Код доступа: Пап
25 сентября 2025 г., 23:57
Примечания:
Приятного прочтения
«Мы друг перед другом в долгу,
а кто кому сколько должен —
не разберёшь.»
_________________________
И. Тургенев, "Отцы и дети"
«Первая история в не первый раз»
Поздний час окутал студию JYP тишиной. Лишь редкие силуэты сотрудников, преданных своему делу или застигнутых врасплох дедлайнами, маячили в полумраке. Бан Чан, погружённый в мир звуков, колдовал над микшерным пультом, наушники плотно обхватывали его уши, а взгляд был прикован к монитору. Он шлифовал трек, время от времени хмурясь и возвращаясь к одному и тому же фрагменту. На диване, словно котёнок, свернулся его сын. Бан Сону заглянул после школы, просто чтобы побыть рядом, как в старые добрые времена. Только теперь вместо плюшевого мишки в руках у него телефон, на котором он так и не успел дослушать последний хит. Чан оторвался от работы, снял наушники и с нежностью посмотрел на сына. Пятнадцать лет… Уже почти взрослый, но в его глазах он видел всё того же малыша. Он бережно накрыл его своим пиджаком, вынул из ослабевших пальцев телефон и поставил на зарядку. — Пап… — пробормотал Сону, не открывая глаз. — Спи, — тихо ответил Чан, — скоро закончу. — Ты так говорил пару часов назад… Чан усмехнулся. — Ну, вот теперь точно скоро. Сону недовольно хмыкнул и снова погрузился в царство Морфея. Чан попытался вернуться к работе, но утомление взяло верх. Сохранив проект, он подошёл к дивану. — Соня, подъём, поехали домой. Тот заворчал в ответ. — Если не встанешь, понесу на руках. — Не сможешь, я уже большой, — пробормотал Сону, но всё же приподнялся, протирая глаза. — Ну уж нет, — Чан притворно возмутился, — я ещё ого-го! Сону фыркнул, но в уголках губ мелькнула улыбка. — Ладно, па, поехали. На улице их встретила прохлада ночи. Чан закутался в куртку, а Сону, назло погоде, расстегнул свою. — Замёрзнешь, — предупредил Чан. — Не замёрзну. Чан вздохнул и просто обмотал шарф вокруг шеи сына. — Спасибо, — буркнул Сону после паузы. Домой они ехали в тишине, но это была та тишина, когда слова излишни. А дома Сону сел за пианино и начал наигрывать что-то своё. Чан стоял на кухне, готовил горячий шоколад и слушал. И думал о том, что, несмотря на все трудности, у него есть самое важное — этот мальчишка, который так похож на него. И это было счастье.«Сахар на дне чашки»
Воскресное утро лениво просачивалось сквозь неплотно задернутые шторы. На кухне колдовал Бан Чан, сонно помешивая в турке обжигающе крепкий чёрный кофе. Аромат, терпкий и бодрящий, быстро заполнил квартиру, и вскоре из своей комнаты, шаркая тапками, выплыл Сону. — Ты так себе язву заработаешь… — пробурчал он, ткнув пальцем в отцовскую чашку. — Кто в такую рань пьёт чистый эспрессо, как будто жизнь малиной кажется? — Тот, кто до трёх утра вымучивал аранжировку, — отозвался Чан, но тут же сменил тон. — Слушай, а хочешь, забацаю тебе раф? С карамелькой. Прямо как ты любишь. Сону, уже готовый огрызнуться в ответ, вдруг замер. — …И с пенкой, как в кофейне? — Ну разумеется, с пенкой! Даже лучше. — Тогда ладно, уговорил. Чан улыбнулся краешком губ и достал еще одну турку. Сону, закинув ногу на ногу, устроился на барном стуле, подперев щеку рукой, и наблюдал, как отец умело взбивает молоко в густую пену. — Ты, случаем, в молодости барменом не подрабатывал? — спросил он. — Да нет, просто твоя мама обожала все эти кофейные штуки, вот и пришлось научиться, — легко ответил Чан, но тут же осекся. В повисшей тишине эхом отозвалось невысказанное. Сону редко заводил разговор о матери. Она оставила их, когда ему было всего три года, и с тех пор звонила от силы пару раз в год – обычно перед днем рождения, будто ставила галочку напротив пункта "выполнить материнский долг". — Она до сих пор пьет раф? — неожиданно спросил Сону, нарушив молчание. Чан на мгновение задумался. — Не знаю… Наверное, да. — Странно. — Что именно? — Что ты помнишь такие мелочи. Чан поставил перед ним дымящуюся чашку с карамельным рафом. — Это не мелочи, Сон. Это часть моей жизни. Сону потянулся было за сахаром, но Чан уже подсунул ему банку с тростниковым – именно тем, который сын всегда добавлял в кофе. — Ну вот, видишь, — хмыкнул Сону. — Ты даже это помнишь. — Потому что для меня это важно. Они пили кофе в тишине, каждый погруженный в свои мысли. За окном светило утреннее солнце, и где-то далеко кричали чайки – то ли с реки, то ли просто в голове у Чана все еще звучала вчерашняя мелодия. — Пап. — М? — Спасибо. Чан поднял взгляд. Сону не смотрел на него, уставившись в экран телефона, но пальцы его слегка сжимали чашку крепче обычного. — Не за что, — тихо ответил Чан. И добавил себе в мысленный блокнот: «Купить еще карамельного сиропа. Мало ли, захочет добавки».«Такт, пауза, понимание»
Бан Чан потягивался на полу в гостиной, разминая затёкшие после долгого дня в студии мышцы. Из комнаты Сону доносились отрывистые гитарные аккорды – сын мучил новый рифф, и пока что дело шло со скрипом. – Опять застрял? – крикнул Чан, не вставая с ковра. В ответ раздался раздражённый вздох. – Он не звучит так, как в оригинале! – Дай угадаю – «Take Me Away»? Тишина. Потом неохотное: – …Может быть. Чан усмехнулся и, поднявшись, направился к комнате сына. Дверь была приоткрыта: Сону сидел на кровати, сгорбившись над гитарой, с лицом, выражавшим предельную концентрацию. Чёрные ногти метались по струнам, но нужный звук никак не хотел вылезать. – Покажи, – Чан присел рядом. Сону нахмурился, но всё же протянул гитару. Чан взял её, одним движением поправил положение пальцев на грифе и сыграл этот самый пассаж – легко, будто это проще простого. – Вот блин, – пробормотал