Karl-Marx-Stadt

Увидев приседающего Гедевана, Владимир понял, что этого оставлять так нельзя. К черту хлеб и к черту Люсеньку! Он уже один раз отказался от покупки хлеба в пользу встречи с настоящим инопланетянином, и в итоге благополучно вернулся в то же время, откуда и прилетел. Теперь с ним тоже не должно ничего случиться. Если Люся будет волноваться, он скажет, что очень долго стоял в очереди или что магазин внезапно оказался закрытым и ему пришлось идти в соседний район. — Эй, скрипач! — крикнул он Алексидзе. — Если мы так кривляемся от любой мигалки, этого так оставлять нельзя! Пошли к тебе домой, поговорим. — А скрипка? — беспомощно поднял вверх футляр Гедеван. — Мне ее вернуть надо! — Ну что ты, родной, из-за какой-то скрипки будешь теперь всю жизнь делать ку? — развел руками Машков. — Пошли, пошли, меня, вон, тоже жена за хлебом послала, и ничего. Мне теперь повсюду эта музыка плюкская слышится! Ку да ку. Ужас какой-то. — Это да, — вздохнул грузин. — Ладно, только если быстро. Обкашляем вопрос и сразу по делам. — Ты где живешь, скрипач? — спросил дядя Вова. — Да тут, недалеко, — Гедеван показал в сторону здания общежития, которое как раз было буквально в двух шагах. Прихватив скрипку и сумку с уксусом поудобнее, он туда направился. Владимир поспешил за ним. Они пересекли улицу и Алексидзе открыл дверь. Проходя мимо консьержки, Машков еле подавил желание присесть перед ней и позвонить в цак. Бросив взгляд краем глаза на грузина, он понял, что тот тоже думает о чем-то похожем. Владимир невольно представил его с колокольчиком в носу и сердце забилось чаще. На Плюке у него было мало времени на размышления, но сейчас он чётко мог подметить, насколько Алексидзе красивый. Его кожа казалась такой мягкой на ощупь, а губы были нежными, как лепестки цветов на Альфе. А глаза, глаза! Наконец диалог Гедевана и консьержки закончился, и грузин позвал его: — Идёмте, дядя Вова, у меня комната на втором этаже. — А с тобой кто-то живёт? — спросил русский. Почему-то не хотелось, чтобы ему пришлось делить проведенное с Алексидзе время с какими-то другими студентами. — Живёт одна девушка, но она сейчас ушла на вечернюю смену на фабрику, так что комната свободна, — ответил тот. Они поднялись по ступенькам и после нескольких оборотов ключа в замке дверь в комнату открылась. Двое сразу же вошли и Владимир закрыл за собой двери. — И что же вы хотели обсудить? — спросил Гедеван, снимая шапку и вешая её возле входа. — Теперь я уже и сам не знаю, — провел рукой по волосам Владимир. — Может, зря мы это все? Может, оно само пройдет? Вот схожу я в универмаг, куплю хлеб и буду думать о спичке как о спичке, а не как о КЦ. И перестану слышать повсюду музыку. Ты же с собой, надеюсь, ничего не притащил оттуда? — Нет, — помотал головой Алексидзе. — Зря я, конечно, цак в нос ПЖ вставил. Мог бы с собой забрать и сдать в какой-нибудь музей. Инопланетный артефакт! Сердце Машкова опять забилось чаще. Он вспомнил Гедевана с колокольчиком в носу, вспомнил, как они стояли так близко друг к другу в клетке, когда исполняли песни для эцилоппа и чатлан. Его молодое тело было таким теплым и упругим, что его тело не отреагировало только из-за крайней усталости. — Что с вами, дядь Вов? — спросил Алексидзе, заметив его остекленевший взгляд. — Я, кажется, понял, — задумчиво произнес Владимир. — Что понял? — Что я должен сделать и мы должны сделать, чтобы навсегда забыть об этом, — решительно сказал Владимир. — Снимай портки. Глаза Гедевана