — Я не буду с тобой трахаться в таком виде, просто чтобы ты знал, — сказал Баки.       Он пришёл не за сексом. Не совсем. Не в этот раз. Но они никогда не разговаривали, поэтому ему нечего было сказать.       — Я и не спрашивал, — голос Джона был резким, раздражающим, усталым.       — Что случилось? — спросил Баки и попытался заглянуть в комнату. Как и ожидалось, в комнате было темно и пахло алкоголем.       — И с каких это пор тебя это волнует? — левой рукой Джон коснулся верхней части дверного косяка и устало прислонился к нему.       Баки предположил, что тот, наверное, не спал несколько дней, он выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Но тут взгляд Баки упал на подол рубашки Джона, на то, как она задралась, обнажив V-образную форму нижней части пресса Джона, и…       Нет. Он не за этим пришёл.       —  С тех пор, как ты несколько дней свою ленивую задницу из этой комнаты не показывал, — сказал он и прочистил горло.       Джон пристально посмотрел на него, заметив голодный взгляд Баки и его позу. Он услышал его слов, почувствовал его мысли.       — Иди на хуй, Барнс, — просто выплюнул он, отступая в комнату и захлопывая дверь.       Нога Баки быстро оказалась между дверью и косяком.       — Уокер.       Джон вздохнул и снова открыл дверь.       — Джеймс, уходи.       — Что случилось? — повторил он, как будто это имело значение.       — Да ладно тебе, — устало сказал Джон, почти беззвучно умоляя.       — Джон, — позвал его Баки твердым, властным голосом.       — Что, Джеймс? Что тебе нужно? Не можешь прожить день-другой без того, чтобы кто-нибудь тебе отсосал? Боже, — сердито сказал он и вздохнул, потирая ладонью лицо.       — Я не для этого здесь.       Не в этот раз.       Джон в который раз прислонился к дверному косяку, глядя на Баки и тщетно пытаясь постичь мотивы его упорства. Поняв, что Баки не из тех, кто сдается, он прикусил губу и вздохнул.       — Она помолвлена, — признал Джон, притворяясь, стараясь казаться убедительным, словно твердил эту фразу про себя бесчисленное количество раз, прежде чем Баки постучал в дверь.       Баки замер. Он не был удивлен, ни капельки. Он знал, что дело касалось Оливии, и знал, что это было что-то более серьезное, чем сообщение или телефонный звонок.       Но только сейчас он понял, что не имеет ни малейшего представления, что сказать или сделать. Он не продумал всё до конца. В глубине души он, вероятно, надеялся, что Джон просто захлопнет дверь перед его носом.       Джон тоже ничего не сказал. Он был слишком уставшим, чтобы что-то предпринять, слишком раздраженным.       — Не волнуйся, я больше не приду, — в конце концов сказал Баки, стараясь, чтобы это прозвучало заботливо, потому что, даже если он ненавидел Джона Уокера, он все равно был человеком, тот все равно был человеком, которого бросили.       — Ты… ты можешь остаться, — ответил Джон, инстинктивно слегка наклонившись ближе к Баки.       Баки наклонил голову, глядя на Джона, словно пытаясь прочитать его мысли.       — Я просто не в настроении для... Я просто не в настроении, — добавил Джон, вздохнув и устало наклонив голову.       Баки заметил, как Джон практически цеплялся за дверной косяк, словно боялся упасть, если не будет этого делать.       — Так я просто... останусь здесь на ночь? — спросил Баки с любопытством и легким осуждением в голосе.       Они никогда этого не делали. Не оставались на ночь. Никогда не думали об этом. Никогда не было необходимости.       — Да, — Джон пожал плечами.       — Послушай, Джон, мы...       — Нет, да, я знаю. Забудь, что я спросил. Спокойной ночи, Барнс, — тут же отмахнулся Джон, пытаясь снова закрыть дверь.       На этот раз дверь удерживала металлическая рука Баки.       — Подожди.       И вот так Джон снова открыл дверь, а Баки закрыл её за собой.       Это был первый раз, когда они провели всю ночь вместе. И первый раз, когда у них не было секса.       На следующее утро никто об этом не говорил. Баки быстро выскользнул из-под одеяла и направился в тренировочный зал.       В то утро Джон принял душ и вышел из своей комнаты после нескольких дней изоляции.       Ему потребовалось время, чтобы вернуться к привычной жизни, но со временем это удалось.       И его отношения с Баки тоже продолжились.       И по мере того, как проходили дни, недели и месяцы, они начали привыкать друг к другу. Баки постоянно уходил, а Джон никогда не разговаривал с ним за пределами его комнаты. Но присутствие друг друга стало частью их повседневной жизни, чего они не ожидали.       