Пенелопа

— Я всё ещё не одобряю... — Это так трусливо... — Будь здесь он... — Что ещё можно ожидать от женщины?.. Голоса — шепчущие, едкие, как змеи, ползали по нутру коня, впивались в уши ядом презрения. Пенелопа подняла взгляд с меча, медленно, почти лениво — и посмотрела на своих «соратников». В этом взгляде не было ни огня, ни гнева — лишь сталь. Чистая, холодная сталь. Воины притихли. О, они знали — она молчит лишь до поры. Они слишком хорошо узнали её за эти десять лет: кто выживал рядом с ней знал, что слова могут убить быстрее, чем клинок. И всё же они продолжали. Они не переставали ставить под сомнение её право командовать, её силу, её ум. Они — мужчины, пыль с дорог, которую она оставила позади, когда села в седло и взяла меч. Пенелопа хмурится, чувствуя, как сдерживаемая ярость натягивает нервы, как лучник — тетиву. Она хотела бы выставить их в центр лагеря, один на один, без регалий, без званий и показать, кто здесь воин, а кто трусливый гнидник. Но не сейчас. Сейчас — миссия. Та, что решит исход войны. Сейчас они в чреве деревянного исполина, скрытые ночной тишиной и древними легендами. Этот конь — их единственный путь вглубь Трои. Пенелопа знала: это подло. Это лукавство. Но когда Зевс бросает кости судьбы — разве имеет право смертная спорить о честности? Она слышала, как Арес рявкал о бесчестии, как её подчинённые роптали — "в духе женщин..." — и она разбила не один нос за такие слова. Десять лет бок о бок, но они всё ещё не понимали: она не женщина на войне — она сама война. Она вспомнила, как каждый день, когда зодчий — хитроумный мастер, по приказу Афины, приходил строить коня, вокруг неё поднимался хор одних и тех же голосов: — Будь здесь Одиссей... Пенелопа хотела смеяться. Не от веселья — от злобы, от желания сомкнуть руки на их гортани и перекрыть доступ кислороду. Она хотела смеяться что бы заглушить их голоса и заставить их думать о том что они говорят. В ней кипело желание сломать им всем шеи, что бы они не могли больше извлекать из себя эти гнилые сплетни. Будь тут её Одиссей — и, конечно, никто бы не осмелился возразить. Ведь если мужчина говорит, значит — разумно. Если женщина — значит вероломно. Лицемерие текло по этим лицам, как жир с мяса. Она устала от них ещё на первом году войны, но не потратила ни одной лишней капли крови. Видимо, зря. Но что теперь? — Воины! Слушайте внимательно! — Голос её прорезал тишину, как остриё клинка. Она поднялась, выпрямилась настолько, насколько позволяли своды этой деревянной ловушки. Она сжала губы; она никогда не была низкой, но сейчас это было немного неудобно. Мужчины подняли взгляды. Скучающие. Недоверчивые. Полные презрения. Но она не смотрела на лица — она смотрела сквозь них. Ей сейчас было явно не до них. Её голос — не громкий, но уверенный, как грозовая туча перед бурей прозвучал: — Мы десять лет умирали на этой проклятой земле. Кто-то шепнул: "Чья же это вина?" — но слова растворились в воздухе, как запах крови. Пенелопа продолжила, будто и не слышала. — Сегодня мы покончим с этим. Сегодня мы сделаем последний ход. Она подняла факел что держала в руке. Пламя трепетало, как предвестник, как шепот бога, что ждёт свою долю крови. Это был знак скорого выхода — Слушаем план! Она обвела взглядом тех, кого считали героями. Диомед. Агамемнон. Менелай. Их имена были на устах у бардов, но Пенелопа знала цену каждому. — Диомед! Ты возглавляешь атаку. — Холод, не просьба. Приказ. Молчаливый, как сама смерть. — Агамемнон, возьмёшь левый фланг. — ему она посылает ему особый взгляд, который понимает лишь он. Взгляд полный молчаливого осуждения и отвращения. Так уж вышло, что они друг друга никогда особо не любили. Но сейчас он молча кивнул, хотя тоже послал ей взгляд полый презрения. Пенелопа даже не моргнула. Такие взгляды она получает каждый день и не только от него. — Менелай, ворота. Откроешь их для тех, кто ждёт снаружи. Менелай, как и его брат, тоже лишь кивнул, но не смотрел. В конце концов война вспыхнула из-за его жены, Елены. — Тевкр — ты на защите фронта. Малый Аякс — тыл. Она произносила имена, словно начерчивала линии на песке — точные, неизменные. И ждала. Ждала, что кто-то встанет и что-то скажет против. Но нет. Никто. Как послушные, как дрессированные. Пенелопа смотрела на каждого, выискивая намек на сопротивление, которого, к счастью, не оказалось. Какие она послушные, когда даже не спрашиваешь их мнения. — Нестор. Твоя задача — вывести Елену и защитить её. И последнее — она поворачивается к юноше, что стоит с мечом, большего его самого. — Нео… Отомсти за своего отца. Убей братьев Гектора! Тишина, наполненная дыханием, пульсацией, предчувствием. Пенелопа вглядывается в лица. Нет сопротивления. Нет бунта. Лишь безмолвие и страх. И, возможно, уважение. Страх — хороший союзник, надёжнее дружбы. Она улыбается. Медленно. Улыбка эта — не радость, но вызов. Она надевает шлем. Не женский венец, не диадему — а железо, выкованное в пламени войны. Она ухмыльнулась и надела на голову шлем, что она забрала собой со Спарты. Как знала, что пригодиться. Ей еще отец рассказывал, что его отливали и отделывали их в Коринфе. Глубокий вдох. Пауза. Вечность между ударом сердца и криком. — В БОЙ! — И звук этот разрывает ночь. Прокатывается по пустому брюху деревянного коня. Несёт с собой приговор Трое. Гром войны. Голос женщины, которую они считали слишком слабой, чтобы вести за собой. Но именно она — станет началом конца.