округлились, как тогда, когда его по-грузински оскорбил Би. Однако отвращения к его предложению в выражении лица Машков не заметил. — Да за это посадить могут! — с удивлением воскликнул он. — Нас и на Плюке посадить могли. И что же? — невозмутимо ответил русский. — Не посадили. Вот мы, живы-здоровы. — Плюк совершенно нецивилизованная планета, где всё строится на цвете штанов! Тут мы игрой на скрипке не откупимся! — Тебе что, не хочется этого? — спросил Вова. — Так бы сразу и сказал. — Да не в том дело! — схватился за голову грузин. — Я в тюрьму не хочу! — Так тебя никто в тюрьму и не садит. Мы же не в пустыне, где правонарушителей за километр видно. — Эх, вы, Владимир Николаевич! — воскликнул Гедеван и одним махом сократил расстояние между ними. Сложно было сказать, кто из них кого поцеловал — все произошло так быстро, что Машков ни о чём не мог думать, только о том, как же это хорошо и сколько крови приливает к нижней части его тела. — Мне что-то в живот упирается, — отстранился Алексидзе, вытирая рот тыльной стороной руки. — Сейчас увидишь, что, — тяжело задышал Машков. Ремень звенел, как цак, когда он его расстегивал и спускал штаны. Сразу же после этого он приспустил и трусы. Взял в руку крепкий, налитый кровью член и начал двигать ладонью вверх-вниз, возбуждаясь на смущённое лицо грузина. Очень хотелось увидеть эти губы на своем члене, как закатываются его глаза, но у них и так было слишком мало времени. — Ну, давай, скрипач, — сквозь зубы проговорил прораб. Гедеван трясущимися руками расстегнул штаны, но спускать пока не спешил. — Ты что, девственник? — выдохнул Владимир. — Дело не в этом, — опять сказал Гедеван. — Я просто… — Давай я тогда сам, — предложил прораб и схватился за ткань, стягивая ее во внезапном порыве аж до колен. Сразу же он понял, почему медлил студент. Вместо члена, который ожидал увидеть русский, у Алексидзе была pussy. — Делов-то, — вздохнул Николаевич. — Так даже лучше. И опять они оба не поняли, как быстро и оперативно переместились к стене. Одной рукой Машков придерживал запястья грузина, тяжело дыша ему в шею, а пальцами другой нажимал ему на клитор, совершая круговые движения. — Шени деда… — выдохнул студент, сжимая зубы. — Твое счастье, что я грузинский не знаю, — полупрошептал русский, продолжая движения. Скоро его рука переместилась ниже, и один палец мозолистой от постоянной работы руки скользнул в тугую дырку. Гедеван начал дышать чаще и громче, сжимаясь вокруг пальца Владимира. Тот улыбнулся, толкая его глубже и вытаскивая до половины несколько раз подряд, заставляя Алексидзе мелко трястись. Скоро к нему добавился ещё один, сразу же намокая. — Шегеци, ты меня трахать собираешься или нет? — нетерпеливо чуть ли не простонал Гедеван. — Да подожди ты, — рыкнул Машков, изгибая пальцы так, чтобы они упёрлись прямо в одну из чувствительных точек. Алексидзе, уже не сдерживаясь, застонал, стискиваясь вокруг опытных пальцев русского. — Я кончу сейчас, — тонко выдохнул он с ещё более сильным акцентом, чем обычно. — Не сейчас, родной, не сейчас, — пришлось приложить усилия, чтобы вытащить пальцы из тугого тепла Гедевана. За полностью мокрыми фалангами протянулась тонкая ниточка смазки. Грузин непроизвольно двинул бёдрами, как будто пытаясь опять потереться о пальцы. Прораб улыбнулся, проводя липкими от дырки студента пальцами по члену и опять надрачивая его. Размазал собственное предсемя по головке, смешивая их телесные жидкости. Наконец его покрасневшая скользкая