Даже в темноте бутылки со спиртным ярко светили в комнате Джона. Достаточно ярко, чтобы привлечь внимание Баки.       Джон не был пьяницей. Он не смог бы им стать, даже если бы захотел. Вся эта сыворотка в его крови не давала ему стать таковым. И всё же он всегда держал в руках стакан или бутылку рядом с кроватью, надеясь, что, может быть, когда-нибудь это сработает. Это стало рутиной.       И Баки лучше, чем кто-либо другой, понимал его отчаяние, потому что он тоже надеялся, что так сможет заглушить своё одиночество.       И однажды, после того, как они закончили, когда Джон ещё лежал на спине с полурасстегнутыми брюками и небрежно распахнутой рубашкой, Баки залез рукой под кровать и сделал глоток из припрятанной там бутылки виски. Джон не стал протестовать или возмущаться. Он просто сел, прислонившись к спинке кровати, и протянул руку. Баки молча передал ему бутылку, устало прислонившись затылком к стене.       — Ты когда-нибудь чувствовал себя паршиво? — спросил Джон, словно обращаясь в пустоту.       Баки уставился вперед, на темную стену напротив них. В тусклом лунном свете, проникавшем в комнату, он различал очертания чего-то на стене. Возможно, постер. Возможно, фотография семьи в рамке. Неважно.       — Нет, — солгал он.       Джон не ответил, словно и не ждал правды. Он просто сделал еще один глоток и протянул Баки бутылку.       Потому что Баки не мог говорить об этом. Потому что боялся жалости Джона, боялся, что тот разорвет их хрупкое соглашение, и он снова останется один.       Считается ли это тем, что он остался на ночь, если они на самом деле не спали?       Потому что так и было.       Они передавали друг другу бутылку виски, пока она не опустела и не оказалась на ковре, а потом её заменили пивом, а затем ещё парой бутылок.       Баки, конечно, мог бы поддразнивать Джона или высмеивать его очевидную зависимость. Но кто он такой, чтобы судить? Будто под его собственной кроватью не скрывалось море запрещённых веществ.       Они оставались на кровати, полуодетые и грязные, пока солнце не пробилось сквозь жалюзи Джона, и Баки не разглядел постер с Капитаном Америкой на стене. Вот же позёр.       Но это был сигнал для Баки уйти, потому что, когда свет осветил комнату, он увидел, в каком беспорядке оказался Уокер, и это был беспорядок, который он не хотел убирать. Это был беспорядок, который он не мог убрать, даже если бы попытался.       Два дня спустя они тренировались вместе. Баки был в коричневой майке без рукавов и шортах, а Джон был одет в длинные серые спортивные штаны и темно-синюю футболку.       Они продолжали наносить удары кулаками и ногами, сбивать друг друга с ног.       Возможно, секса все-таки было недостаточно.       Потому что, когда Джон бросил Баки на пол и прижал его бёдрами, он выдохнул с облегчением, которое сдерживал в себе месяцами.       А когда Баки оттолкнул его ногой и ударил о матовую стену, он почувствовал контроль, которого не испытывал годами.       Пальцы Баки обхватили запястье Джона и скрутили ему руку. И Джон вспомнил, как несколько лет назад Баки проделал то же самое с Сэмом, сломав ему кость. Тогда Джон ударил Баки головой и отбросил его назад, обхватив за талию, точно так же, как он помогал ему спускаться в лифте, когда часовой надрал им задницы.       И волосы Баки рассыпались по мату, а кровь Джона пропитала его, и они оба продолжали бегать, прыгать и прижимать друг друга к земле, как будто от этого зависела их жизнь. Как будто они верили, что другой человек мог бы прикончить их, если бы захотел. Может быть, потому что они и могли.       В конце концов, Баки протянул руку и поднял Джона с пола, и Джон отметил, что это, вероятно, было самым нежным проявлением Баки по отношению к нему.       Утром Джон сделал ему сэндвич и просто протянул, проходя мимо дивана, на котором сидел Баки. Без вопросов, без слов. Лишь тихое шуршание пленки нарушало тишину.       В тот вечер Баки постучал в дверь. Три отчетливых стука.       — Между нами ничего не изменилось, — скорее констатировал он, чем спросил, когда Джон открыл дверь.       — А должно?       В ответ Баки толкнул его в комнату и закрыл дверь.       Через два часа он ушёл.       