Сукцинит

      Раскинувшаяся у подножия древнего замка средневековая ярмарка бурлила цветом. Она кишела жизнью, словно огромный котёл, в котором смешивались запахи сладкой патоки, конского навоза, немытых тел и гниющей плоти. Шумная толпа, будто пёстрый гобелен, сплеталась из крестьян в домотканой одежде, горожан в ярких камзолах и торговцев, продающих заморские диковинки. Над головами людей развевались разноцветные флаги, а крики зазывал, скрип телег, мычание скота и ржание лошадей сливались в одну какофонию звуков. Воздух был пропитан букетом из жареного мяса, пряностей и свежеиспечённого хлеба, вызывая зверский аппетит.       К этому выросшему временному городу из деревянных лавок, палаток, навесов и шатров стекались люди всех сословий и состояний — богатые торговцы, одетые в роскошные одежды, обсуждали крупные сделки; рыцари и леди прибывали ради увеселений и просмотра всяких заморских вещей; ремесленники любезно выставляли на показ свои изделия, нахваливая их качество; бродячие артисты веселили всех своей музыкой; обычные крестьяне приходили торговать урожаем и скотиной в надежде выручить хоть немного денег; гадалки предлагали свои сомнительные услуги и амулеты от дурного сглаза, порчи или проклятия; юркие воры и обречённые, обездоленные нищие безнадёжно бродили в стороне, выискивая, чем можно поживиться; дети с горящими глазами бегали и резвились.       Чего тут только нет — глаза разбегаются! Здесь соседствовали предметы роскоши и товары первой необходимости, изделия ремесленников и диковины из других континентов.       Складки тканей на прилавках привлекают к себе ароматом корицы, гвоздики и перца. Издали доносится запах сушёных трав: мятные листья, розмарин, лавровый лист для зельеваров и кулинаров. Рядом же яркие полотна бросаются в глаза: алые шелка с Востока, тёмно-синее сукно для рыцарских плащей, грубый лён для простых людей. Торговцы демонстрируют узоры — золотую вышивку на фоне цветного атласа.       У кузнецов висят мечи с изогнутыми клинками, щиты с гербами, латные наручи и шлемы с плюмажами. Где-то расположились ножны, где-то по камню бьют топоры для продажи. За соседним прилавком пестрели кувшины из глины, деревянные ложки, свечи из пчелиного воска. Мастера вытачивают маски для театра теней и кукол для детишек.       Жареное мясо на вертелах источает дымок, лавки с сырами и мёдом притягивают всякого. В углу стоят палатки с грудами наливных яблок и груш. Здесь же и французские вина из Бордо и Бургундии, соль из атлантических солеварен. Где-то старик с бородой продаёт мешочки с «волшебными» травами, змеиные яды в стеклянных пузырьках и порошки из жемчуга для красоты кожи.       Женщины в широких юбках торопливо выбирают лучшее масло, мужчины торгуются за коня с кривыми ногами, а детишки жуют пряники в форме зверей и толкаются у лавки фокусника. Купцы на лошадях бросают монеты просящим нищим, а монах в чёрной рясе шепчет молитвы, пытаясь не замечать шума.       Канатоходцы пересекают площадь, менестрели аккомпанируют на лютнях, а в самом центре — кукольный театр с историей о драконе и принцессе. Дети слушают рассказ, разинув рот, охая и ахая каждый раз от неожиданных событий.       Артисты, словно вынырнувшие из другого мира, появились на помосте. Их одежды блестели лоскутами атласа, лица скрывали маски. Жонглёры кидали огненные шары, пламя отражалось в их глазах. Акробаты на руках друг друга поднимались вверх, образуя хрупкие башни, которые дрожали, но не падали — разве что для того, чтобы сорваться в завершении номера и снова взлететь под овации.       Под мелодии виел, флейт и бубнов танцовщица-гипнотизёрша в чёрном бархате и с золотистыми серьгами-полумесяцами водила зрителей взглядом своих тёмных глаз. Те застывали, будто парализованные. А её движения были так нежны, но остры на ощупь, как розы.       Скоморохи и клоуны в пёстрых колпаках с бубенцами и с размалёванными улыбками кувыркались в грязи, превращая падения в танцы. Они швырялись друг в друга чем попало, передразнивали прохожих, отпускали солёные шутки и непристойные каламбуры, а толпа хлопала и смеялась. За кулисами, подле старого фургона, скрипел ящик с реквизитом — там спала пантера дрессировщика, готовая в следующем номере прыгнуть через семь мечей.       