Play pretend

      Рихард не самый спокойный человек, особенно когда он охвачен идеей. Она его ослепляет и будто делает мышление суженным: есть только он и она, и их союзу остальные должны подчиняться. И Рихард прекрасно был осведомлён об этой неприятной черте своего характера.       Конечно, он часто бывает расслабленным и даже лёгким на подъем. В такие моменты работа с ним шла достаточно гладко. Но когда что-то потрясает его чувствительную душу и ему в силу этого хочется во что-то окунуться с головой, других людей больше не существовало. Вернее, они-то были, просто должны соответствовать его плану. Рихард становился упёртым и агрессивным под влиянием своего вдохновения, недавно рождённая в голове идея казалась единственной правильной, для неё не существовало иных вариантов, а если они и были, то являлись лишь её уродливыми сёстрами. И когда это чувство не просто его отпускало, а доводило до того, что он перегорал, ему становилось совестно. Позже он Паулю, агрессивно на него смотрящему и полному обиды и раздражения, и говорил: «Мне действительно нужна отрезвляющая пощёчина, я пойму твоё желание».       В периоды, полные переживаний и печали, Рихард был не менее тяжёлым для самого себя. Его тревога выражалась не только в повторяющихся однотипных действиях, но и в более жёстком планировании. Всё вокруг должно быть стабильным и работать по часам, любые задержки сводили с ума, вызывали внутри бурю отчаяния, будто одно не совершившееся событие доказывает ему, что рушится в действительности абсолютно всё и теперь день прожит зря, его можно показательно выжечь на календаре, а затем закрыться в квартире и дальше уже самим выбирать, по какому сценарию жить: ничего не делать, ощущая как мозги плавятся от всепоглощающей скуки и прокручиваемых по множеству раз негативных мыслей, или пытаться вынести вещи, ударить кулаком по стене или шкафу один, два, три раза, пока красный оттенок, аккуратно одиноко скатывающийся из образовавшейся бреши на коже, не отрезвит его своим видом.       И такая жизнь его в целом устраивала. Все-таки далеко не каждый день он охвачен подобными тяжёлыми эмоциями и нет ничего страшного в том, что раз в месяц или два костяшки на пальцах снова стёрты до темно-красных корок по краям воспалённой кожи. Хотя иногда, закуривая в одиночестве привычную для себя сигарету, а не какую-то новенькую как прошлая, после которой от него воняло табаком за километр, на ум ему приходили картины, как он с кем-то дерётся самым грязным способом ради чужой крови на руках и вкуса своей во рту. От подобных фантазий он с улыбкой закрывал глаза, опрокидывая голову, особенно от мыслей, как после драки он расслабленно бы лежал на диване и обрабатывал свои раны, сосредоточенно их перевязывал или заклеивал пластырями.       Иногда помогает секс. Особенно если партнёр не против боли и Рихарду позволено лишний раз кусать его сильнее, оставляя синяки вдоль челюсти, вгрызаться в шею, будто его охватывает волчий инстинкт перегрызть жертве глотку. Вкупе с оргазмом это действительно ощущается как блаженство. Правда, это достигается лишь в коротком моменте, и как бы ему не хотелось полностью отдаться чувству, смеси вожделения и накопившихся агрессии и тревоги, под ним был человек, так же желающий приятных ощущений, поэтому важно было оставаться в реальности и быть чутким партнёром, не забывать о нежности и разделении яркости их совместного действия. Хотя, по правде говоря, в глубине души хочется быть полным эгоистом и испивать другого ради своих желаний и потакания всем внутренним беспокойствам.       Имея не самые простые взаимоотношения с контролем в силу тревожности, Рихард тем не менее пошел на риск и вступил в отношения, решив, что Пауль прекрасно его знает и это должно облегчить начало их уже не тихой, а деятельной любви. И пришлось теперь взять себя под контроль. Знал бы он заранее, насколько тяжело на самом деле не идти на поводу своих желаний, как особенно любят делать все в молодости, он бы подумал ещё раз, стоит ли соглашаться на совместную жизнь с Паулем. И чтобы справляться с собой, он в первую очередь стал ещё чаще курить в периоды упадка. Наверное, Пауль за всю свою прожитую жизнь столько раз не целовался по-цыгански, как с ним. Конечно, это не вернуло ему старую пагубную привычку и сигареты он у Рихарда не стреляет, а от предложений, как правило, отказывается со словами, что ему секс и онанизм больше вставляет, чем дым, скрывающий щекочущий нервы никотин и заполняющий всю его глотку, а после легкие на вдохе, но запах этого табака стал таким родным, что без пассивного курения ему бывает немного тяжело. В периоды расставания из-за семейных или деловых дел Пауль так и чувствовал, что ему не хватает чего-то прокуренного рядом, хоть домашнюю потрёпанную временем футболку Рихарда, которая больше остальных вещей бывает близко к пепельнице, не стирай, чтобы лишний раз вдохнуть этот противно-приятный запах.       