Сону. – У тебя это получается так, будто дышать легче. – Потому что я это уже лет десять играю, – засмеялся Чан. – А ты пытаешься освоить за пару дней. Давай медленнее. Он сыграл ещё раз, разбив партию на кусочки. Сону внимательно следил за его пальцами, потом осторожно повторил. Звучало коряво, но уже лучше. – Уже лучше, – одобрительно кивнул Чан. – Ещё раз. Они просидели так больше часа – Чан терпеливо поправлял, Сону ворчал, но повторял снова и снова. В какой-то момент гитара снова оказалась у сына, а Чан сел за электронное пианино в углу комнаты и начал подыгрывать ему басовую партию. – Эй, это вообще не из той песни, – нахмурился Сону. – Так интереснее, – пожал плечами Чан. – Музыка не должна быть точной копией. Иногда надо что-то от себя добавить. Сону задумался, а потом вдруг изменил ритм, сделав его более резким. Чан приподнял брови, но тут же подстроился, усложнив аккомпанемент. И вдруг – – О. – Ну вот, видишь, – Чан заулыбался. – Ты только что замутил свой первый вариант аранжировки. Сону попытался сохранить серьёзное лицо, но уголки его губ предательски дрогнули. – Это просто эксперимент. – Все крутые песни начинались с экспериментов. – Ты говоришь так, будто моя версия может стать «крутой». – А почему бы и нет? – Чан встал и взъерошил ему волосы, проигнорировав ворчание. – Может, когда-нибудь ты это на стадионе сыграешь. – Мечтай, дед, – фыркнул Сону, но гитару не отпустил, снова пробуя новый рифф. Чан отошёл к двери, оглядываясь на сына – сосредоточенного, упрямого, до боли похожего на него самого в пятнадцать лет. – Кстати! – вдруг вспомнил он. – Завтра у нас с группой репа. Хочешь, приходи – посмотришь, как мы работаем. Сону замер. – …Серьёзно? – Ну, если ты не слишком занят своими «экспериментами»… – Я приду! – выпалил Сону и тут же смутился своей прыти. – Ну, то есть… если не буду мешать. Чан улыбнулся. – Никогда не помешаешь. Дверь закрылась, но гитара в комнате Сону зазвучала с новой энергией. И где-то между нотами чувствовалось что-то важное – то, что и говорить не нужно.«Слова-паразиты»
Сону с таким остервенением запульнул рюкзак в угол прихожей, что тот аж подпрыгнул. — Да туфу ты, блять, ну и дерьмовый же день! — вырвалось у него, смачно так, с отчаянием. С кухни моментально вынырнул Чан с половником, брови взлетели чуть ли не на макушку. — Бан Сону. Сын притормозил, осознав, что сморозил. — …Что? — Ты сейчас ругался. — Ну и что? — Сону сделал вид, что ему плевать, но внутри съежился. — Все так говорят. Чан аккуратно поставил половник на стол. — Во-первых, не "все". Во-вторых, даже если "все с крыши прыгнут", ты тоже полезешь? — О, господи, — Сону закатил глаза. — Ты сейчас серьезно эту древность достал? — Я серьезно, — голос Чана стал тише, но тверже. — Ты умнее этого. И мне не нравится, когда ты так разговариваешь. Сону замялся, но сдаваться не планировал. — Да ладно, пап, ну разок же! — Нет. Тишина. Сону надулся, но смолчал. — Ладно, — буркнул он наконец. — Извини. Чан кивнул и вернулся к готовке. three days later (Три дня спустя) Чан сидел перед ноутом, лицо перекосилось от ярости. На экране – очередной трек, который внезапно накрылся медным тазом из-за глюка. — вот те нате: dick в томате — рыкнул он, потирая глаза. За спиной раздался кашель. Чан медленно повернулся. В дверях стоял Сону с чашкой чая и самым невинным выражением на лице. — …Что? — выдавил Чан. — Да ничего, — Сону протянул слова, выделяя каждый слог. — Просто интересно. Все так говорят? Чан открыл рот, закрыл. Покраснел. — Это… другое. — Ага, конечно, — Сону поставил чай на стол, демонстративно медленно. — Даже если все с крыши… — Заткнись. — Я серьезно, — передразнил его Сону. — Ты умнее этого. Чан схватил подушку и запустил в сына. Тот увернулся со смехом. — Ладно, ладно! — Чан сдался, массируя переносицу. — Все, ты победил. Мы оба придурки. Сону ухмыльнулся и устроился рядом, протягивая чай. — Зато честные придурки. Чан фыркнул, но чай принял. Мораль: прежде чем воспитывать сына-подростка, убедись, что сам не ведёшь себя как подросток.«Первый бунт»
Сону вплыл домой с видом человека, который только что прошел через портал в другой мир. Скинул кроссовки, будто от них что-то зависело, закинул рюкзак в угол и направился на кухню, где Чан, как обычно, колдовал над ужином. — Я дома, — буркнул он, открывая холодильник и делая вид, что очень хочет пить. Чан, не отрываясь от шинковки перца, краем глаза заметил, как сын нервно дергает рукава толстовки, словно там у него бомба с часовым механизмом. Тишина, как на минном поле. — …Что-то случилось? — наконец спросил Чан, зная, что сейчас или никогда. — Не-а. Еще пара минут тишины, в которой можно было услышать, как растет трава. — Ладно, — Сону выдохнул так, будто нырнул в прорубь, задрал рукава и выставил руки вперед. — В общем, вот. На ногтях красовался черный лак. Идеально, словно кисточкой нейрохирурга, ни одного потека. Видно, старался. Чан на секунду замер, как будто увидел единорога. — …Ого. — "Ого"?! — Сону чуть не подпрыгнул. — Это все? — Ну… Круто. — Пап. — Что "пап"? — Чан нарочито пожал плечами, как будто ничего не происходит, и вернулся к перцу. — Разрешения ты не спрашивал. — Потому что мне и не надо, — Сону скрестил руки на груди. — Мне вообще-то пятнадцать. — Я и не говорю, что надо. — Но ты… — Сону явно ждал взрыва, а получил тишину. — Тебе точно пофиг? Чан отложил нож и повернулся к нему. — Сону. Если бы мне было не пофиг, ты бы стер? — …Нет. — Тогда какие вопросы? Сону замялся. — Но… — Что "но"? — Ты должен был сказать что-то типа "в школу так нельзя", "вот исполнится шестнадцать…" — Бан Сону. Сону выпрямился по стойке "смирно" - услышать свое полное имя от отца было хуже, чем землетрясение. — Да? — Если ты сам ждешь нагоняй, может, ты еще к этому не готов? Сону покраснел. — Нет! Просто… — Тогда чего ты паришься? — Чан улыбнулся. — Школа хотя бы в курсе? — Да. — Отвалится на второй день? — Я купил суперстойкий, — Сону задрал подбородок. — Ну и отлично. Сону недоверчиво прищурился. — Ты… реально не злишься? — Злюсь, — Чан вдруг нахмурился. — На что?! — На то, что не додумался подарить тебе черный лак на день рождения. Теперь мой подарок кажется тусклым. Сону хмыкнул, но в глазах засветилось облегчение. — Ладно, понял. Чан потрепал его за волосы. — Главное, в следующий раз, если захочешь синий или красный, покажи мне перед школой. Договорились? — …Договорились.«Напульсники как щит»