Под палящим взглядом солнца, приковавшего к земле пыльные блики, на ристалище два рыцаря стояли нос к носу. Их доспехи, отполированные до блеска, отражали лучи. Воздух звенел от шёпота толпы зевак, приглушённого надеждой и страхом — каждый на арене чувствовал, что сегодня смерть коснётся чьей-то славы.       Когда звон от первой встречи клинков разнёсся, пространство вокруг разорвалось треском, похожим на раскаты грома. Металл скользил по металлу. Каждый удар отскакивал эхом. Толпа задыхалась, кровь пачкала песок.       Сильнейший, склонив голову в притворном поклоне, провёл лезвием по горлу соперника. Тот замер, словно статуя, а затем медленно опустился на колено — не в падении, но в признании своего поражения.       Узкий шатёр, приютившийся в тени древних деревьев, словно вырезан из самого света. Снаружи — полупрозрачные занавеси из золотистой ткани, дрожащие на ветру и пропускающие солнечные лучи, которые рассыпаются пятнами по янтарю. А внутри воздух наполнен ароматом смолы и моря, будто сами цветные осколки несут в себе следы далёких берегов.       На полках и подставках извиваются кристаллы, бусины, ожерелья, кольца с янтарными вставками. Каждый камень кажется живым: игра света внутри них создаёт иллюзию грациозных волн или древних руин.       За самим прилавком — не менее интересный торговец. На его плечах — сшитый в необычной технике плащ из чёрной шёлковой ткани: она кажется однотонной, пока не ловит лучи солнца, обнажая скрытые узоры. Его лицо частично скрыто сеткой из золотых нитей — бургой или вуалью, плетёной как кружево, плотно прилегающей к коже и повторяющей все её изгибы. Мелкие броши в виде змей из разных камней на маске мерцали кое-где. В их глазах — крохотные рубины, которые, кажется, следят за клиентами.       Создавалось ощущение, что мужчина является частью механизма, чего-то необычного и не из мира сего.       Под столом едва заметно виднеется странная лампа с орлиным изваянием — её языки пламени мерцают так, словно лавочник шепчет заклинания, чтобы поддержать некую иллюзию. Люди шушукаются: говорят, он появляется на ярмарках лишь раз в несколько лет, а его украшения сами выбирают своих хозяев.       Владелец лавки выглядел хитро и расчётливо. Карие глаза кажутся прищуренными и лукавыми, будто в них горит янтарный огонёк. Пальцы, обвитые татуировками, подобно сплетённым волнам, ловко перебирают украшения, будто те сами тянутся к нему. Его голос — глубокий и хриплый, с явным немецким акцентом.       — Все украшения здесь обладают силой, — слова Крюгера звучат глухо, будто доносятся из-под воды.       — Чёртов шарлатан, — юноша шипит сквозь зубы, сидя на краю крыши невысокого здания. Никто согнул ногу в колене и положил на неё голову. Русский с интересом наблюдал за этим солнечным шатром, который отличался ото всех остальных. Хоть и интерес заключался не в приобретении местных изделий, а в том, сколько можно получить за этот янтарь. В сказки эти он уже давно не верил, а вот в деньги — точно.       Торговец продолжал говорить с клиентами, демонстрируя в своих ловких руках украшения, и будто украдкой поглядывал в сторону парня. Видел и всем нутром чувствовал человека, наблюдавшего за ним. Тёмные волосы юноши трепал тёплый ветер, а на щеках виднелись шрамы. Где-то побольше, где-то поменьше.       От этого взгляда, кажущегося недобрым, Ник почувствовал холодок, пробежавший по его спине. Он быстро вскочил и отступил назад, скрывшись за соседним зданием. Но хочется или нет, а заняться делом всё равно придётся.       Парень спустился на землю, тень и смрад переулков сразу окутали и приняли его. Юный вор натянул капюшон на голову.       Он двинулся к намеченной лавке с янтарными изделиями. Никто лёгким шагом скользил по булыжной мостовой, словно призрак, ведомый лишь тусклым мерцанием желанных камней. Запах жареного мяса и пряностей, выплывавший из палаток, смешивался с гнилостным дыханием сточных канав, создавая причудливый и отталкивающий аромат средневекового города. В углах таились пьяные солдаты, бродячие собаки и завистливые глаза, следящие за каждым движением.       