почувствовать

Лошадь громко ржёт, привлекая внимание Джейка. Он заметно вздрагивает, но, когда Сону подходит к нему с вопросом, в порядке ли он, Шим лишь смеётся: — Всё в порядке, просто меня конь напугал. — Это нормально, я имею в виду, ржание, — к ним присоединяется Хисын. Его взгляд падает на животное, и, мягко улыбаясь — улыбаясь мягче, чем он улыбался очень большому количеству людей в своей жизни, — он треплет лошадь по шее и потом рассеянно гладит гладкую, недлинную шёрстку. — Лошади любят пообщаться между собой. Я уверен, они сейчас сплетничают о том, кого привело сюда, — тихо посмеявшись, добавляет Ли, очевидно, имея в виду их группу. Джейк и Сону смеются в ответ. Рука Джейка осторожно тянется к шее лошади, но, прежде чем кончики его пальцев касаются шерсти, его взгляд неосознанно падает на Хисына в молчаливой просьбе. Ли кивает и чуть отходит от коня, давая ему место пройти ближе. Джеюн, улыбаясь во все тридцать два зуба, как ребёнок, подходит и ласково гладит животное по шее. Сону же в это время касается морды коня, и Хисын предостерегает его, когда лошадь раскрывает рот, целясь зубами на его руку: — Осторожно! Как мне сообщили, Бэкхён любит кусаться, — глаза Ли перемещают свой фокус с нежной, слишком белой руки Сону на коня. Умные чёрные глаза Бэкхёна находят его незамедлительно. — Видимо, у добряка бруксизм, из-за чего он может случайно трещать своими челюстями, а значит, и укусить, — в собственных глазах Ли пролетает что-то вроде грусти, но он быстро оправляется от неё, не позволяя ей ни на секунду отвлечь его от настоящего. — Так что осторожнее, Ким. Сону улыбается своей милой, растапливающей сердца улыбкой в ответ. — Откуда ты всё это знаешь? Ты раньше ездил верхом? — он решает вместо выражения благодарности за его беспокойство задать вопрос, который, честно говоря, волновал не только его. С самого момента объявления их менеджером о верховой прогулке Хисыну чуть не сиделось на месте. Он был очень взволнован, но, будучи королём спокойствия, которым он был, он едва выдавал себя. Единственный раз, когда он прокололся, случился, когда менеджер спрашивал их, умеет ли кто-то из них управляться с лошадью, и он поднял руку и признался в том, что «умеет кое-что». После этого мемберы поняли, что он точно что-то скрывает, и шутливо пытались вытянуть из него ответы, но он был непреклонным. По итогу вплоть до поездки от него отстали. Но сейчас он, не то забыв о том, что собирался скрываться, то ли наконец-то забив, то ли вообще не удержавшись от того, чтобы не помочь друзьям, с лёгкостью раздавал разные сведения, которые могут быть доступны только бывалому всаднику. Поэтому Сону больше не видел ничего, что могло бы заставить его не отвечать на вопрос, которым задавалась вся группа. Голова Джейка резко поднимается и отворачивается от лошади, его глаза вперяются вместе с глазами Сону в Хисына. Его брови приподняты в явном интересе, рука медленно, успокаивающе гладит шею лошади. Хисын сначала теряется, застигнутый врасплох, но опомнивается быстро. Он проводит руку через свои на этот раз красно-рыжие волосы — явный признак того, что за всем этим «крутым, мне-пофиг-на-всё» фасадом он нервничает. — Да, я… Так получилось, что у моей бабушки была парочка лошадей. Она меня и научила ездить верхом и вообще всей конюшенной работе, так что я уже с семи лет мог помогать ей с конями, — он улыбается, и эта улыбка — застенчивая, почти робкая, такая нехарактерная для великого и могучего Хисына — и румянец на его скулах вызывают ответные восторженные улыбки на лицах его друзей. — Серьёзно?! Ты всё это время скрывал от нас это?! — вскрикивает Джейк, привлекая внимание Бэкхёна и, кажется, всех остальных на площадке перед конюшней. Все взгляды практически синхронно поворачиваются в направлении маленькой группки возле белого деревянного забора левады с облупившейся краской, и Сону с Джеюном слышимо громко ахают. Теперь не только скулы — всё лицо Хисына стало таким же красным, какими