Теперь в работе Рихард действительно больше не похож на несносного заносчивого мальчишку, который (по своему личному мнению) обладает вкусом, пока остальные его лишь имеют, и ублюдком называть его язык даже не поворачивается, но когда их с Паулем совместные планы накрывались или в принципе всё шло не так, как хотелось, Рихарда по-прежнему ничего успокоить не могло. Если он был разочарован, скрыть это ему не удавалось. В снисходительных улыбках и глазах, теряющих чаще фокус, а также в нервных смешках и стремлении трогать свою открытую кожу, чтобы если не расчесать её, то что-нибудь содрать, сквозило раздражением и печалью. Иногда ему даже самому было тошно уже от этих сигарет и накрывало лишь желание промыть свой рот раз пять от этой табачной отравы, из-за чего злость только больше сжимала его тело в своих тисках. И Пауль стонал. От того, какой же невыносимой бывает агрессивная тревожность Рихарда.       А он в свою очередь не знал, куда себя спрятать, чтобы эти чувства его не нашли, а если он попадётся в их когтистые лапы, как себя вести. Была бы возможность, он, конечно, Пауля бы всего измучил в ласках, которые постепенно сменялись бы на что-то, близкое к садизму или им же являющимся. Но любовь к нему была такой нежной, да и сама кожа любовника такая чувствительная, что любой след на ней горит, а с уст его стоны и скулёж отрезвляюще бьют по разуму Рихарда, заставляя горячим шёпотом спрашивать о самочувствии и аккуратно поглаживать, а не бездумно посягать на целостность и трахать так, будто выливает из помойного ведра на чужое голое тело злость и разочарование.       Действительно, неизвестно, что в жизни хуже: какие-либо пагубные привычки с их последствиями или период, когда ты от них отказываешься, но заменить пока ничем не можешь.       В один из будничных дней Рихарда снова заволокло это неприятное чувство. Он правда себе говорил по многу раз, что к чёрту эти оборвавшиеся договорённости и день не может быть испорчен только из-за этого. Всё-таки его ждёт впереди ужин, который он сейчас готовит и который разделит после с любимым его сердцу Паулем: будет внимать его приятному голосу, видеть солнечные улыбки, слышать его новые идеи, которые он в последнее время генерирует с какими-то особенным воодушевлением, видимо, так хорошо проведённый отпуск в горах освежил его разум. Но из-за того, что недовольство так и возвращало его к этой тупой ситуации, ещё и дождь меланхолично барабанил по стеклу, Рихард не мог сосредоточиться даже на резке овощей.       Пауль, стоявший рядом у плиты, стараясь не отводить взгляд от турки, проговорил:       — Рих, отдохни. Пройдись, выдохни, продукты никуда не убегут. Сейчас этот турецкий кофе доделаю и дорежу за тебя.       Но в ответ он получил лишь упёртое «всё нормально», хотя они оба понимали, что скрывается под этой фразой — глупые попытки подавить возмущение. Пауль искренне не понимал, почему бы один раз хорошенько не поорать, ведь он бы с удовольствием поддержал его во всех оскорблениях: человек, признавшийся в своих плохих взаимоотношениях с дедлайнами на другом конце провода, был действительно мразью, так обломав их из-за своей лени и желания потратить денёк на алкоголь, а не на свою работу.       Пауль терпеливо в тишине ожидал закипания кофе в турке, иногда, правда, теряя бдительность, и как же хорошо, что недовольное восклицание Рихарда совпало с поднятием пены. Вовремя выключив плиту и убрав турку, Пауль оглянулся и увидел его, недовольного с отброшенным ножом и порезом.       — И нахера я это сделал? — шипел Рихард, только еще больше закипая.       На удивление эта сцена только смягчила Пауля, хотя в другой день он бы не сдержал себя и что-нибудь язвительное отпустил. Он подошел к нему, слегка обняв за талию и уткнувшись в спину.       — Тебе надо расслабиться, а то от любой мелочи вон как, уже вместо овощей свои пальцы режешь, — и он издал лёгкий смешок.       Рихард чуть повернул голову, будто таким образом сможет увидеть пристроившегося сзади Пауля, а потом притянул раненный палец к своему рту, чтобы слизать накопившуюся кровь на поверхности, прикрыв глаза.       — Да, я знаю, — после выдохнул он, игнорируя подступающую тошноту из-за вкуса железа и оглядывая ранку, по краям которой снова стала скапливаться кровь. — Я слишком напряжён. Ненавижу, когда всё рушится к чёртовой матери. Честное слово, надо было ему под моим присмотром выполнять свою работу. Чтобы я ещё раз брал номер мастера у Тилля.       — Ты не его начальство, — заметил Пауль, отстранившись.       Рихард с недовольством посмотрел на любовника, будто его замечание равно его оскорблению, и пошел к раковине промывать рану.       Пауль наблюдал за ним и лишь думал: «Точно сегодня». Вначале у него был порыв побыстрее вернуться с аптечкой, обработать эту злосчастную ранку, чтобы произнести то, что уже несколько дней вертится в его голове. Он мог бы сказать и раньше, как только к нему в голову пришла эта идея, но были определённые причины думать, что Рихард не воспримет это всерьез, оценит это как неплохую шутку, остро́ту в его сторону. Но последнее, что хотелось, — видеть, как эта идея оказывается замурованной в шутке.       Найдя в своей сумке новенькие пластыри, Пауль положил их рядом с Рихардом, сказав лишь:       — Лепи, потом нам кофе разлей. Я пока овощи потушу. Нам ещё надо кое-чем заняться, — и он вытянул руку, подергав пальцами, — пока моё желание не пропало.       Последние слова немного успокоили Рихарда. Конечно, в душе досада оставалась и он по-прежнему поджимал губы и иногда хмурился, но пропускать то, на что пришлось долго уговаривать, уламывать Пауля, было, откровенно говоря, тупо.