Приблизившись к цели, юноша замедлил шаг, осматриваясь, и притаился в тени арки, наблюдая за обстановкой и людьми. Шатёр, освещённый ярким солнцем, казался оазисом роскоши в этом море всякой всячины. Янтарь, словно застывший под лучами, манил своим тёплым светом. Но за этой красотой скрывалась бдительность загадочного торговца.       Присутствие русского Крюгер чувствовал. Взгляд мужчины гулял то по клиентам, то по веселящимся в центре площади людям. Он нарочно избегал встреч с вором, но, столкнувшись с ним глазами, стал пристально смотреть на него.       Никто почувствовал себя не на своём месте, но не собирался прерывать эти гляделки. Что-то в этом молчаливом поединке, в этой тягучей, почти физической напряжённости, держало его прикованным. Парень не понимал, что именно: то ли этот вызов, брошенный ему торговцем, то ли странное предчувствие, будто от этого мимолётного контакта зависит нечто важное.       Вокруг кипела жизнь: приглушённый гул разговоров, детский смех. Но для вора существовал сейчас лишь он — австриец с пронзительным и хитрым взглядом, нечитаемым выражением лица под маской.       И даже когда прямо перед Себастьяном встал очередной зевака, Ник продолжал чувствовать чужой взгляд на себе. Как будто этот лавочник смотрел сквозь плоть.       Мужчина же вовсе не нервничал, не думал звать стражу. Он хотел дать украсть что-то. Хотел поиграть в эту глупую игру.       И как только торговец переключил своё внимание на очередного клиента, русский дёрнулся вперёд, скрываясь и петляя между людьми.       Ярмарка продолжала бурлить праздничным оживлением, но глаза Крюгера видели сейчас только одну цель — сорванца, который только что нагло стащил с прилавка янтарное ожерелье. Ловкий, как кошка, парень юркнул в толпу, оставляя за собой лишь след из перевёрнутых корзин и ругательств. Он скользил мимо бочек с солёными огурцами, протискивался между телегами, полными сена, и исчезал в лабиринте палаток с тканями.       Австриец бросился в погоню, его чёрный плащ развевался за спиной, как крылья ворона. Он не кричал, не звал стражу. Это было его дело, его товар. И его вор.       Никто петлял между рядами, ловко избегая столкновений, но торговец тоже был упрямым. Он уже отчётливо чувствовал, как его пальцы сжимают воротник подлеца, а зубы скрипели от напряжения.       Они выскочили за пределы площади в узкий переулок, где пахло гнилью и мочой. Парень, казалось, замедлил шаг, но он резко свернул за угол, и Крюгер сразу рванул за ним.       — Эй, парень! — крикнул Себастьян, когда расстояние между ними сократилось до пары шагов. — Уверен, что хочешь играть в эту игру?       Русский оглянулся, его глаза сверкнули, как у пойманного зверька. Он прыгнул в сторону, пытаясь исчезнуть за холщовой занавеской, но торговец был быстрее. Его рука схватила юношу за запястье, резко притянув к себе.       — Отпусти! — прошипел Никто, пытаясь вырваться, но австриец уже прижал его к каменной стене.       — Ты думаешь, я просто так отпущу тебя? — произнёс лавочник, его голос звучал низко и опасно, но вместе с этим и обворожительно. Он наклонил голову вбок, мелкие украшения на маске звякнули вместе с этим движением, привлекая к себе. — В этом мире ничего не даётся просто так, парень.       Лицо Ника напряглось, его дыхание участилось, но в глазах не было страха. Только дерзость, вызов. Крюгер почувствовал, как внутри него что-то загорелось.       — Может, ты найдёшь способ заплатить за украденное? — наклонился он ближе, его губы почти касались уха вора.       Юноша сглотнул. Он предпринял ещё несколько попыток вырваться, но затея не удалась. А карие глаза, запах и какая-то магия манили к себе.       Себастьян хрипло промычал, скользнув пальцами под ремень на талии Никто. Проведя рукой от одного бока к другому, мужчина лёгким рывком освободил пояс. Сумки рассыпались по земле, звеня металлическими пряжками. Австриец просунул ладонь под котту и коснулся живота парня. Он чувствовал, как под льняной камизой напрягались мышцы русского.       Парень встретился с хитрым взглядом. Лёгкий прищур и невидимая под маской лукавая улыбка соблазняли. Руки так и хотели сорвать эту золотую вуаль.       