Утро влетело в дом ураганом по имени Сону. Проспал, как всегда, вылетел из комнаты вихрем, успев цапнуть на бегу бутерброд, заботливо всунутый Чаном. — Напульсники взял? — крикнул Чан вслед, уже зная, что ответ будет ложью. — Ага! — Сону, конечно, слукавил, осознав промах только в душном вагоне метро, где привычно дернулся поправить ткань на запястье… и обнаружил предательскую пустоту. Где они, черт возьми? Паника накрыла с головой. Судорожные поиски в карманах и рюкзаке не дали результатов. Катастрофа. С первой же секунды в школе Сону ощутил себя раздевшимся на людях. Без верных напульсников запястья казались неприкрытыми, уязвимыми до жути. Он лихорадочно натягивал рукава толстовки, пытаясь спрятать кисти в складках ткани, как улитка в раковине. — Эй, Бан, ты чего, заболел? — одноклассник ткнул пальцем в его толстенный свитер. — На улице жара, ты как в парнике! — Отвали, — огрызнулся Сону, резко отдернув руку, словно от ожога. На перемене он забился в угол, скрестив руки так, чтобы рукава ни в коем случае не сползли. Даже к еде не притронулся — вдруг кто-то заметит его позор? После уроков стало совсем невыносимо. В душной студии, где сломался кондиционер, все расхаживали в майках, а он задыхался в своем траурном свитере, как пленник. — Сону, все нормально? — Хёнджин присвистнул, оглядывая его. — Ты красный, как помидор. — Все отлично, — процедил он сквозь зубы. Чан заметил неладное почти сразу. — Может, тебе жарко? Свитер не хочешь снять? — тихо спросил он, отведя сына в сторонку. — Нет. — Сону… — Пап, отвали, а? Чан замолчал, но буравил взглядом, словно рентгеном. Дома Сону ворвался в свою комнату, словно спасаясь от погони, и захлопнул дверь. Чан не стал ломиться сразу, выждал десять минут. Потом постучал и вошел. Сону сидел на кровати, сжав кулаки так, что костяшки побелели. На прикроватной тумбочке лежали его напульсники – значит, нашел. — Забыл их сегодня, да? — осторожно спросил Чан. Сону не ответил, лишь сжал челюсть так, что заходили желваки. — Сону. — Да, забыл! — вырвалось у него наконец. — И это был кошмар! — Почему? — Да потому что… — Сону резко вскочил с кровати, сжимая руки в замок. — Без них я… Он не договорил. Чан не стал наседать. Просто подошел и обнял его крепко-крепко, так, чтобы дурацкий свитер смялся, а оголенные запястья коснулись его спины. — В следующий раз просто скажи, — прошептал он. — Я бы привез. Сону молчал, но через минуту плечи его расслабились. На следующий день Сону снова щеголял в своих напульсниках. Но в рюкзаке лежал запасной комплект. (А еще один — в машине у Чана. На всякий случай.)«Рассвет на кухне»
Чан ввалился домой, когда город только-только начинал продирать глаза сквозь ночную дрёму. Концерт отгремел феерично, публика ревела от восторга, но тело ныло каждой клеточкой, а мысли путались в голове, как гирлянды после новогодней ночи. Он крался по квартире на цыпочках, боясь разбудить Сону, но тишину разорвал предательский луч света, пробивающийся из-под кухонной двери. Там, словно маленький ночной сторож, сидел Сону, окруженный двумя печальными чашками. В одной плескался остывший кофейный мрак, в другой – застывшее какао, с безнадежно опавшей пенкой. — Ты чего не спишь? — прошептал Чан, застыв в дверях, словно привидение. Сону поднял на него сонные, но решительные глаза. — Ждал, — выпалил он, и это простое слово растопило усталость в сердце Чана, словно утреннее солнце – иней на стекле. Он подошел, тяжело опустился на стул напротив и потянулся к чашке с кофе. — Холодный же, — заметил Сону. — И что, — отмахнулся Чан, глотнув бодрящую горечь. Минуты тянулись в молчании. Чан допил кофе, Сону – какао. За окном робко занимался рассвет, окрашивая стены кухни в нежные пастельные тона. — Как концерт? — нарушил тишину Сону. — Огонь, — коротко ответил Чан. — Никто не упал? Чан фыркнул, вспоминая хаотичную энергию сцены. — Хёнджин чуть в зал не сиганул. — Круто, — усмехнулся Сону. — Пап, — тихо произнес Сону, прерывая затянувшееся молчание. — М? — Ты… круто выглядишь на сцене. Чан удивленно приподнял брови. — Это комплимент? — Нет, просто факт, — буркнул Сону, но уши его предательски покраснели. Чан улыбнулся, поднимаясь из-за стола. — Ладно, старина. Пошли спать. — Какая я тебе старина? — возмутился Сону. — Мне вообще-то пятнадцать. — А мне тогда сколько? — Чан зевнул во весь рот. — Всё, по кроватям. Сону поднялся, выключил свет, и тишину прорезало тихое: — Спокойной ночи, пап. — Спокойной, Сону."Бекон эксперементальной любви"