Джон снял постер с Капитаном Америкой. Потому что не знал, кто на самом деле скрывается за этой маской. Он сложил его и положил в шкаф, оставив стену напротив своей кровати пустой. Он пытался заснуть той ночью, но все, о чем он мог думать, был этот постер, честные глаза Капитана Америки, осуждающие каждый его шаг.       Чтобы заглушить эти мысли, он швырнул почти пустую бутылку пива в стену.       Теперь вместо картины на стене остались несколько темных пятен, а осколки стекла разлетелись по ковру. Это больше ему подходило.       Баки заметил это несколько дней спустя, стоя на коленях и упираясь руками в матрас.       Сквозь дрожь кровати и эйфорию, захлестывающую его чувства, он ощутил пустоту на стене. Даже сквозь хватку Джона на своей спине он чувствовал эту пустоту.       Дождавшись, когда Джон ушел, он рассмотрел все внимательнее. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы тонкая полоска света проникла в комнату и осветила стену.       Не увидев привычного мужчину со звездой, он бросил последний взгляд на Джона и ушёл.       Но все в порядке. Потому что на следующий день он постучал снова. И на следующий, и после него.       Но в комнате Джона всегда был посетитель, даже если это был только Баки. И в комнате Джона всё ещё оставались следы Капитана Америки, даже если они были спрятаны в шкафу.       Комната Баки оставалась пустой, холодной. В отличие от комнаты Джона, она не всегда была темной, Баки обычно оставлял окна открытыми, чтобы выпустить застоявшийся воздух и впустить свежий.       Но это не заполняло пустоту, которая оставалась внутри, и не освежало ее.       Однажды Баки выбрался на пожарную лестницу. Была поздняя ночь, и он еще не был у Джона. Он сел на пол, уперевшись ногами в перила, и смотрел вперед, на шумный город.       Он выкурил одну сигарету, потом еще одну. Он наблюдал за меняющимися облаками и пролетающими самолетами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он ощутил рядом с собой чьё-то присутствие. Человек с небритым лицом и в уродливой спортивной одежде.       Джон ничего не сказал, просто потянулся за сигаретой Баки.       Он вынул её изо рта, вложил в свои, глубоко затянулся и вернул Баки.       Они оба поняли, что это было самое близкое к поцелую.       Потому что Баки никогда не проявлял к Джону нежности, а Джон не смог бы, даже если бы захотел, из-за отвращения Баки к его губам.       — Ответ – да, — заговорил Баки, и внезапный звук впервые напугал Джона.       Он взял у Баки сигарету и затянулся, глядя на него с недоумением.       — Некоторое время назад ты спросил меня, чувствовал ли я себя когда-нибудь ужасно, – вспомнил Баки, в последний раз взглянув на грязный город впереди, прежде чем перевести взгляд на Джона. — Ответ – да.       Джон покачал головой и сделал еще одну долгую затяжку. Он не знал, что сказать. Он не знал, что он собирался сказать в тот день.       И Баки почувствовал страх. Потому что это был первый раз, когда он признался в чем-то подобном после Сэма. И потому что из всех людей он рассказал об этом Джону Уокеру. А Джон, возможно, и был внутри его тела, но никогда не был внутри его разума или сердца.       — Как ты с этим справился? — наконец спросил Джон, передавая ему сигарету.       Неужели он не мог выбрать более сложный вопрос?       — Никак, — просто ответил Баки, и только сейчас он понял, что действительно никак с этим не справляется.       Несколько лет назад он ходил к психотерапевту, но ненавидел её. Он перепробовал многое, и это, возможно, помогло справиться с чувством вины, но не с пустотой. И когда Зимний солдат постепенно исчезал из памяти, Джеймс Барнс остался один и гнил.       Джон хмыкнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на небо.       — Знаешь, — когда ему протянули сигарету, он глубоко затянулся, держа её между пальцами. — Иногда я думаю, поможет ли это.       — Поможет что? — Баки забрал сигарету обратно.       — Мы. Наши случайные связи.       Плечи Баки напряглись.       — А почему бы и нет?       Джон пожал плечами.       — Потому что это не по-настоящему.       И Баки почувствовал, как его сердце защемило, как и у Джона.       Но это была чистая правда. Все это было ненастоящим, ничего из этого не было правдой.       Они оба знали, и им это нравилось. Потому что, в отличие от других подростковых романов, они на самом деле не нравились друг другу.       Но это всё равно причиняло боль, потому что, даже притворяясь, они цеплялись за это каждый день. Это была самая стабильная часть их жизни. Которая никогда не менялась.       