Торговец задержал ладонь, чувствуя, как под пальцами вибрирует напряжение. Он взглянул на Ника, в глазах которого не было ни страха, ни сомнений, только тихая уверенность и что-то ещё, что сложно было объяснить.       — Ты всегда так легко отпускаешь то, что является важным? — голос вора дрогнул, но не от испуга или волнения, а от любопытства.       Крюгер немного наклонился вперёд, почти касаясь своим лбом чужого, и его дыхание стало чуть слышнее: — Важным всегда надо уметь жертвовать.       Лавочник нагло подлез рукой под камизу и ощутимо сжал кожу на животе юноши. Русский вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился. Наоборот, чуть подался навстречу, словно ища ещё большего контакта. Он не понимал, что движет этим австрийцем, но чувствовал, что сейчас происходит что-то важное, что сам контролировать не может.       — А что, если жертва окажется напрасной? — прошептал Никто, ощущая, как тёплая чужая ладонь скользит под тканью всё выше и выше.       Торговец усмехнулся, не отрывая взгляда от лица юноши, в глазах которого плясали искорки азарта и предвкушения. Он убрал руку и медленно провёл пальцами по щеке парня, задерживаясь на мгновение на его губах.       — Тогда это будет всего лишь уроком, — тихо сказал он в ответ, его голос стал ещё более хриплым и обжигающим.       — Уроком о том, что не стоит доверять незнакомцам и играть с огнём. Но иногда, — он наклонился ещё ближе, так, что их губы почти соприкасались, — иногда игра стоит свеч.       Воздух заметно сгустился, наэлектризованный ожиданием. Каждый вздох стал тяжёлым и прерывистым. Ник почувствовал, как его щёки заливаются румянцем. А хитрый взгляд Крюгера стал более нежным. В его глазах было желание быть ближе, желание коснуться, желание обладать. Он жаждал прикосновений, запаха тела, близости.       Вор поднял руки к лицу мужчины, восходя по его шее. Немного помедлив, он снял с него маску. Затем притянул Себастьяна ближе, желая сократить расстояние до минимума, и прижался к нему всем телом. Руки скользнули по спине австрийца, чувствуя напряжение его мышц, и сжались на талии, обнимая.       Торговец среагировал на это движение, накрывая губы Никто своими. Поцелуй постепенно становился все более страстным и требовательным. Русский ответил на него с такой же тягой, утопая в этом моменте, забывая обо всем на свете.       Мир вокруг перестал существовать. Вкус чужих губ дурманил рассудок, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Парень чувствовал, как его тело охватывает дрожь, а разум затуманивается. Он отзывался на каждое движение, на каждое прикосновение, позволяя себе раствориться в этом сладостном безумии.       Руки австрийца переместились к волосам Ника, скидывая с него капюшон, и начали нежно перебирать пряди. Поцелуй стал глубже, интенсивнее, обжигая кожу. Юноша застонал, пропуская язык Крюгера в свой рот, и обвил его шею руками, притягивая ещё ближе. Вору казалось, что он тонет в этом океане страсти, и ему это нравилось. Он хотел утонуть, исчезнуть, раствориться в этом мужчине.       Никто отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание, смотря в потемневшие от желания глаза лавочника. В них плескался янтарный огонь, отражая его собственные чувства.       Торговец коснулся щеки парня, проведя большим пальцем по скуле. Себастьян был полон нежности и какой-то робкой надежды. Русский не смог устоять перед этим взглядом. Юноша снова прильнул к его губам, на этот раз более мягко и ласково. Это был уже не просто поцелуй страсти, а что-то более глубокое, более личное.       Они оторвались друг от друга, и Ник уткнулся лбом в плечо австрийца. Тишина вокруг них казалась оглушительной, нарушаемой лишь криками людей с отдалённой ярмарки. Он чувствовал тепло чужого тела, его запах, и это наполняло его каким-то необъяснимым спокойствием.       Мужчина отступил на шаг, оглядывая вора. Хотел запомнить этот момент, каждую деталь его лица, каждую эмоцию в этих юных глазах.       — Но за украденное придётся всё равно заплатить, — Крюгер облизнул губы, расплывшись в улыбке. Перед лицом Никто он поднял руку, на указательном пальце которой висело то самое ожерелье.