Воскресное утро заглянуло в квартиру сонным лучом, застав Чана врасплох – он, сова, проснулся раньше жаворонка Сону. Решив, что мир сошел с ума и пора это отпраздновать, он задумал сюрприз – героически встать к плите и сотворить завтрак. Когда же Сону, наконец, выплыл из своей комнаты, словно Несси из глубин озера, стол уже являл собой живописное зрелище. Дымился, вполне себе прилично выглядящий, омлет. Румянились тосты. И… лежало что-то. Нечто угольно-чёрное, сморщенное, вызывающее вопросы к мирозданию. — Это… что? — Сону ткнул вилкой в этот артефакт, словно археолог, наткнувшийся на окаменелость доисторического существа. — Бекон, — гордо заявил Чан, словно представлял миру новое произведение искусства. — Бекон? — переспросил Сону, вкладывая в этот вопрос всю гамму чувств, от изумления до легкого ужаса. — Ну… экспериментальный, — признался Чан, внутренне готовясь к провалу. Сону со вздохом отодвинул "эксперимент" подальше и принялся за омлет, который, к счастью, не пострадал в процессе кулинарных изысканий. Завтрак протекал в тишине, нарушаемой лишь тихим звоном вилок. И вдруг Сону, неожиданно для всех, протянул руку. Чан удивлённо пододвинул тарелку с горелым беконом. Сону взял кусочек, сморщился, как будто проглотил лимон, но всё же откусил. — Ну… хоть соль нормальная, — буркнул он, и в этой фразе заключалось что-то вроде высшей похвалы. Чан расхохотался, и солнечный луч на кухне засверкал ярче, отражаясь в его счастливых глазах."Спектакль ждёт антракта"
Сону нутром ненавидел частые задержки Чана на работе. Вслух он, конечно, никогда не жаловался, но… потаенная неприязнь грызла его изнутри каждый раз, когда стрелка часов предательски переваливала за положенное время. И тогда начинался его личный спектакль ожидания. Он слонялся по гостиной, находя себе на ходу нелепые занятия: протирал до блеска и без того сияющую гитару, корпел над уроками, которые вполне мог отложить до утра, или просто тупо залипал в телефон. Главное, чтобы дверь была в поле зрения. Чан, разумеется, все прекрасно видел. Чувствовал эту невысказанную тревогу, витавшую в воздухе. Поэтому, даже если обстоятельства вынуждали его задержаться, он всегда находил секунду, чтобы черкнуть короткое сообщение: "Еду. 20 минут". И Сону, получив это заветное послание, мгновенно преображался. Делал вид, что просто так оказался в гостиной, случайно, знаете ли, проходил мимо. И все это – с невозмутимым лицом, достойным покерного игрока. А Чан… Чан делал вид, что верит. Он тихо усмехался про себя, зная, что за этой нарочитой беззаботностью скрывается маленькое, тоскующее сердце, жаждущее его возвращения. Ведь как ему объяснить, что если мама навозвратно ушла, то Чан всегда вернётся. Этот негласный ритуал, полный нежности и недосказанности, был их маленьким секретом, связующей нитью, прочной и невидимой для посторонних глаз."Больное горло"
Сону заболел. Обыденная хворь – температура, предательский насморк, и это противное, царапающее горло, словно наждачная бумага. Но даже такая мелочь превращала его жизнь в кошмар. Болеть он ненавидел всей душой. Чан, обычно неутомимый трудоголик, одним росчерком пера отменил все встречи и проекты. Запершись в доме, он провозгласил с видом полководца, идущего в наступление: — Лечение по моим правилам! — Каким ещё… – Сону попытался протестовать, его голос осип и звучал как скрип старой двери, но безуспешно. — Во-первых, – Чан водрузил перед ним тарелку дымящегося куриного супа, источавшего аромат домашнего уюта и заботы. — Я не голоден, – пробурчал Сону, чувствуя себя капризным ребенком. — Во-первых, – терпеливо повторил Чан, его взгляд был полон нежности и решимости. Сону с показным недовольством закатил глаза, но, сдавшись под напором отцовской любви, взял ложку. Горячий бульон приятно согревал изнутри, разгоняя озноб. Чан устроился рядом, с ноутбуком на коленях, стараясь работать, но краем глаза следя за сыном. Комната наполнилась тихим стуком клавиш и мерным дыханием больного. Спустя час, утомленный жаром и действием лекарств, Сону, словно потерявшийся котенок, прислонился к его плечу. Легкая дрожь пробежала по телу Чана. Чан замер, боясь нарушить хрупкий момент. Тишина стала почти осязаемой, наполненной теплом и невысказанной любовью. — …Спасибо, – прошептал Сону, его голос был еле слышен, почти растворяясь в воздухе. Он уже почти провалился в сон, убаюканный теплом отцовского тела. Чан не ответил словами. Он просто нежно поцеловал его в макушку, вкладывая в этот простой жест всю свою любовь и заботу. В этот момент он был готов на все, лишь бы облегчить страдания своего сына.«Последний аккорд перед дождём»
Студия погрузилась в тишину. Эхо последних аккордов гитары растворилось в воздухе, оставив лишь лёгкий шёпот усилителей. Бан Чан потянулся, ощущая, как в спине просыпается усталость после долгой репетиции. Он уже протянул руку к выключателю, намереваясь погасить свет, когда его взгляд выхватил знакомый силуэт, затерявшийся в полумраке у дальнего дивана. — Сону? Ты ещё здесь? — спросил Чан, его голос прозвучал чуть громче, чем он ожидал, нарушая звенящую тишину студии. Пятнадцатилетний парень оторвался от мерцающего экрана телефона и неспешно поднял взгляд. Его движения выдавали усталость, но в глазах читалось терпеливое ожидание. — Ага. Ждал, пока закончишь, — буркнул Сону, вновь утыкаясь в телефон. В уголках губ Чана промелькнула улыбка. Сын действительно словно отражение его самого — те же непокорные кудри, чуть вздернутый нос, даже привычка задумчиво прикусывать губу, когда погружен в мысли. Однако характер… характер его сына был порой полон неожиданных сюрпризов. — Ты мог спокойно пойти домой, — произнёс Чан, собирая разбросанные по столу ноты. Бумага шуршала в его руках, напоминая о прошедшем дне. — Я бы и сам добрался. — Ага, и оставить тебя тут одного, как в тот раз, когда ты забыл ключи и полночи просидел под дверью? — Сону фыркнул, не отрываясь от телефона, но в его голосе сквозила не злость, а скорее… забота, искусно завуалированная под бронёй