были его волосы. Пока для мемберов готовили лошадей, другие члены группы слонялись в окружностях конюшни. Чонвон, судя по телефону в его руках, сев на скамью у распахнутой настежь огромной конюшенной двери и прячась от горячего летнего солнца, снова писал что-то в Виверс. Джей сидел рядом с ним, прикрыв глаза и, кажется, подрёмывая? Его голова периодически оказывалась на плече лидера, пока не скатывалась с его и он не просыпался из-за этого. Рики заснял видео в известную социальную сеть, скорее всего, связанное с промоушеном их недавно вышедшей песни, и каким-то образом втянул в процесс создания видео несчастного Сонхуна. Парень оделся чересчур тепло для жаркой летней погоды — он был облеплен в серое худи, под которым были ещё футболка и майка, ещё и узкие джинсы стягивали его ноги, а ужасный ремень давил на живот, вызывая не самое приятное желание вырвать в ближайшую канаву. Он как раз освободился от Нишимуры, когда услышал ясный и громкий крик Джейка. Его брови сами собой становятся домиком на его гладком, мраморно белом для того, чтобы быть естественным, лбу. Взгляд останавливается на Хисыне, и его глаза неожиданно для него самого сталкиваются с глазами Ли. — Джейк! Чёрт, можно было обойтись без крика? — раздражённо и, о боги, смущённо шипит Хисын, ломая установившийся зрительный контакт. Кажется, Ли стал даже ещё более красным за эти две миллисекунды, в которые его карие глаза встретились с глазами Сонхуна. За тридцать секунд вокруг Хисына собирается вся группа. Ли проводит рукой по лицу, внутренне жалея, что вообще не отказался участвовать в этом… в этой верховой прогулке. Тогда не пришлось бы сталкиваться с шестью вопрошающими, любопытными взглядами — один из которых ещё и как будто бурит в нём дыры каждый раз, когда глаза останавливаются на его лице. Боже. — Ну что? Почему ты молчал? — спрашивает мягко Джей, стоя из-за спины Джейка, ближе всех к застигнутому врасплох такой атакой и загнанному в угол — причём буквально — Хисыну. — Почему ты молчишь теперь? Хён, ну хватит! Ты уже три недели не говоришь. Думаю, сейчас уже самое время признаваться, — нетерпеливо говорит Ни-Ки, возвышаясь над Джеем. На его губах танцует призрак насмешливой улыбки, и Ли вторично жалеет обо всех своих решениях, приведших к этому моменту. Если бы он отказался, возможно, ему не пришлось бы быть в ситуации, в которой маленький японский демонёнок, которого он сам вырастил — не без помощи остальных мемберов, естественно, но всё же, — насмехался над своим же учителем, да ещё… — Хисын-хён? — мягкий, бархатистый голос донёсся из-за спины Джейка. — Всё в порядке? Как бы Хисын сейчас хотел оказаться в своей комнате… — Да, всё хорошо, — вместо исполнения его желания это вылетает из его рта. Господь. — Просто не надо налетать вот… так, — он обводит всю толпу руками и в который раз тянет пальцы через пряди своих волос, намеренно отводя взгляд к Бэкхёну. Конь громко вздыхает, его чёрные глаза смотрят в глаза Ли так, как будто животное понимает его. — Я не говорил, потому что… не знаю, может быть, я не говорил, потому что думал, что мои навыки не пригодятся? В конце концов, мы артисты, а не жокеи, не так ли? — он делает жалкую попытку отшутиться. Они взрываются новым потоком вопросов, среди которых Ли отчётливо слышит… — Да, конечно, — тихо говорит чёртов голос. Слишком много чёртов вокруг него. Глаза Сонхуна опущены. Хисын может это понять, даже не переводя на них собственных, — давно знакомое тепло его взгляда исчезло с его лица. Ли берёт глубокий вдох, собираясь… так и останется тайной, что он собирался сделать, потому что в эту секунду раздаются громкие голоса их менеджера и женщины-сотрудницы конного клуба, зовущие их садиться верхом. Хисын вздыхает с облегчением, когда его друзья наконец-то отстают от него и быстро уходят к поданным лошадям. Сам он остаётся возле забора и привязанного к нему Бэкхёна. Он подходит к жеребцу и треплет его по шее. — Вы собираетесь седлаться, Хисын-ним? — раздаётся