***

      По квартире распространялся приятный аромат, от которого Рихарду приходилось чаще сглатывать и усмирять нарастающий голод горячим кофе, глотком за глотком. Пауль будет его ругать, но курить за этим столом, который сейчас тщательно им протирается, он по-прежнему намерен, потому что нервы свои надо уже один раз усмирить, чтобы было легче сосредоточиться на руках любимого. В последнее время Рихард редко их касался, предпочитая лишний раз поцеловать в лоб или под челюстью, поглаживая спину или талию, притягивая к себе, пряча за собой и вызывая тем самым лёгкое замешательство у Пауля, сопровождающееся стеснительной улыбкой.       Когда готовая еда томилась под крышкой на потухшей плите, а вторая порция кофе была подогрета, Пауль сидел напротив Рихарда, почёсывая свой безымянный палец, на котором стала трескаться и краснеть кожа.       — После гор, вижу, грязь Берлина прям поедает кожу, — проговорил Рихард, заметив тихую борьбу с зудом на пальцах, которых скоро будет он касаться, и положил свою косметичку вместе с лаком для ногтей.       — Сколько я был в горах и сколько я живу в Берлине? — проворчал Пауль, сдвинув брови к переносице. — Все бы так забывали о привычном, как эта кожа. Давай быстрее забирай мои пальцы, иначе они будут разодранными так, что твои старания превратятся в жалкие потуги в красоту.       Рихард улыбнулся и притянул к себе руку Пауля, положив её рядом с собой. Прежде чем начать, он оглядел её не решаясь трогать из-за раздражения, которое так и стремилось занять бо́льшую площадь, хотя как же хотелось всю её огладить, а потом прикоснуться губами к фалангам, вкрадчиво, всего один раз, показывая, что в нём сейчас не страсть играет, а уважение вкупе с любовью.       Маникюрные ножницы вызвали недоумение на лице Пауля. Во-первых, ногти его и так коротки, а если какие-то кривовато подросли, предпочитая стремиться куда-то вбок, а не красиво в центр, то это так незначительно, что можно и глаза закрыть. Во-вторых, ему ногти в последний раз стригла лишь мать, когда он еще под столом бегал, и всю жизнь он это делает сам, обычно стоя в ванной комнате, мокрый после душа и красноватый из-за горячего пара, и стараясь, чтобы отстриженное падало на небольшой столик у раковины, а не на пол.       Пауль чувствовал себя маленьким. Хотелось возмутиться, сказать, что Рихард мог и попросить его привести ногти в ещё больший порядок, но также он понимал, что это даже звучит глупо. Всё-таки чужие руки лучше сделают работу, а больший порядок в их случае — это такой порядок, который заставил бы перфекционизм урчать от удовольствия, а они еще ни разу не видели, как их тревога как весёленькая собачка вертится на ковре от радости, потому что при хорошем раскладе она уходит, хлопая громко дверью.       Они любили визуализировать чувства. Например, отходя от сильного нервного срыва, Рихард, опустошенный, обессиленный, говорил ему в темноте: знаешь, как выглядит меланхолия? Я думаю, ей подошло бы слово блядская. Да, она так и сидит на стуле, не просто сидит, а сидит, лениво развалившись. Вот она, значит, сидит нагая, на её лице щетина, волосы на голове не топорщатся в разные стороны, нет, ведь она настолько ленива, что не мыла волосы уже очень давно, благодаря чему они такие сальные, что можно делать разные прически, не прибегая к иной приблуде парикмахера. И эта блядская меланхолия так давно сидит на стуле, что если она попытается встать, то можно услышать, как кожа отклеивается от этого стула.       — И она прям абсолютно голая?       — Абсолютно, даже ногами не пытается прикрыть свой вялый член. Она же меланхолия, у неё прям по венам течёт безразличие.       «Нет, это полный пиздец», — донеслось до Пауля, который завороженно смотрел, как маникюрные ножницы отстригают его подросшие ногти, лучше, аккуратнее, а не так, как делает он годами.       — Я бы такое замечание о своих ногтях принял только от девушек, которые себе такие когти делают, которые, ну знаешь, граничат с произведением искусства, — заметил он.       Рихард хмыкнул.       — Я не об этом.       Пауль тяжко вздохнул.       — Если бы я только мог сам это починить, но, к сожалению, в электронике ничего не понимаю, — задумчиво проговорил он. — Странно, да? Электрогитарами пользуюсь, в синтезаторы Флаке по приколу тыкаюсь, но знаний не прибавляется... Так бы хоть твоя тревога была по делу.       Рихард кинул взгляд на него, а потом, убрав ножницы, огладил руки, над которыми начал работать.       — И дуй на них, им вообще-то больно, особенно от твоих мозолей и этого пластыря.       Рихард, улыбнувшись, притянул ближе к своему рту две руки Пауля и легонько подул. А потом, убрав их на место, ответил:       — Ну, знаешь, я тоже электрогитарой и синтезатором пользуюсь, но я бы себе не доверил ремонт техники, ум нужен определённый, как и знания с навыками. Да и почему ты считаешь, что моя тревога не по делу? А если он, обдолбанный, наоборот, всё нам окончательно поломал? Надо просто через конторы мастеров заказывать, а не через знакомства.       — Ну я любил в мастерской всякое поделать. Механик-любитель, так сказать, — улыбнулся Пауль, вспоминая свою молодость.       Воспоминания, конечно, были неоднозначные. Трава правда была зеленее, но политическая ситуация была словно кровавое зарево, безобразная и пугающая, как и любая перемена в жизни, выходящая за пределы личного контроля. И молодость, благо, позволяла изворачиваться и адаптироваться, лишь бы жить, пробиваться сквозь всё это дерьмо, падающее на них сверху: с фасадов зданий и кабинетов политиков.       