подросткового бунтарства. За окном студии неумолимо барабанил дождь. Чан не смог сдержать смех. Его сердце согрелось от этих слов. — Ладно, ладно, спасибо, что дождался. Пойдём? На улице моросил дождь, окутывая город серебристой дымкой. Чан раскрыл зонт, но Сону лишь пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие к погодным условиям. — Зачем? До дома тут рукой подать. — Простудишься ведь. — Не простужусь, — отрезал Сону, демонстрируя юношеский максимализм. — Сону… — Па, я уже не маленький, — с вызовом заявил сын. Чан вздохнул, признавая поражение в этой маленькой битве. Он опустил зонт, и они пошли рядом, подставляя лица мелким, прохладным каплям дождя. Сону вдруг задрал голову, ловя дождевые капли, и Чан невольно улыбнулся, глядя на его беззаботное лицо. — Чего? — спросил сын, заметив его взгляд. — Ничего. Просто вспомнил, как ты в детстве обожал бегать под дождём, — ответил Чан, и в его голосе прозвучали нотки ностальгии. Сону нахмурился, словно эти воспоминания вызывали у него неловкость. — Это было очень давно. — Всего десять лет назад. — Десять лет — это целая вечность, — пробурчал Сону. Чан хмыкнул, не желая спорить с его юношеским восприятием времени. — Для меня — нет. Сону замолчал, но его шаг стал чуть медленнее, словно он пытался не отстать от потока воспоминаний, захлестнувших отца. Они подошли к перекрёстку, и вдруг сын тихо произнёс: — Кстати… я тут новый трек написал. Хочешь послушать? Чан остановился, словно поражённый неожиданным откровением. — Правда? — Ну… если тебе нечем заняться, — пробормотал Сону, стараясь скрыть волнение за маской равнодушия. Глаза Сону блестели, несмотря на все его попытки казаться безразличным. Чан почувствовал, как сердце сжалось от нежности. — Конечно, хочу. Дома Сону сразу же направился к пианино. Он сел, размял пальцы, и комната наполнилась нежными звуками мелодии. Мелодия была лёгкой, но с глубоким, почти грустным подтекстом. Чан слушал, закрыв глаза, и узнавал в ней что-то до боли знакомое. — Это… моя старая тема? — тихо спросил Чан, боясь нарушить волшебство момента. Сону кивнул, не переставая играть. — Я её немного переработал. Чан не мог сдержать улыбки. Его сердце переполняла гордость за сына. — Очень красиво. Сону фыркнул, но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке. — Ну… спасибо, — пробормотал он, стараясь скрыть смущение. И в этот момент, под тихий стук дождя по окну, Чан понял, что, несмотря на все подростковые метаморфозы, его сын всё ещё оставался тем самым мальчиком, который когда-то сидел у него на коленях в студии, завороженно слушая музыку.«Обратный рецепт»
Сону вошёл в квартиру, ощущая липкую усталость, скопившуюся за долгий день. Школа выматывала, репетиция с оркестром требовала предельной концентрации, а эти злосчастные дополнительные по математике, навязанные матерью во время её последнего визита, казались бессмысленной пыткой. Рюкзак с глухим стуком рухнул в прихожей, подгоняемый небрежным пинком. Он направился на кухню, надеясь застать там привычную картину. — Па? В ответ лишь тишина, густая и какая-то неспокойная. Обычно в это время Чан уже был дома. Запах его стряпни, пусть и незатейливой, наполнял квартиру уютом, или же он сидел за своим ноутбуком, окружённый кипами нотной бумаги. Сону заглянул в холодильник, выудил пакет сока, но в этот момент в замке скрипнул ключ, нарушая тишину. — Всё, сынок, я дома, — прозвучал усталый, слегка охрипший голос. Чан вошёл, заметно прихрамывая. Его волосы были мокрыми и слипшимися, а кончик носа предательски покраснел. Капли дождя блестели на его куртке, словно россыпь мелких бриллиантов. — Что с тобой? — Сону невольно скривился, увидев его состояние. — Концерт на открытом воздухе, ливень… Промокли до нитки. Кажется, я немного… — Чан не успел договорить, его прервал громкий чих. — Простыл. Гениально. — Спасибо за поддержку, — Чан фыркнул, стягивая с себя промокшую куртку. Движения его были замедленными, выдавая усталость. Сону молча поставил сок обратно в холодильник, достал чайник и поставил его на плиту. В сумраке кухни его силуэт казался угловатым и каким-то отстранённым. — Что делаешь? — Чан приподнял бровь, наблюдая за его действиями. — Чай. С мёдом. — А, ну да… — Чан слабо улыбнулся. — Ты же ненавидишь мёд. — Зато ты его любишь. Чан опустился на стул, не сводя взгляда с сына, хлопочущего у плиты. В его глазах читалась нежность, смешанная с лёгкой тревогой. Сону налил кипяток в кружку, заварил пакетик ромашкового чая (который Чан терпеть не мог, но покорно пил, когда болел), добавил ложку мёда и протянул отцу. — На. — Спасибо, — Чан взял чашку, подул на горячий напиток. — Ты сегодня какой-то… нехамоватый. Сону закатил глаза, но в них не было злости. — Просто заткнись и пей, пока горячий. Чан рассмеялся, но тут же закашлялся, содрогаясь всем телом. Сону вздохнул, потянулся к верхней полке, достал лекарства и протянул отцу таблетку. — И это выпей. — Ты у меня прямо как мать, — пробормотал Чан, глотая таблетку. — Да, потому что ты беспомощный, — Сону сел напротив, скрестив руки на груди. — Кто вообще идёт на репетицию под дождём? — Профессионалы. — Идиоты. Чан ухмыльнулся, сделал глоток чая. — Вкусно. — Конечно вкусно, я же сделал. — Скромность — твоя сильная сторона. Сону хмыкнул, но в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. Чан допил чай, поставил чашку на стол и вдруг тихо сказал: — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Сону замер, словно его окатили ледяной водой. Потом резко вскочил на ноги. — Ладно, хватит сентиментальностей. Я пошёл в душ. Но прежде чем скрыться в коридоре, он на секунду остановился, повернувшись к отцу спиной. — Выздоравливай, ладно? И исчез. Чан улыбнулся в пустоту. В полумраке кухни его лицо казалось умиротворённым. Да, подросток. Да, порой грубит. Но сердце — всё то же.«Фальшивый аккорд или диез и миноре»