голос молодой девушки. Ли бросает на неё взгляд — судя по её одежде, она тоже работает на конюшне. Его глаза снова на лошади, когда он коротко бросает: — Да, где у вас комната с амуницией? Когда он возвращается, практически все мемберы уже уведены их сопровождающими в недалеко расположенный лес — на лесную тропу, по которой они сегодня пройдутся до самой крайней поляны, выходящей к дальнему залесному шоссе. Остались только менеджер, главная по клубу и… о нет. — Сонхун, — Хисын кидает на него короткий взгляд и продолжает свой путь к Бэкхёну. Он держит в руках седло с накинутыми на него вальтрапом, подпругой и уздечкой, и под ярким солнечным светом видно, как мышцы в его предплечьях напрягаются под ношей. Он чувствует кожей, как Сонхун проводит его удаляющуюся фигуру взглядом, и там, где глаза Пака касаются его, жжёт так, как если бы он коснулся его своими руками… чёртовыми руками. — Почему ты не уехал со всеми? — он старается звучать как можно более непринуждённо. Он кладёт синий вальтрап на спину жеребца, потом с лёгкостью ставит поверх седло и поправляет их в ожидании ответа. Когда ответа так и не следует, он еле сдерживает порыв повернуться. Чем больше эти глаза не смотрят в его, тем лучше. Он застёгивает ремни подпруги, когда спрашивает ещё раз: — Ну так? Пак? А Пак, кажется, оказался в другом измерении. Его глаза следят за каждым движением, которое делают руки Хисына, и боже… Он никогда не отвыкнет смотреть на то, как мышцы, хотя и не такие явные, но чётко очерчивающиеся под его кожей в сгибании, напряжены и перекатываются, когда он с лёгкостью кладёт тяжелое седло — он сам попробовал подержать то, которое нужно было установить на его скакуне, так что он знает по опыту. Хисын — не такой, как Джей или он сам, он не тренируется месяцами в зале, чтобы заполучить великолепные бицепсы. Теперь, кажется, Сонхун знает, откуда он их заполучил. Жеребец под ним, кажется, прозванный Чо, нетерпеливо ударяет ногой по земле. Это выдёргивает Пака из болота его мыслей. Он встряхивает головой и крепче цепляется за поводья, рефлексивно натягивая их к себе, когда конь опускает голову, видимо, желая откусить кусок от огромного стога сена у конюшни. Но это приводит только к тому, что животное пятится назад и не откликается на попытки Сонхуна прекратить это. — Хэй, Чо, хватит! Слышишь, ты меня пугаешь! — он вскрикивает, когда лошадь резко брыкается, и его чуть ли не перебрасывает через шею коня. Он спасается только тем, что крепко сжимает ногами тело жеребца и руками хватается за короткую гриву Чо. — Чёрт! — он слышит голос Хисына спереди. — Тшш, Чо, это я. Всё в порядке, малыш, — не естественным для него ласковым тоном Ли успокаивает лошадь, встав сбоку от неё и взяв её под уздцы. Другой рукой он в успокаивающей манере проводит по вспотевшей шее коня. — А ты, перестань так тянуть. Ты можешь порвать ему рот, если продолжишь, — более грубо и совсем не ласково произносит Хисын, на пару сантиметров повернув голову в его сторону и бросив на него взгляд. — Оу, я, наверное, запаниковал… — Сонхун пытается оправдаться, но Хисын не даёт ему договорить, перебивая: — Лошади могут хотеть поесть чего-нибудь под их ногами, это нормально для них. Когда он наклоняет голову, это необязательно значит, что он собирается тебя скинуть. Чёрт. Хисын чуть ли не выплёвывает эти слова. Сонхун вздрагивает так, как будто ему дали пощёчину. Его рука на его бедре… Пальцы Сонхуна путаются в чужих волосах, ярко-красных, такого кричащего оттенка, который сам Пак никогда бы в жизни сделал. Его губы на чужих губах, язык проникает в щель между ними и пропадает в тёплой влажности до боли знакомого рта… Уверенные прикосновения и громкие стоны, тихие вздохи, кажущиеся чересчур громкими в тишине номера отеля… «Тебя не убьёт хоть раз позволить себе чувствовать», — его слова. Возле уха, проникают в самое сердце. «Доверься мне. Ты не пожалеешь ни о чёртовой секунде этого…» И его губы находят чужие. — Сонхун! — почти