И фальшивка это или нет, но это было самое настоящее, что у них могло быть.       Остаток ночи они не разговаривали. А когда рассвело, они просто встали и залезли каждый в своё окно. Потому что в комнате Джона было слишком светло, а в комнату Баки вход был всё ещё запрещён.       Прошла, наверное, неделя после встречи на пожарной лестнице, и вот Баки снова был у Джона.       Он сидел на краю кровати, его рука лежала на матрасе, а металлическая крепко вцепилась в волосы Джона, пока тот отсасывал Баки.       Баки не открывал глаз, он не хотел осознавать, что это Джон.       Джон не поднимал глаз, он не хотел осознавать всю глубину своих поступков.       Это был не первый раз, когда Джон делал что-то подобное. И Баки был не первым, для кого он это делал.       Ведь Джон Уокер может и был гетеросексуалом, но это не мешало ему время от времени экспериментировать.       И даже если Баки ненавидел прикосновения губ и рук Джона, это никогда не относилось к таким моментам, как этот. Потому что, бородатый он или нет, но если мужчина знает, как это принять, он это примет.       К сожалению или нет, Джон в какой-то момент поднял глаза и, увидев, как голова Баки откинулась назад, а волосы рассыпались по плечам, он чуть не подавился.       Никто из них больше не говорил об этом.       Баки нравилось, как Джон вёл себя во время секса. Он трахал так, будто хотел что-то доказать, держал так, будто руководил, и сосал так, будто владел.       И даже если второе случалось редко, это все равно оставалось в памяти Баки.       И, может быть, иногда Баки позволял руке Джона задержаться на его талии еще на несколько секунд, прежде чем убрать ее, просто чтобы представить, что бы он чувствовал, если бы у него действительно был кто-то, с кем он мог бы быть.       Помолвка бывшей жены Джона была расторгнута. Джон не должен был быть так счастлив, но он был счастлив. Потому что, даже если это было неправильно признавать, он был рад, что его жена не смогла прийти в норму, как она ему обещала.       В ту ночь он трахал Баки, словно жена смотрела на него. Как будто он должен был быть идеальным, чтобы она приняла его обратно. Конечно, Баки считал, что всё это чушь собачья. Но его это устраивало.       Когда они закончили и легли рядом на матрас, Джон положил руку Баки на плечо.       Баки повернул голову, чтобы посмотреть на Джона, но тот уже уставился в потолок и, вероятно, не обращал на него внимания.       Баки закатил глаза, но не отодвинулся.       Он слишком устал.       Это было оправдание?       Ну, в любом случае, это не имело значения. Джон не стал бы задавать вопросов.       Баки снова проявил слабость. Он заснул. В объятиях Джона.       Джон проснулся и зевнул, сначала придвинувшись ближе к другому телу, но быстро осознав, что это тело не принадлежит чернокожей женщине по имени Оливия. Он отдёрнул руки от спины и рук Баки и неловко отодвинулся дальше на кровати.       — Чёрт, прости, — пробормотал он.       Баки выпрямился на матрасе, поправил волосы и потянулся.       — Не беспокойся об этом, — успокоил он Джона. Потому что знал, что это он первым заснул.       И когда Баки встал с кровати и оделся, он всё ещё чувствовал прикосновение Джона, преследующее его кожу, словно призрак. И впервые прикосновение Джона было скорее нежным, чем собственническим.       Потому что, когда Джон пребывал в этом бессознательном состоянии слабости, называемом сном, его прикосновение напоминало прикосновение Стива. Не собственническое, не твёрдое, не грубое. Оно было мягким, успокаивающим и едва заметным. И Стив так приобнимал его за плечо, когда слов было недостаточно. Это было нежное напоминание о том, что кто-то рядом.       И слава богу, Джон снял тот плакат, потому что, если он еще раз вспомнит о Стиве, то с тем же успехом он может выпрыгнуть из окна Джона.       Однажды вечером Баки решил пойти на общую кухню, а не в комнату Джона. К его удивлению, Джон уже был там. Он улыбнулся Баки в знак признательности и предложил сделать ему сэндвич. Баки устало кивнул и сел на табурет за стойкой.       — Кошмар? — спросил Джон, как будто прочитал мысли Баки.       Тот кивнул.       — ГИДРА? — спросил Джон, и Баки почувствовал, что в его голосе было нечто большее, чем просто любопытство.       — Вторая мировая война.       Джон понимающе покачал головой.       — Это мне знакомо.       Баки поднял бровь.       — Вторая мировая война?       Он закатил глаза и подтолкнул тарелку к Баки.       — Война в целом.       И тут Баки осенило — Джон был ветераном войны. За этим ослепительным образом капитана Америки скрывался человек, который провел большую часть своей жизни в окопах. И, если быть честным, это многое объясняло.       — Тебя тоже мучают ночные кошмары? — пробормотал он, откусывая от своего сэндвича. Баки не знал, от голода это или от недосыпания, но этот сэндвич был лучшим, что он когда-либо ел.       Джон пожал плечами и сел на табурет по диагонали от него.       — Иногда. Но обычно я вообще не могу заснуть, — он фыркнул, изображая смех. — Я больше боюсь мысли о кошмаре, чем самого кошмара.       — Хм? Как это? — Баки откусил ещё один кусок, не притворяясь заинтересованным в чувствах Джона.       Джон откусил кусок от своего сэндвича.       — Не знаю. Наверное, когда я думаю о кошмарах, мне в голову приходят вещи похуже, чем те, которые мне снятся. Потому что тогда я думаю о многих вещах, о которых обычно не мечтаю, но я представляю их гораздо хуже, чем они могли бы быть в моих снах, и это иногда делает их еще более ужасающими, — пробормотал Джон, а затем посмотрел на Баки. — И теперь я говорю бессмыслицу.       Баки слегка улыбнулся, продолжая жевать свой сэндвич.       — Нет, нет, я тебя понимаю, — успокоил он его.       Наступила тишина, слишком знакомая им обоим.       — Ты видишь сны о Ламаре? — спросил Баки, не особо задумываясь, но, по крайней мере, высказав то, что у него на уме.       Лицо и поза Джона ничуть не изменились.       — Всё время.       Он не отрывал взгляда от недоеденного сэндвича в руке, опираясь локтями на стойку.       — Я до сих пор слышу, как его череп разбивается о бетон, — произнёс он едва слышным шёпотом, словно говорил о тайне, которую больше никто не знает.       Баки молчал. Потому что не понаслышке знал, что есть кое-что похуже, чем образы, застрявшие в голове; звуки. Потому что один фейерверк мог вернуть его на поле боя, один громкий шаг мог включить режим «бей или беги», а русское слово «семнадцать» могло наполнить его разум ужасными поступками прошлого.       — Был один парень, — начал Джон. — Первый год в армии. Звали Дэвид Ханниган. Довольно низкий парень по сравнению с остальными из нас. Эго размером с озеро, но с достаточной смелостью, чтобы ему соответствовать, — он слегка улыбнулся, прежде чем вздохнуть. Его улыбка стала горькой. — Ему голову снесло в первый же день на поле боя.       Сердце Баки замерло. Война была коварной сукой.       — Мне жаль, — пробормотал Баки, хотя знал, что это ничего не изменит. — Вы были близки?       — Ни капельки, — попытался рассмеяться Джон. — Но все на поле слышали его крик, прежде чем граната упала на землю.       Джон смотрел вперед, не особо вглядываясь.       — Это было как... как будто ты чувствуешь жгучее дыхание ада. Пронзительный, громкий, животный крик. Это заставило меня усомниться в том, что Ханниган вообще был человеком.       Баки кивнул, его взгляд смягчился гораздо сильнее, чем он ожидал. Голоса, крики и рыдания горя окрасили его разум, словно бокал вина на белой рубашке. Только вино было горьким, а рубашка и так была далеко не белой.       Вечером они ещё немного поговорили. Джон рассказал о нескольких своих старых друзьях, погибших при исполнении служебных обязанностей, и о тех, кто продолжит свой путь, несмотря на неизбежный конец. Баки рассказал о своих прошлых жертвах, о том, кто из них был невиновен, а кто нет.       После рассвета никто больше не вспоминал об этом разговоре. Но теперь они знали, что не давало покоя обоим. Горе иногда может быть жестоким, нападая, когда меньше всего этого ожидаешь.       Сэм подал на них в суд.       А Баки не отпускал Джона весь день.       После секса он лежал на нём и крепко обнимал его. Это был первый раз, когда он осмелился проявить искреннюю привязанность.       Джон был удивлен, но всё же обнял Баки.       — Ты в порядке?       — Заткнись.       — Ты становишься сентиментальным.       — Я сказал, заткнись.       — Я просто говорю...       — Уокер.       — Ладно, ладно.       Джон начал рисовать круги на спине Баки, мышечная память взяла верх.       Баки чувствовал холод обручального кольца Джона на своей коже, но не мог попросить его снять его. Не тогда, когда сам всё ещё носит свои собственные тягостные драгоценности.       — Тебе стоит поговорить с н..., — предложил Джон тихим и задумчивым голосом.       — Ни за что на свете я не встречусь с ним, — оборвал он его.       — Ты единственный, кто может.       — Я сказал, что не буду.       Джон вздохнул.       — Сэм меня не послушает. Ему всё равно, что Эва – мошенница, а Елена – дешёвая мошенница. Алексей – неудавшийся суперсолдат, а Боб – это... Боб. Это нечто большее, чем твоё прошлое с ним, Джеймс. Это про Мстителей.       Не говоря ни слова, Баки слез с него, оделся и вышел из комнаты. А Джон только вздохнул и уронил голову обратно на матрас. Один шанс, и он всё испортил.       Два дня спустя Баки вернулся, постучав, как обычно, три раза. Он вёл себя так, будто ничего не произошло, и Джон тоже. Потому что они таковы, каковы они есть. Всё дело в необходимости, в потребности. Ведь если бы речь шла о желании и любви, Джон был бы с женщиной, а Баки — с кем-то, кого он мог бы терпеть.       Баки поговорил с Сэмом, потому что тот был профессионалом до того, как превратился в мелочную сучку. К его удивлению, Сэм был готов к переговорам.       Они выпили кофе, обменялись обычными «доброе утро», «как дела», «давно не виделись». Они поговорили о Конгрессе и бизнесе Валентины. Затронули юридические вопросы и авторские права. Они упомянули лазейки, шансы и судебные иски. Сэм рассказал о незаконном пребывании Авы в стране, о судимости Елены, о том, что Алексей отбывал срок в России и совершал террористические акты, об истории Джона. Он рассказал ему, что у этих людей, в отличие от Баки, был выбор в своих действиях. Он дал ему шанс выступить против Валентины и помочь ему собрать команду настоящих героев, которых волнуют вещи поважнее, чем власть и слава. Баки на самом деле не помнит остального; как всё пошло наперекосяк, и они начали кричать и ругаться, как дети.       — Я думала, ты с ним поговоришь?       — Да.       — И?       — Всё прошло плохо.       Ещё один провал. Прекрасно.       Но это не имело значения. Потому что Сэм ведь не собирался продолжать судебный процесс, верно?       Сэм был более зрелым человеком. Он был умным, заботливым, вдумчивым, добрым и любящим, и…       Баки прижал Джона к запертой двери. Целовал его шею, пока на ней не остались засосы. Это был первый раз, когда Баки прикоснулся губами к его телу, а не к члену. Джон старался молчать, как они обычно делали.       Но губы Баки были мягкими, а зубы острыми, и это чувство охватило его целиком. Руки       Баки на его теле были твердыми и слегка собственническими, удерживая его в этом моменте, не давая отвлечься.       Неважно, насколько резким и грязным было это прикосновение, Джон чувствовал, как его защитные барьеры рушатся с каждым прикосновением Баки. Потому что это было непривычно. Потому что Джон, возможно, и занимался сексом после развода, но его никогда не целовали.       Он знал, что одно неверное движение может привести к тому, что Баки снова уйдет, и они сделают два шага назад вместо одного вперед, но он все равно рискнул. Он положил руки на голову Баки, обхватив ладонями его подбородок, приложив большие пальцы к уголкам губ и запустив пальцы в его волосы. Он поднял голову Баки и впился в его губы, пока не отпуская его.       Поцелуй был страстным и болезненным, сначала их губы оставались сомкнутыми и прижимались друг к другу. Джон не хотел рисковать еще больше, но все равно слегка приоткрыл губы, в надежде, что Баки сделает то же самое.       И он это сделал.       И впервые за почти год они действительно поцеловались в губы и обняли друг друга не для того, чтобы оттолкнуть.       И сейчас Баки хотел почувствовать кого-нибудь другого, кроме Стива или Сэма, даже если это был Джон Уокер. Поэтому ему было все равно на холодный металл на пальце Джона, его щетинистую бороду или удивительно мягкие руки. Он цеплялся за него, как за спасательный круг, не отпуская его рук и не размыкая губ, и каждый раз, когда Джон пытался сделать шаг назад или прервать поцелуй, Баки прижимался к нему еще сильнее.       И это было приятно.       Возможно, это было грязно и больно, но это не было и вполовину так грязно, как когда они спали вместе.       И они оба это заметили.       И, возможно, это был их следующий шаг. Потому что, в то время как для многих людей первым шагом был поцелуй, а вторым — секс. Они были другими. Противоположными. Странными.       И, возможно, они смогли бы довести дело до конца, ласкаясь и целуясь, если бы Джон не простонал тихое и приятное «Бак».       