Вечер выдался душным, словно предгрозовым. Воздух в квартире был густым, неподвижным, словно пропитанным невысказанными словами, тяжелыми и липкими, как патока. Сону сидел на кухне, съежившись над телефоном, словно ища в мерцающем экране спасение от гнетущей тишины. Пальцы его нервно постукивали по шершавой поверхности стола, отбивая хаотичный ритм внутреннего напряжения. Чан, возвышаясь над раковиной, словно монумент терпения, методично мыл посуду. С каждым движением губки, с каждым всплеском воды, он украдкой бросал взгляд на сына, в его глазах плескалось беспокойство, смешанное с отцовской нежностью. — Сону, — наконец нарушил Чан эту вязкую тишину, его голос прозвучал мягко, но твердо, словно опытный музыкант, берущий первую ноту сложной симфонии, — Ты вообще собираешься говорить, что случилось, или будешь дуться, как ребенок, прячась в своей раковине обид? Сону резко вскинул голову, словно его выдернули из глубокого сна. В глазах его, обычно искрящихся весельем, сейчас полыхали искры ярости. — Я не дуюсь. — Ну да, конечно, — Чан вытер руки старым полотенцем, на котором красовались выцветшие пятна от пролитого кофе. — Ты просто третий день ходишь, будто тебя обматерили, словно мир рухнул, и ты единственный, кто это заметил. — Может, потому что так и есть? — Сону швырнул телефон на стол. Гаджет подпрыгнул, со звоном отскочив к самому краю, чудом избежав падения. Чан нахмурился, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. — Объяснись нормально. По-человечески. — Нормально? — Сону вскочил, словно его ужалила оса, стул с оглушительным грохотом рухнул на пол. — Ты хочешь, чтобы я был «нормальным»? Извини, не могу, папочка. Я не идеальный сынок, не твое отражение в кривом зеркале, как ты в моем возрасте! Чан почувствовал, как в висках застучало, словно там поселился маленький, неугомонный барабанщик. — Я никогда не говорил, что ты должен быть идеальным. — Нет, конечно! Ты просто постоянно сравниваешь! «Вот я в твои годы уже писал треки», «я репетировал по восемь часов», «я не хамил старшим»! — Сону передразнил отца, его голос дрожал от ярости, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я просто хочу, чтобы ты… — Чтобы я что? Стал твоей жалкой копией? Бесцветным отпечатком твоей гениальности? — Сону резко дернул рукой, смахнув со стола полупустую чашку. Та с глухим стуком ударилась о пол, разлетевшись на сотни острых осколков, словно взорвавшаяся граната. Тишина. Напряженная, звенящая, словно натянутая тетива лука. Чан смотрел на осколки, рассыпавшиеся по полу словно замерзшие звезды, потом медленно перевел взгляд на сына. Впервые за много лет он увидел в его глазах не просто злость — там плескалась неподдельная, жгучая боль. — Ты закончил? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет! — Сону схватился за голову, пальцы судорожно сжали волосы. — Ты вообще меня слышишь? Или только свою музыку, свои амбиции, свои несбывшиеся мечты? — Я всегда тебя слушаю. — Вранье! — Сону ударил кулаком по столу, от этого удара задрожали старые стены кухни. — Ты слушаешь только то, что хочешь услышать! Чан сделал шаг вперед, медленно, осторожно, словно приближаясь к дикому зверю. — Успокойся. — Не подходи! — Сону отпрянул, как от удара плетью. И тут Чан увидел слезы. Крупные, горькие слезы катились по щекам Сону, обжигая его лицо словно кислота. Он плакал зло, отчаянно, стиснув зубы, но слезы текли неудержимым потоком. — Я не хочу быть тобой, — прошептал он, его голос был едва слышен, словно шелест осенних листьев. — Я хочу быть собой. Чан замер, словно громом пораженный. Сердце его упало куда-то в район желудка, оставив после себя пустоту и леденящий холод. Он подошел медленно, осторожно, как к раненому зверьку, боясь спугнуть, причинить еще большую боль. — Сону… — Отстань. Не трогай меня. — Нет. Я здесь. Чан обнял его. Крепко, но нежно. Сону дернулся, попытался вырваться из этих объятий, но Чан не отпускал. Он чувствовал, как дрожит все тело сына, как бьется его сердце, словно пойманная в клетку птица. — Прости, — прошептал Чан, его голос дрожал от раскаяния. — Я не хотел… Сону замер, перестал сопротивляться. Потом вдруг обмяк, словно у него вытащили все кости, и уткнулся лбом в плечо отца. — Ненавижу тебя, — пробормотал он сквозь слезы, но руки сами собой сжали ткань отцовской футболки, цепляясь за нее словно за спасательный круг. — Знаю. Они стояли так, посреди хаоса и осколков, и просто дышали. Пока дыхание обоих не выровнялось, пока буря в их душах не утихла, оставив после себя лишь горький привкус правды и надежду на исцеление."Неловкий шопинг"