А ещё молодость сопровождалась различными мыслями и глупыми поступками, к которым теперь у Пауля совершенно иное отношение. Например, его добрая весёлость сменялась долей надменности, которая однажды ему помешала выстроить хорошие отношения с девушкой. Она действительно была прекрасным человеком, с ней никогда не было скучно: им было весело и она интересовалась его деятельностью как в мастерской, так и в музыке. А потом она ушла работать в добротную пивоварню и честно ему призналась, что общаться с Паулем иногда бывает неинтересно, потому что как только она начинала говорить о своих планах и идеях, слова её всерьёз не воспринимались. Молодой любитель всего механического (и панковского) вначале даже вспомнить не мог такие моменты, и та, собрав, видимо, последние крохи терпения, разъяснила ему, что Пауль даже не замечает, как не воспринимает её инженерные мысли. Да, она не была механиком и сопромат работал у неё только на бумаге, разрешая небольшие задачи, не стоящие даже близко к строительству, например, дачного дома, но она была химиком-технологом и мысли её развивались в том направлении. Тогда она обожала полимеры. В шутку называла себя говноваром и тащилась от того, как она со своей командой меняет механические свойства продукта, играясь с сшивающими агентами. И когда она почувствовала, что остывает к своей работе, Пауль ничего не сказал, не проявил ни малейшего интереса, углубившись лишь в мысль о том, как круто было бы добавить звук заводов в какую-нибудь песню, и копаясь в своих ржавых железяках. Он абсолютно не понимал серьёзность переживаний девушки. Теперь они друг друга не видят, она работает в компании, которая делает его любимое пиво, наслаивает металл с помощью электролиза на небольшие изделия забавы ради и, кажется, конструирует, или по крайней мере планирует, метан-тэнк на даче родителей, осознав, какие чудеса можно создавать, совмещая химию с биологией.       — И ты, наш дорогой механик-любитель, хорошо заботишься о кофемашине, — тихо сказал Рихард, начиная наносить чёрный лак чуть дрожащей рукой.       Пауль фыркнул:       — Смазать вал, направляющие и поршень действительно трудно, ага. Варочная группа несложная и достаточно компактная. А вот если накроется электронная часть, да хотя бы эта панель, то нам снова бежать за мастером.       От новой волны раздражения Рихард остановился, убрав кисточку обратно в лак, потому что руки его уже начинали подрагивать сильнее.       Пауль внимательно осмотрел его: злой, но не до пляшущих чёртиков в глазах, скорее, была какая-то печаль, которая, видимо, сопровождала мысль о том, что в жизни как всегда всё идет не так, даже всякие бытовые мелочи и то оборачиваются против него.       — Слушай, Рих, тебе надо расслабиться, — начал Пауль и мысленно взвыл, потому что совсем недавно он уже это говорил и теперь он будто заевшая пластинка, которая так и ждёт, когда ей прилетит от владельца, в его случае Рихарда. Но Рихард лишь посмотрел на Пауля. С поджатыми губами и выражением, которое передавало вопрос, означающий что-то вроде «ты совсем поехал крышей?» — Я думал какое-то время, не знал, как ты отнесёшься к этой идее. Я пойму, если ты подумаешь, что это очень сомнительно, и откажешься. В общем, что ты думаешь о БДСМ?       Когда Рихард только открыл рот, чтобы хоть что-то ответить, Пауль поспешно продолжил говорить:       — Я не хочу предлагать плети, верёвки и подобные вещи, кляпы под нашей кроватью я тоже не храню, ты не подумай. У меня ничего нет такого специфичного, в латексе я тоже не предлагаю ползать, совершенно нет! Просто мне кажется, что тебе нужна именно психологическая составляющая этого. Хочу, чтобы ты на короткое время перестал быть собой и отдал контроль полностью в рамках такой вот игры. Я не собираюсь издеваться над тобой, взяв с тебя слово на всё соглашаться. Но если ты мчишься за этим контролем и он ебёт тебе мозг, почему бы не отказаться от него полностью на пару часов в определённом помещении с человеком, которого ты знаешь и которому доверяешь?       Пауль в душе был горд собой, ведь он смог тут же внятно донести свою мысль, не скатываясь в такие речи, которые выставили бы его обычным пареньком с кинком на людей на четвереньках с мольбой в глазах. Тем более он сам сейчас сидит на стуле и смотрит с подобным молящим выражением лица на притихшего Рихарда. Тот же оглядел Пауля с той внимательностью, которая обычно проявляется не от нежных чувств, а от слов, которыми сыплют при договорах ради сохранения интереса партнёра в сделке. Потом он лишь снова взял кисточку и продолжил наносить лак на не тронутые им ещё ногти с удивительным спокойствием.       — Я думаю, — хрипло произнес Рихард, чтобы не томить молчанием Пауля.       В его речи интересно звучало слово «игра». Пауль всегда был таким, игривым, он давно это подметил. Если в сексуальных практиках Рихард находил для себя выход эмоций, как положительных в виде обожания или обыденной любви, так и негативных, по большей части агрессии, которая скрывала за собой печаль и тревогу, частых спутников его жизни в силу скверного характера, то Паулю в первую очередь не хотелось скучать. Секс — классный источник дофамина, поэтому вместе с этим должно быть весело. Конечно, это не выражалось в прочтении анекдотов во время процесса и он сохранял долю серьёзности, но, например, под конец в шутку слизывать сперму, прикидываясь радостным или благодарным щенком, а после этого смеяться было для него чем-то естественным. Иногда сама излишняя серьёзность уже являлась частью его игры, а иногда он делал главным её объектом Рихарда, нанося, к примеру, перед сексом на его губы помаду со словами «я порылся в твоей косметичке, откуда только такой оттенок у тебя завалялся?» и «она же прям кричит — это губы шлюхи». Пока Рихард расслаблял себя, выпуская накопившееся эмоциональное напряжение, Пауль расслаблялся, надевая различные маски, которые позже он снимал и смеялся, приводя в порядок их постель после «игры».       Закончив их бюджетный домашний маникюр, Рихард, помня о раздражении на коже Пауля, взял накрашенные руки и начал легонько на них дуть, водя их пальцами около своих губ, избегая при этом прикосновения. А позже, положив их обратно на стол, произнёс:       — Да, давай.       Пауля охватил восторг, выразившийся в улыбке, которая так и расплылась по его лицу. Однако он не начал поспешно готовиться и договариваться, где они это проведут, а постарался быть чутким и правильным — начал уточнять детали, от чего Рихард хочет отказаться, что точно делать не стоит, но тот лишь молча смотрел на него, а потом произнёс: «Откуда я знаю?»       — Действительно, — буркнул Пауль, нахмурившись.