головка коснулась клитора Алексидзе, заставляя обоих вздрогнуть. Владимир продолжил двигать его вверх-вниз, дразня и себя, и студента, наслаждаясь его прерывистым дыханием. Жаль, что в этой позе он не мог видеть его смущённого лица. Наконец он решился и начал медленно вводить в него член. — Шени дедис мутели мовтхан, дзаглишвило, — в ступоре зашептал Гедеван, чувствуя, как далеко не маленький орган прораба растягивает его, как никогда до этого. Медленное движение дразняще задевало все его чувствительные места и заставляло тесно сжиматься вокруг члена Владимира. Машков коснулся губами его шеи, вдыхая пряный запах кожи. — Во-от так, родной, — удовлетворённо выдохнул он, наконец полностью погрузившись в Алексидзе. Грузин прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Высвободив одно запястье из хватки русского, он прижал пальцы к клитору, надрачивая сам себе. — Давай я сам, — предложил Машков, касаясь своей ладонью ладони студента и твердо двигая пальцами. От осознания того, что с ним это делает именно он, Гедеван опять тихо простонал, сжимая веки. Его бедра непроизвольно двинулись на член Владимира. Тот схватил его покрепче, ускоряясь. С Люсей у него такого и близко быть не могло — так, по-живому, чтобы она ругалась с таким прекрасным грузинским акцентом, от которого ему сносило голову. Машков начал ещё быстрее вколачиваться в податливое тело Алексидзе, чувствуя, как тяжело он дышит, как ему хорошо. — Сейчас точно кончу, — взвыл Гедеван, и прораб ускорил движения пальцев. Чувствовал смазку грузина на члене и собрал её пальцами, размазал по набухшему клитору и ещё сильнее продолжил нажимать, двигать, ускоряя движения собственных бёдер. Не прошло и пары секунд, как Алексидзе так сильно сжался вокруг его члена, что у русского перед глазами засияли звёзды, и с прерывистым криком кончил. Машков криво усмехнулся, не прекращая двигаться в нём, и опять коснулся губами его шеи, теперь целуя по-настоящему. Конечно, он кончил первым. Молодой ещё, сил много, хоть и неопытный. Его собственный оргазм тоже близился, заставляя член пульсировать в горячей дырке. — Потерпи ещё, родной, — тихо прошептал он на ухо Гедевану, целуя его в шею возле мочки. Ещё пара движений, пока тепло концентрировалось в одной точке, и он наконец почувствовал настолько сильное наслаждение, что ноги еле его держали. Кончая внутрь грузина, он целовал его, куда мог, чувствуя, как сперма вытекает из уретры и наполняет его дырку. Они стояли так ещё пару секунд, пока напряжение спадало и их мышцы медленно, но верно расслаблялись. Наконец у Владимира хватило сил медленно, аккуратно вытащить член из студента. Вязкая сперма начала вытекать из дырки. Ослабленный, Гедеван из последних сил, как мог, затолкал её пальцами внутрь. — Это у тебя в первый раз было, что ли? — непонятно зачем спросил Машков, заправляя член в трусы, хотя в глубине души и так знал ответ. — Да, — он не видел лица Алексидзе, но был уверен, что тот опять залился румянцем. — Спасибо, Владимир Николаевич. — Тебе спасибо, — застегнул брюки Машков. — Мне ещё скрипку возвращать, меньше часа осталось, — грузин тоже подтянул штаны, застегнул ширинку. — Я к тебе зайду ещё, — подрагивающим голосом сказал прораб. — Ну, бывай, скрипач. Стараясь не думать, что натворил, Машков на прощание поцеловал его опять в щёку и вылетел из комнаты пулей. Он определённо вернётся, чего бы это ему не стоило. Пацакская музыка наконец перестала играть в ушах. Надо было успеть зайти за хлебом ь