Торговый центр был переполнен – суббота, распродажи, толпы людей бурлили, как мутный поток. Сону шел рядом с отцом, спрятав руки в карманы черного худи, в ушах – наушники, тихие островки в море шума (хотя музыку он и не включал, используя их, скорее, как барьер, чтобы отгородиться от назойливых вопросов). Его взгляд скользил по лицам прохожих, по ярким вывескам магазинов, по бесконечному калейдоскопу движений. — Тебе правда нужно ещё одно пальто? — Сону лениво покосился на витрину бутика, где манекены, облаченные в безупречную одежду, казались существами с другой планеты. — Это не «ещё одно», это замена тому, что я порвал на прошлой репетиции, — Чан нервно поправил черную маску, скрывавшую половину лица, и надвинул шапку поглубже, надеясь, что неузнаваемость спасет его от внимания фанатов. Под маской его лицо выражало смесь усталости и раздражения. Сону усмехнулся, в его взгляде мелькнула искорка озорства: — Ну да, конечно. Просто тебе нравится, когда тебя хвалят за стиль. Чан уже приготовился к возмущению, но его слова потонули в оглушительном визге, пронзившем воздух: — О божечки!! Это же Чанни-и!! Взгляд отца и сына встретился – в глазах мгновенная паника, обреченность загнанных в угол животных. Фанатки нашли их, как хищники, почуявшие добычу. Три секунды – и их окружили. Девочки с айфонами наготове, их экраны загорелись, словно рой светлячков; визги резали слух, вопросы сыпались, как град; протянутые блокноты жаждали автографов. Чан машинально переключился в «режим айдола» – улыбка, отточенная годами практики, вежливые кивки, быстрые, почти автоматические подписи. Его движения были плавными и выверенными, но за маской профессионализма читалась усталость. А потом кто-то заметил Сону, выдернув его из тени отца. — Он твой… младший брат?! — спросила одна из фанаток, разглядывая его с любопытством, как экзотическое животное в зоопарке. Сону напрягся, почувствовав, как внимание толпы переключается на него. Чан открыл рот, чтобы ответить, прервать нарастающую волну, но его опередили: — Да это же его сын! Он в твиттере выкладывал фото! Толпа ахнула, словно от удара током. — Он такой миииилый! — Смотрите, у него чёрные ногти, как у Чана в молодости! — Станешь моим парнем на три секунды? — кто-то бесцеремонно ткнул в Сону телефон с включённым таймером, словно предлагая сделку. — А ты свободен? — Чем займёшься ночью? Сону почувствовал, как по спине пробежали мурашки, как холодок страха пробирается под кожу. Он заставил себя улыбнуться, копируя улыбку отца – вежливо, отстраненно, без малейшего намека на энтузиазм – и слегка отстранился, пытаясь увеличить дистанцию между собой и нахлынувшей толпой. — Спасибо, но я… э… занят. — Ой, да ладно! Кто-то сунул ему в руки подарочный пакет с косметикой, словно взятку. — Это тебе! Ты такой стильный! Другой протянул коробку с дорогими конфетами, как подношение божеству. — Возьми, пожалуйста! Чан, заметив, что сына буквально заваливают подарками, что ситуация выходит из-под контроля, попытался вмешаться, пробиваясь сквозь плотное кольцо фанатов: — Ребята, не надо его… Но Сону уже держал пять пакетов, две мягкие игрушки, одна из которых подозрительно напоминала гигантского цыпленка, и какой-то мерч с собственным лицом, напечатанным, вероятно, в ближайшей типографии. Он растерянно моргал, стараясь не выдать своего смущения, но всё так же механически улыбался, чувствуя себя марионеткой в руках толпы: — Спасибо… очень мило… Чан наконец прорвался к нему, отбирая половину вещей, словно спасая от неминуемой гибели. — Всё, спасибо, но нам пора! — он схватил Сону за рукав черного худи и потащил к эскалатору, прокладывая путь силой воли и решительным взглядом. Толпа нехотя расступилась, но ещё долго кричала им вслед комплименты, странные предложения и восторженные вздохи, словно уходящему поезду. Лифт торгового центра. Тишина, густая и давящая, словно вата, заполнила собой небольшое пространство. Сону, заваленный подарками, словно новогодняя ёлка, глухо произнёс, глядя в отражение дверей лифта: — …Я теперь понимаю, почему ты ненавидишь шопинг. Чан вздохнул, освобожденный от маски айдола, сбросивший с себя груз популярности. — Прости. — За что? Ты же не виноват. — Всё равно. Я должен был предвидеть это. Сону переложил пакеты в одной руке и неожиданно фыркнул, нарушая тишину: — Хотя… «Чем займёшься ночью?» – это вообще как? Я выгляжу как человек, который рассказывает незнакомцам про свои ночные планы? Чан скривился, словно от зубной боли. — Не обращай внимания. Они просто… — …С ума сошли? — закончил за него Сону, в его голосе звучала усталость. — Я хотел сказать «перевозбудились», но да, и это тоже. Сону рассмеялся, и напряжение немного спало. — Ладно. Зато теперь у меня есть плюшевый SKZOO, которого я не просил. Чан потянулся и нежно дернул его за кудри, словно извиняясь. — Можешь отдать мне, если хочешь. — Не-а. Мой трофей. Доказательство того, что я выжил. Двери лифта открылись, выпуская их в мир. — Тогда хотя бы пообещай, что в следующий раз сразу скажешь, если тебе будет некомфортно, — Чан посмотрел на него серьёзно, его взгляд был полон беспокойства. Сону закатил глаза, но кивнул, сдаваясь. — Обещаю. Они вышли на парковку, и Чан неожиданно добавил, словно невзначай: — Кстати… если хочешь, в следующий раз можем взять Хёнджина с собой. — Зачем? — недоверчиво спросил Сону. — Чтобы отвлекал фанаток на себя. Он любит внимание. Сону фыркнул, но в уголках его губ промелькнула улыбка. — Гениально. Чан ухмыльнулся, довольный своей идеей. — Отец должен быть мудрым, — провозгласил он с важным видом. — Отец должен покупать мне кофе за моральный ущерб, — парировал Сону. — …Ладно, и на это я согласен, — Чан сдался, не желая спорить. И они пошли к машине, на ходу обсуждая, какой напиток стоит сегодняшнего ада. И это был карамельный раф, единогласно решили они, как символ компромисса и утешения."Разбор подарков"