И, возможно, Баки не уставился бы на него с гневом и не вышел бы из комнаты.       Может быть, всё произошло слишком быстро.       Или, возможно, это было не для них.       Джон никогда не называл его «Баки», не говоря уже о «Бак».       Сначала он так и делал, когда они только познакомились. Когда он был Капитаном Америкой, а тот – Белым Волком. Баки ненавидел это. Считал это оскорблением, позором.       Потому что только друзья и Стив называли его Баки, а Джон не был ни тем, ни другим.       И после того, как они снова объединились, Джон больше никогда не называл его Баки. Это всегда был «Джеймс» или «Барнс», или какой-нибудь другой титул. Но никогда, никогда не было «Баки». Потому что это прозвище было слишком привычным. И Джон произносил его так, будто заслужил, а Баки это не нравилось.       На следующий день Баки проснулся рано, да и ночь у него была не такой длинной, как обычно. Он потренировался в спортзале, потом принял душ. Потом оказался на кухне, готовя что-нибудь поесть. Он пытался вспомнить, что Джон положил в тот сэндвич много ночей назад, но память была размыта.       «К чёрту всё», — подумал он и попытался отмахнуться от мыслей о Джоне.       — Мы можем поговорить?       Помяни чёрта.       — Нет, — тон Баки был резким и решительным.       Но Джон не сдавался.       — Неважно, — он сел на тот же табурет, на котором сидел Баки все те ночи. — Ты поцеловал меня.       — Неправда, — Баки не смел смотреть на него, он сосредоточился на еде. — Ты поцеловал меня.       — Ну, ты ответил на поцелуй.       — Ты же натурал.       — Ты ответил на поцелуй!       — Ты натурал! — Баки ударил рукой по столешнице. — Почему ты так поступаешь?       — Как поступаю? Говорю об этом?       — Портишь всё.       Это вызвало насмешку со стороны Джона.       — О, я всё портил? Я не тот, кто уходит в минуту, когда дела идут наперекосяк!       — Ну, прости меня за то, что я не хочу бросать всё ради тебя.       — Всё? — Джон так разозлился, что рассмеялся. — Это было имя, Джеймс. Оплошность. Забудь об этом.       Баки холодно посмотрел на него пустым взглядом своих ледяных голубых глаз.       — Ладно, — и он вернулся к своей еде.       Джон замер.       — Ладно?       — Что? Ты хочешь, чтобы я тебе врезал или что? — он даже не посмотрел на Джона.       И это заставляло Джона хотеть его ещё больше.       — Вчера ты вёл себя как сука, а теперь всё, что ты можешь сказать, это «ладно»?       — Это не первый раз, когда я ухожу.       — Ну, а будет ли это последний раз?       Баки не ответил.       — Ну, будет ли?       — Это зависит от тебя.       — Боже мой, чёрт возьми... — Джон вздохнул и встал. — Почему ты ведёшь себя как придурок?       — Потому что ты мне позволяешь, — голос Баки был тихим, ровным, твёрдым. Он должен был занять верх, должен был оставаться невозмутимым. — Раньше тебя это не беспокоило.       — Да, но раньше это не было таким личным.       Баки наклонил голову, не отводя взгляда.       — Ты поцеловал меня. Не из-за меня всё стало таким, каким стало.       — Ты серьёзно собираешься продолжать вести себя так, будто ничего не изменилось?       Баки вздохнул, его тон был таким, словно он объяснял что-то малышу.       — Уокер, ты гей?       — Что?       — Мы согласились на это, потому что ты никогда не смог бы влюбиться в меня, и потому что я знал, что не влюблюсь. Так что я спрашиваю тебя, что-то изменилось? Потому что с моей стороны ничего не изменилось.       Что ж, это было жестоко. Верно, но жестоко.       Уокер снова посмотрел на Баки. Его волосы были спутаны и собраны в неаккуратный пучок. Он выглядел сексуальнее, чем когда-либо. На нем были старые черные спортивные штаны и выцветшая футболка. Он ел сэндвич, слегка наклонившись на правую ногу. Его металлическая рука практически сияла в тусклом свете комнаты, проникавшем через открытое окно. С каждым движением его металлических пальцев Джон чувствовал их вокруг своей шеи. Он чувствовал их крепкую хватку и движения Баки, обнимающего его за талию. Он чувствовал холодный металл на своей разгорячённой коже, твёрдые пальцы в волосах, удерживающие его голову на месте.       — Нет, — сказал он, успокаиваясь. — Ничего не изменилось.       Они ещё на мгновение задержали взгляд друг на друге. Разговор пошёл именно так, как они хотели. Но в то же время и не пошёл.       — Я обычно добавляю листья тимьяна и сушеный грибной порошок, — сказал Джон, выходя из комнаты. — Это добавляет вкуса, но не перебивает его.       Баки на мгновение опешил, но затем кивнул. Когда Джон вышел из комнаты, он стал искать в шкафчиках секретные ингредиенты.       День рождения сына Джона.       Также один из самых важных дней для Мстителей через «з». Громкие речи, камеры, героические поступки.       Джон не мог этого пропустить.       Поэтому он встретился с Баки в туалете перед большим выступлением.       Это был первый раз, когда они делали что-то за пределами комнаты Джона. Это было странно, сложнее, но не невозможно. Ничто не невозможно, когда у тебя есть сила воли суперсолдата.       — Вот почему мы выбрали твою комнату, — прокомментировал Баки, застегивая ремень. Они с трудом передвигались в тесном пространстве, прижавшись друг к другу, пока одевались.       — Лучше не придумаешь, — пробормотал Джон.       Когда они оба привели себя в порядок, Баки выглянул наружу и, убедившись, что вокруг никого нет, открыл дверь. Они вышли из кабинки и потянулись, пытаясь отдышаться.       — Ты в порядке? — спросил Баки. Джон был не таким, как обычно. Более странным, чем обычно.       Это был не первый раз, когда ему нужно было отвлечься от своей бывшей семьи. Но это был первый раз, когда он вел себя так странно. Не был подавлен или зол, просто… странный. И это беспокоило Баки, даже если он не хотел этого признавать.       — Я в порядке, — пробормотал Джон и, не оглядываясь, ушёл.       Все пошло наперекосяк.       Джон не очень хорошо помнит, что произошло. Сначала аплодисменты, потом гневные крики, а потом драка.       Это был митинг? Вмешательство? Публичное выступление? Джон понятия не имел.       Все, что он знал, это о секретном космическом кризисе, судебном иске от Капитана Америки и гневном сообщении от его бывшей жены.       «Я знаю, что ты занят своими супергеройскими делами, я смотрю телевизор. Но ты мог бы позвонить! Или хотя бы написать SMS! Он твой сын, Джон. Мы говорим о реальных обязанностях. И я не просила тебя, блядь, растить его, хотя ты должен был бы! Просто отправь ему сообщение, чтобы напомнить ему, что ты есть. Он провел половину своего дня рождения, глядя на тебя по телевизору. Он скучает по тебе. Сделай что-нибудь.»       Джон вздохнул. Затем жестом попросил бармена принести ещё один стакан.       — Это за мой счёт, — раздался знакомый хриплый голос. Мужчина сел рядом с Джоном и жестом махнул бармену, чтобы тот принес ему то, что Джон заказывал.       — Что тебе, Барнс? — у него не было настроения ни драться, ни играть, ни тем более разговаривать.       — Ты исчез, я решил, что лучше пойти за тобой.       — Я ушел полтора часа назад.       — Да, я не говорил, что последовал за тобой сразу, — Баки улыбнулся, но Джон проигнорировал его.       Наступила тишина, если громкие разговоры, смех и крики в баре можно считать тишиной. Принесли их напитки, и они оба сделали по глотку: Баки подержал напиток во рту секунду, а Джон выпил половину стакана.       — Сколько ему лет? — спросил Баки.       Он знал?       Он знал.       Конечно, он знал. Баки всегда знал.       — Только что исполнилось пять, — сказал Джон, покручивая жидкость в стакане.       Баки кивнул, задумавшись.       — Пять... он вырос, да?       — Да, — Джон действительно не был в настроении для разговоров.       И Баки больше ничего не сказал. Они оба просто пили и думали о своей дерьмовой жизни. О том, какими плохими мужьями, отцами, парнями, друзьями они оба являются.       Поздно ночью они вернулись в башню и сразу пошли в комнату Джона.       Баки ушел рано утром.       И цикл продолжился.       Потому что, возможно, его не нужно было прерывать.       В конце концов, это помогало, не так ли? Это все, что им было нужно.       В конце концов, все дело в необходимости. Все дело в потребности. Ведь если бы речь шла о желании и любви, Джон был бы с женщиной, а Баки — с кем-то, кого он мог бы терпеть.       Если бы Джону нужен был человек, который бы обнимал его и целовал, он нашел бы милую женщину, как его жена, для которой он снял бы свое старое кольцо и заменил бы его новым.       А если бы Баки нужен был кто-то, кто был бы рядом с ним и помогал ему, он бы вернулся к Сэму. Он бы отпустил своё эго и эмоциональную связь с Мстителями через «з» и вернулся в объятия, по которым так скучал.       Но того, что они делали, было достаточно. Так было лучше, проще, эйфоричнее.