***

      Рука взъерошивала его чёрные короткие волосы, а потом, остановившись ненадолго, спустилась вниз к щеке и нежно её погладила. Рихард, закрыв глаза и расслабленно откинувшись на спинку стула, прильнул к ладони, потянулся за ней, стараясь забрать каждый миг этой ласки, и от подступающего лёгкого наслаждения захватил ртом пару пальцев, что были ближе, вызвав недовольное цоканье у уха.       — Этого делать не стоит, — и рука исчезла.       Рихард посмотрел на Пауля, который в свою очередь оценивающе на него глядел.       — Сними штаны, — медленно проговаривал он. — Рубашку свою оставь. Штаны аккуратно сложи на стул, а сам сядь на колени на пол.       Пока Рихард молча это выполнял, Пауль рисовал картины, как было бы красивее. У него, кажется, мелькали идея за идеей в голове. Особенно смаковал он образ Рихарда в блузке, достаточно женственной, и помадой на губах, не слишком яркой, но тем не менее бросающейся в глаза. Боже, как же хотелось примкнуть к этим воображаемым подчеркнутым краской устам, огладить гладкие рукава одежды, а потом сжать их, еще ближе притягивая к себе свой объект обожания. Но это был Рихард для другой игры. Сейчас же перед ним сидел он на коленях в одних боксёрах и рубашке. В целом, это достаточно мило и по-своему уютно. Но чтобы всё было чуточку идеальнее, Пауль ботинком надавил на ногу Рихарда, заставляя отодвинуть её чуть в сторону, а потом присел рядом, напротив лица, на котором можно было считать ожидание, ещё пока не дошедшее до степени голода, и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. Теперь уже лучше: ноги были широко раздвинуты, а рубашка совершенно не закрывала шею и ключицу. Вот в таком виде как будто правильно облизывать чужие руки.       Пауль, пройдясь снова ладонью по волосам Рихарда, улыбнулся:       — Какой милый щеночек, — и ушёл убирать снятую одежду в ванную.       Рихард, наверное, молчал большей частью из-за того, что не понимал, как себя ощущает, оказавшись в такой причудливой парадигме, а не из-за правила говорить, только когда спросят. Поэтому пока он выжидал. Команд и своей дальнейшей реакции.       — Хаха, милашка, сидишь как вкопанный, — раздался смех вернувшегося из ванной комнаты Пауля. — Теперь ты будешь ходить на четвереньках, — голос был теперь у самого уха, — ты же щеночек как никак. Волен ходить куда заблагорассудится и выражать свои чувства любимому хозяину. Любимому же? — и на лице Пауля снова расплылась улыбка, а его рука потянулась к уху Рихарда.       Рихард вскинул голову, чтобы посмотреть на Пауля, а потом медленно, нерешительно кивнул. И, мысленно напомнив себе, что это игра, в неё надо погрузиться полностью для того, чтобы получилось действительно хорошо, потёрся щекой о ногу названного хозяина, приоткрыв рот, выдыхая, и прикрыв глаза, видимо, для внутреннего успокоения.       Пауль одобрительно кивнул, а потом пошёл к холодильнику, где лежала купленная ими утром дыня, оставив Рихарду остатки воли что-либо делать: стоять и ждать указаний или ходить за ним хвостиком, изображая собачку, привязанную к своему хозяину. Краска так и подступала к лицу.       Пауль тем временем будто и забыл о своем двуногом потерянном друге, увлёкшись разрезанием дыни на дольки, пачкая свои руки в липком соку. Когда кусочки стали появляться на тарелке одна за другой, Рихард решился и начал перебирать ногами и руками, подходя ближе к столу, и остановился у ноги хозяина, смотря вверх, на руки, которые сейчас орудуют ножом.       — Хочешь попробовать дыню? — спросил Пауль, даже не взглянув на чуть осмелевшего партнёра.       — Да, — неуверенно произнес Рихард на выдохе, даже не веря, что его голос звучит именно так.       И Пауль, взяв небольшой кусочек, посмотрел вниз и скомандовал:       — Открой рот.       Рихард, сглотнув слюну, послушно выполнил команду, ощущая небольшую неловкость. И в его рот положили кусочек дыни. Губы сомкнулись. И Рихард начал медленно жевать, концентрируясь на вкусе этой чёртовой дыни.       — Ты такой глупый, знаешь? — слова эти были как прохладная вода — неприятно, не совершенно не больно.       Рихард непонимающе взглянул на Пауля: ну уж нет, я послушно хожу на четвереньках, ласкаюсь и по команде открываю рот. Такая собака не может быть глупой.       — Знаешь? — повторил Пауль, напоминая, что на вопросы стоит отвечать.       — По-почему? — выдавил из себя Рихард, когда дыня уже была проглочена.       — Я сказал тебе открыть рот, а не есть. Глупая собачонка, совершенно не понимаешь команд.       Рихард виновато опустил голову и ему на секунду даже стало удивительно — у него правда промелькнула вина внутри. А потом стало смешно, ведь это означало, что он действительно потихоньку втягивается в эту игру.       — Давай попробуем ещё раз, щеночек, — донеслось сверху.       