Гора подарков посреди гостиной высилась, словно трофеи после странной, абсурдной, но все же победоносной войны. Сону сидел на полу, уставший, но с искоркой любопытства в глазах, медленно разворачивая очередную коробку, в то время как Чан, скрестив ноги, методично сортировал содержимое по категориям, словно бухгалтер, подводящий итоги сумасшедшего дня: Косметика (тонны тонеров, масок и кремов с многообещающей пометкой «для идеальной кожи!»). Сладости (включая подозрительные конфеты в золотой фольге, которые Чан немедленно отложил в сторону для дальнейшей проверки). Мерч (футболки, браслеты, носки с лицом самого Сону и Чана – кто-то явно не поскупился и заказал кастомный принт, явно переоценив их привлекательность). И… кое-что ещё, что Чан старался незаметно спрятать подальше. — О, парфюм! — Сону потряс миниатюрный флакончик, словно волшебную палочку. — «Тёмная ночь». Интересно, пахнет ли она так же крипово, как название? Он нажал на распылитель – и тут же закашлялся, когда облако резкого мускусного аромата ударило ему прямо в лицо, словно невидимая рука. — ВА..- кха-хах..! Чан фыркнул, выхватывая флакон, словно оружие. — Поздравляю, теперь ты пахнешь как сорокалетний мачо на дискотеке 90-х. — Ты… кх-кх… специально не предупредил?! — Я не успел! — Чан беззастенчиво брызнул духами себе на запястье, принюхался и скривился, словно попробовал что-то кислое. — Ладно, может, выветрится.. через неделю. Если повезет. Сону вытер лицо рукавом, пытаясь избавиться от навязчивого запаха, а тем временем Чан уже прибрал к себе три тюбика люксового крема для лица, словно сорока, утаскивающая блестящие вещи. — Эй, это же мне подарили! — возмутился Сону, чувствуя себя обделенным. — А тебе в пятнадцать лет сыворотка с гиалуроновой кислотой нужна? — парировал Чан, словно опытный адвокат. — …Нет, — признал Сону, понимая, что аргумент отца неоспорим. — Вот и ответ, — Чан торжествующе улыбнулся, словно выиграл в шахматы. Сону закатил глаза, но не стал спорить, и потянулся к следующему подарку – коробке изысканных бельгийских конфет, перевязанной шелковой лентой. Он уже собирался открыть её, наслаждаясь предвкушением вкуса, когда Чан резко выхватил угощение, словно предотвращая катастрофу. — Э-э-э, нет. — Что опять не так?! — Сону начинал терять терпение. — Здесь ликёр, — объяснил Чан, словно раскрывая страшную тайну. — И что? — не понял Сону. — Тебе пятнадцать, — напомнил Чан, словно констатируя очевидный факт. — О, боже, — Сону схватился за голову, словно осознал ужасную правду. — Я даже забыл, что несовершеннолетний. Спасибо, что напомнил, — саркастично добавил он. Чан невозмутимо сунул коробку в свою сумку, словно присваивая трофей. — Позже отдам Хёнджину. Он оценит, — пояснил он, не обращая внимания на недовольный взгляд сына. Дальше по списку следовала открытка с номером телефона, которую Сону тут же засунул обратно в конверт, словно избавляясь от улики. Затем появилась кружка с фото Чана в обнимку с плюшевым кроликом, которую Чан моментально забрал «на экспертизу», подозревая неладное. И… наконец… небольшая коробочка в черной упаковке, без каких-либо надписей. Сону развернул ее, словно разминируя бомбу, открыл крышку – и замер, лишившись дара речи. Внутри лежали презервативы, словно насмешка над его юным возрастом. Спасибо, что запечатанные и неиспользованные, подумал он, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он молча отодвинул коробку в самый дальний угол стола, словно это была бомба замедленного действия, готовая взорваться в любой момент. Чан, заметив это, поднял бровь, вопросительно глядя на сына. — …Что? — спросил он, стараясь скрыть удивление. — Ничего, — пробормотал Сону, отводя взгляд. — Хорошо, — Чан решил не настаивать, чувствуя, что что-то не так. Сону, покрасневший до корней волос, схватил следующую коробку – на этот раз плоскую, в нежной розовой упаковке, словно в ней лежал букет цветов. — Ну хоть тут что-то нормальное… — пробормотал он, надеясь на лучшее. Он торопливо разорвал бумагу, открыл крышку – и… Изнаночная сторона человеческой морали открылась ему во всей своей неприглядной красе. Внутри лежали использованные трусы, словно грязный секрет, выставленный напоказ. С надписью, выведенной дрожащей рукой: «Носи с любовью <3», словно проклятие. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Чан медленно поднял глаза на сына, словно боясь увидеть его реакцию. Сону сидел, окаменев от ужаса, пальцы все еще сжимали злополучную коробку, словно она была заразной. Потом он очень медленно поставил ее на пол, как будто боялся разбить, и рванул в ванную, словно спасаясь от эпидемии. Из-за двери тут же раздались звуки бурного отвращения, словно извержение вулкана. Чан вздохнул, чувствуя себя виноватым и беспомощным, взял коробку с трусами и с отвращением выбросил ее в мусорку, словно избавляясь от яда. Потом подошел к двери ванной и постучал, тихо, с опаской. — Живой? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Я ВСЕГДА БУДУ ТРАВМИРОВАН, — донеслось из-за двери, словно приговор. — …Чай сделаю? — предложил Чан, надеясь хоть как-то утешить сына. — ДА!.. пожалуйста, — прозвучал слабый ответ. Чан добавил, зная, что это не решит проблему, но хоть немного облегчит ситуацию: — И знаешь что? В следующий раз я пойду в торговый центр один, — пообещал он, словно давая клятву. Сону открыл дверь. Его лицо было зеленым, словно он только что съел что-то очень кислое. — Спасибо, — пробормотал он, благодарный за понимание. Чан улыбнулся и потрепал его по волосам, пытаясь приободрить. — Не за что, сынок, — сказал он, чувствуя себя немного лучше. Позже, когда Сону уже немного пришел в себя, Чан неожиданно протянул ему новую, нормальную коробку конфет, на этот раз без ликера, словно извиняясь за произошедшее. — Откуда? — насторожился Сону, подозревая неладное. — Я и до этого встречал фанатов на улице, — объяснил Чан, словно оправдываясь. — Знал, что пригодится, — добавил он, смущенно улыбаясь. Сону хмыкнул, но взял угощение, не желая спорить. — Ладно… — пробормотал он, но тут же поморщился, почуяв знакомый запах. Он все еще пах тем ужасным парфюмом."Чёрный ящик пандоры JYP"
Примечания:
Они оба правы. Они оба виноваты. И они оба не знают, что с этим делать