И Пауль сел на корточки, держа в руках очередной кусочек дыни.       — Открой рот.       Рихард снова сделал это. И очередной кусочек оказался во рту. Пауль внимательно смотрел какое-то время, а потом продолжил:       — Молодец, а теперь закрой рот.       Рихард сомкнул губы, смяв дыню зубами и сглотнув лишь сок, оставляя мякоть на языке.       — Правильно, — кивнул Пауль. — Теперь можешь съесть.       И Рихард, ещё пожевав, спокойно проглотил, смотря на Пауля и сдерживая улыбку.       — Видишь, как просто выполнять ровно то, что говорят, — прошептал Пауль, заворожённо смотря на своего любимого. А потом, улыбнувшись, протянул свою руку и добавил: — Можешь слизать сок, только аккуратней, зубами не касайся кожи, она немного горит.       Рихард нерешительно провёл языком по пальцам. Но, как бы ему не нравилось себе в этом признаваться, что-нибудь посасывать или облизывать действительно было приятно (и Пауль прекрасно это понимал), поэтому уже через пару секунд он закрыл глаза и начал с небольшим наслаждением брать в рот пальцы, щекотать их своим языком, по вкусу и текстуре отличая области кожи — где-то она обычная, где-то мозоль, а где-то повреждённая, красная, лишенная верхнего слоя, и когда он останавливался на последнем участке и тщательнее вылизывал его, Пауль стискивал зубы от неприятных покалываний.       — Ну всё, миленький, ты действительно хороший, чего так стараешься, — прошептал Пауль, вынимая пальцы из чужого рта.       На самом деле Пауль удивлялся своей сдержанности, потому что ему уже всего было достаточно: и вид Рихарда, и как он ползёт за ним, и как вылизывает по его просьбе, да вообще всё делает не то что по его просьбе, а по его команде. Но он сам сказал, что это именно БДСМ, а не обычный секс с ролевой игрой или миленькими если не костюмчиками, то деталями — помадой, женственной одеждой или обувью, и цель у него — состояние Рихарда, чтобы он продолжал идти на его поводу бездумно и с любовью.       — Нравится вылизывать? — Рихард мог поклясться, что ему это сказали прямо в рот и лишь тупое правило не делать что-либо без команды не давало прильнуть к губам и поцеловать, что немного разгорало. Боже, он никогда не думал, что недоступность такого рода может его заводить.       — Нравится, — выдохнул Рихард, вжавшись в дверцу столешницы, лишь бы этот Пауль не дразнил своим излишне близким присутствием и не заставлял признаваться в своих фетишах, даже безобидных.       Пауль улыбнулся.       — Пойдём, мой щеночек.       И Рихард послушно пополз, стараясь не думать о том, как выглядит со стороны и обо всей ситуации в целом. «Наверное, от бездумного подчинения можно слегка кайфануть», — мелькнула в голове у него мысль, которая немного пугала, потому что подчинение вне контекста ему претило, но обрастая другими факторами, как личная сессия, о которой никто не будет знать, кроме самих участников, и надёжный контролирующий человек, это превращалось во что-то, что можно стерпеть, либо закрыв глаза, либо отключив голову. И, наверное, здравым и действенным вариантом является второй. Ему же нужно расслабиться и избавить себя хотя бы на время от тревоги. Тогда, наверное, стоит сейчас прекратить много думать?       Ноги скрестились около его головы. Подняв глаза, он увидел, как Пауль, расслабленно развалившись на диване, смотрел весело на него, явно наслаждаясь происходящей потехой.       — Если вылижешь и умоешь мои щиколотки, то сможешь лежать рядом со мной на диване, — пришла новая команда, которая была проговорена с каким-то особым удовольствием. Нравится ли Паулю, когда ему целуют ноги, Рихард сомневался и был уверен, что приятно ему скорее от того, что у него есть свой двуногий щеночек и постепенно он входит во вкус их занимательной игры.       Хотелось встать и подготовиться должным образом: взять из шкафа небольшое чистое полотенце и налить воду, чтобы всё было красиво и нежно — ему несложно и совершенно не противно оглаживать смоченной в теплой воде тканью его голени, и расцеловал бы их, если бы тот захотел, главное, чтобы чувствовалась любовь и своеобразная красота момента. Но он был псом, ещё и глупым по мнению Пауля. И его уделом были унизительные попытки быть хорошим мальчиком. Но хорошие мальчики бывают находчивыми, поэтому, сгладив своё временное замешательство парой «щенячьих» действий в качестве извинения — провёл кончиком носа по голени и аккуратно прижал губы к коже — он удалился в ванную комнату, по-прежнему передвигаясь на четвереньках, и лишь когда оказался скрытым от глаз хозяина, встал и спокойно смочил тоненькое полотенце, которое по его мнению хорошо подходило для ног. Размяв уже немного уставшие конечности, Рихард повесил на шею мокрое полотенце и пополз обратно.       Подойдя к Паулю, он молча опрокинул на его ногу ткань и выжидающе посмотрел, мол, сжимая её зубами, я чистить твою кожу не намерен.       — Ага, хорошо, — протянул Пауль, беря полотенце и начиная медленно вытирать открытые части голеней. — Действительно, не грязь же собирать своим ртом, верно? Тем более он и так грязный. — И отбросив полотенце, добавил: — Начинай.       Рихард нагнулся ещё больше, чуть ли не припадая к земле, и коснулся своим языком влажной щиколотки, аккуратно, будто на пробу. Отстранившись, он оглядел её, а потом, закрыв глаза, припал к ней в поцелуе и начал медленно водить языком, помогая губами, особенно нижней. Он старался немного забыться на короткое время именно в этом моменте, полностью сконцентрировавшись на своих действиях. В возникшей тишине самые громкие звуки исходили из его рта, так старательно сейчас работающего. Как же это бесстыдно и унизительно, но в то же время так успокаивающе: ничего сейчас не надо, только лижи старательно, как тебя попросили, и тогда, возможно, вознаградят. В данной простоте было что-то хорошее.       Для большего удобства он стал придерживать и оглаживать одной рукой ногу. Это действие было таким естественным и незаметным, что даже сам Пауль не сразу понял, что добавились еще касания, потому что головой он был в воспоминаниях о Рихарде. Он сразу понял, как тому нравится занимать свой рот при различного рода воздействиях: если, например, Пауль трахал его в зад, тому важно было хотя бы целовать пальцы, а лучше посасывать, и приходилось без всяких уточнений протягивать к его рту руку, чтобы не вызвать лишним вопросом у него стыд в такой приятный момент. Помнится, как-то они обсуждали mange a trois, и Рихард признался, что участвовал в этом пару раз и последний самый занимательный, потому что звучал как бисексуальный рай: тогда его девушка, ныне уже бывшая, лежала у изголовья кровати и наслаждалась языком их гостя между своих ног, а Рихард вдалбливался в его удобно выпяченную задницу, и что-то Пауля чёрт дёрнул, заставив вслух заметить, что на месте гостя Круспе чувствовал бы себя не менее прекрасно. Тот, покраснев, усмехнулся со словами «конечно, нет».       — Перестань, — как только заметил на своей ноге руку, произнёс Пауль.       Рихард отстранился.       — Хорошенько и по-человечески вытри полотенцем мои голени, а потом сядь так, как в начале — раздвинув свои ноги, — продолжал указывать Пауль, стараясь не вкладывать какую-либо эмоцию в слова, — и выпрямив спину. Продолжай быть для меня красавцем.       Рихард, чувствующий облегчение от того, что не только работать ртом сегодня его удел, взял ещё влажное полотенце и начал аккуратно протирать, не оказывая излишнего давления, чтобы ни одной красноватой полоски от грубости ткани не осталось. Закончив, выпрямился в ожидании, но не смотря на Пауля, а, наоборот, в пол, хотя вины и даже стыда не найти было в его душе. Просто так правильно — бездумно смотреть куда-то невидящими глазами, чтобы спокойнее было.       — Хочешь пить? — донеслось до него.       — Очень, — ответил монотонно Рихард, не меняя своего положения.       Пауль ушёл, прихватив полотенце, чтобы оставить его сушиться на змеевике, и начал немного обдумывать свои действия. То, что Рихард, кажется, дал себе расслабиться, уже хорошо. Но завершить их действие стоит как-то иначе — не давить же на оральную фиксацию до конца, любой кинк хорош в меру. Повертев стакан в руках, потом почесав подбородок в раздумьях, он, улыбнувшись, пошел обратно с заполненным водой стаканом.       — Я мог бы тебе налить отдельно в миску, но ты такой очаровательный, что мне будет очень приятно напоить тебя из своих рук, — произнёс он, сидя на корточках напротив Рихарда. — Давай, подними чуть голову.       И он медленно и с осторожностью стал вливать в его рот воду, внимательно наблюдая за реакцией. Когда треть жидкости исчезла, Пауль опустил стакан.       — Достаточно?       — Пока да, — выдохнул Рихард, по подбородку которого стекала небольшая струйка пролитой воды.       Пауль оглядел его лицо. Глаза особенно запомнились: он мог поклясться, что они как у слепого, хотя Рихард всё прекрасно видит. «Очень интересно», — подумал Пауль. А потом мысленно добавил, что хотел бы так же, просто попробовать из любопытства, какого это находиться в подобии медитации после того, как полизал ноги или выполнил иную команду.       — Ты правда хороший щеночек, но, вижу, по-прежнему не справляешься должным образом, — начал Пауль, ставя стакан на прикроватную тумбочку, которую по велению дизайнерского чутья Рихарда они решили оставить у дивана в гостиной, а не в спальне. — Тебе нельзя было касаться меня руками без разрешения. Второй раз такой промах, а я ещё из доброты душевной позволил тебе пить с моих рук... Думаю, мне стоит один раз продемонстрировать, как должна ощущаться провинность. Иногда важно быть не только добрым, но и строгим, как ты думаешь?       Рихард, поморгав чаще, чтобы вернуть фокус, посмотрел на хозяина и произнёс:       — Да, строгость важна.       Пауль одобрительно кивнул.       — Сними боксёры и ложись на диван, — и сам присел на него.       Рихард повиновался, чуть хмурясь. Думать было немного лень, но как раз-таки немного, поэтому он снова начал обдумывать предстоящее — очевидно, его будут шлёпать ладонью. Как с этим морально и технически будет справляться Пауль, его не волновало, но то, что пощекочут ещё его мазохизм, было даже приятно. Это означало, что любимый действительно хотел, чтобы ему было достаточно хорошо и относительно спокойно, прохаживаясь по его предпочтениям: возьми что-нибудь в рот, мои пальцы, например, а теперь поиграем с твоими нервными окончаниями, ноцицепторами, если быть точнее. Единственное, было тяжело с возбуждением — достигать оргазма лень, чисто физически ублажать плоть муторно, потому что в данную секунду всё сосредоточено в его голове, а там всё то ли в тумане, то ли в дыме — табак твердой взвесью парил, а этанол в воздухе оставался мелкими, но спрятанными от человеческих глаз, разрозненными каплями, интересная, конечно, композиция аэрозоля. Поэтому если Пауль после наказания сам возьмёт в рот его член, это было бы сказочное завершение их игры, потому что Рихард уже сам с собой не справится.       Первые удары даже ударами нельзя было назвать, но это не была вина Пауля — он сам сказал, что будет бить сильнее постепенно, и попросил для этого процесса быть более разговорчивым настолько, насколько возможно. Когда отскачившая ладонь впервые оставила легкий след в виде быстро исчезающего покалывания, Рихард произнёс: «Пожалуйста, сильнее». Наверное, это было не очень хорошо, — он ломал игру, беря на себя контроль. И когда с его губ сорвалось «господи, да», он услышал «ах, заткнись, псина» и вторая ладонь Пауля сильно прижала его рот, после чего удары стали яростными, вызывающими скулёж и влагу в уголках глаз.       Оказалось, методично бить приятно. Всё внимание тратится на уровень силы и частоту ударов, а уши улавливают каждое попискивание, каждый стон. Всё сузилось до его ладони, красных ягодиц Рихарда и его скулежа, который скрывался во второй руке Пауля.       На пятнадцатом ударе Пауль остановился и огладил красноту, которую сам же сотворил.       — Как себя чувствуешь?       — Боже, так хорошо, — прошептал Рихард, когда ладонь отстранилась от его рта.       И Пауль наклонился к его затылку, кратко поцеловал, потом провёл своей рукой по его щеке.       — Давай, Рих, заканчиваем, — и он взъерошил его волосы как в начале игры.       — Прости, но у меня нет сил даже встать, — а потом он усмехнулся. — Молодец, морально меня оттрахал.       Пауль цокнул:       — Это было с чисто твоего позволения. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что доминантность у меня не очень хороша.       — Но ублажать умеешь, — произнес Рихард, вставая с Пауля и устраиваясь под его боком. — Кажется, мне прям подремать надо, словно мне массаж всё это время делали, настолько уже тело не чувствую.       — И пьяный, по глазам видно, — улыбнулся Пауль.       Рихард кивнул, слегка улыбаясь.       — И пьяный.       Пауль оглядел Рихарда — его волосы, уставшие и чуть влажные от поступивших под конец слёз глаза, расслабленные черты лица, и почувствовал какую-то нежность внутри.       — Курить не хочешь?       — С радостью, но вставать мне лень.       Пауль подошёл к столу, на котором делали ему маникюр, достал сигарету из пачки, зажёг её лежавшей рядом зажигалкой и затянулся. Вернувшись к Рихарду, он сел на диван и сделал ещё одну затяжку под уставшим взглядом партнёра, а потом потянулся к его губам, чтобы выпустить дым в рот. И улыбнувшись, Пауль произнёс:       — С моих рук пил, из моего рта и прикуришь.       Рихард засмеялся, а потом взял свободную руку Пауля и притянул к своим губам для легкого поцелуя.       — А руки у тебя прекрасные, особенно с таким лаком на ногтях.       Пауль поглядел на свои чёрные ногти, будто только сейчас пришло время оценивать их.       — Как в старые добрые времена, — тихо проговорил он, а потом, взглянув на Рихарда, спросил: — И что, получается, ты даже не поужинаешь? Я настолько тебя истощил?       — Поужинаем, конечно, жаль в тишине, — вздохнул Рихард. — Хотел нам на нашей плазме врубить мою любимую часть «Крепкого орешка», а этот мудак починить её вовремя не захотел. Всю брутальную романтику нам испортил.       Пауль пожал плечами.       — Тогда время сплетен. У моего знакомого вот жена сошла с ума недавно, ушла в бродяжничество и мечтает о сексе с андерграундным рокером, который сейчас в рехабе, но это я за столом расскажу. Достаточно интригующе?       Рихард, засмеявшись, ответил:       — Вполне.