злой крик вырывает Пака из его мыслей. Он возвращается в реальность, чтобы увидеть Ли, стоящего возле его коня, но теперь лицом к нему, и наполненные какой-то неподдельной злостью чужие глаза. Чужие губы… Он встряхивает головой, отгоняя непрошеные воспоминания. — Ты меня понял? — кажется, Хисын что-то объяснял ему. Наверняка что-то связанное с верховой ездой. Сонхун сглатывает, шумно. От его внимания не ускользает, как взгляд Ли почти неосознанно падает на его кадык, и то, как Хисын сам сглатывает. Но он быстро возвращает себе самообладание и, когда его глаза поднимаются, чтобы посмотреть в глаза Пака, они снова полны прежней злости. И чего-то ещё. Сонхун видит намёки на это что-то в уголках его зрачков, но не может точно сказать, что это что-то. — Прости, хён, нет, я.. отвлёкся, — Сонхун чувствует, как его щёки заливает жаром. Он просто надеется, что он не такой же красный, каким был Ли буквально минут двадцать назад. Хисын вздыхает. Проводит пальцами по переносице, как будто поправляет несуществующие очки. Подходит ближе и начинает сначала. — Вот, смотри… Тебе нужно расположить пальцы вокруг повода вот так, — он иллюстрирует нужное положение пальцев своими. И Сонхуну требуется несколько секунд, чтобы сконцентрироваться на повторении, а не на том, какие у хёна тонкие и длинные пальцы, с витиеватыми синими венками, змейками ползущими под кожей. — Отлично. Господь. Похвала хёна всегда приятна, но почему, когда он говорит это одно-единственное слово и смотрит на него такими радостными глазами, в груди ледяного принца молниеносно тает сердце? Потому что он уже давно так не смотрел. Сонхун сглатывает горечь, скопившуюся в горле, и пытается задушить мерзкий голос в своей голове. — Теперь нужно разобраться с твоими ногами, — Хисын немного отходит от Чо и беглым взглядом обходит положение его ноги на седле. Качает головой, но, когда заговаривает снова, продолжает тем же терпеливым тоном, без всякого осуждения в голосе, — Можешь опустить пятки вниз, а носками упереться в стремя? Когда Сонхун делает, как он сказал, он не сдерживает противно-сладкую улыбку и тёплого взгляда, метнувшегося к лицу Пака само собой — по привычке. И противно-сладкого слова. — Молодец. Он не знает, что делает. Зачем он объясняет, как сидеть? Зачем он помогает ему? Ещё и повторяет все инструкции, как какой-то попугай, после того, как было с первого раза понятно, что Сонхуну на него плевать. Чёрт. Но он не может остановить себя. Воспоминание об украденных поцелуях под покровом ночи… Он качает головой в попытке избавиться от возникшего перед глазами видения прошлого. — Так, отлично, держи ноги таким образом. Старайся прижимать колени и икры к седлу, а стопы к бокам. Если хочешь, чтобы Чо пошёл, пару раз толкни его ногами. Для остановки будет достаточно слегка потянуть на себя повод. Для поворота сжимай той ногой, которая как бы находится снаружи, тело лошади, и чуть наклоняйся корпусом в сторону, которая тебе нужна. Тянуть повод со всей силы не нужно! Просто чуть-чуть дёргаешь его, и всё, — он вздыхает, щипая кончик носа. Кажется, он сказал всё, что обычно говорят в таких случаях. — Теперь понятно? Он делает ошибку, открывая глаза и поднимая их. Всё ещё потрясающие его глаза Сонхуна цвета насыщенного шоколада пристально смотрят в его. И в них он видит отражение… но не себя. — Ты так хорошо это делаешь… — мокрые поцелуи по чужой челюсти. — Такой хороший мальчик, — в чужих глазах отражение ночного демона с горящими в ночи глазами и голодом, танцующим на дне карих бассейнов большим огнём. — Тебе хорошо? Ответь. Он резко отводит взгляд. Боже. На нём осталась одна лишь лёгкая футболка, но он может быть одетым в сто миллионов худи, настолько жарко ему стало от их почти мимолётного контакта глазами. Сонхун громко вдыхает и бьёт ногами по бокам лошади. Следуя указаниям хёна, он отъезжает в сторону тропинки, так и не ответив на давно забытый вопрос Ли. Позади он слышит конское ржание и то, как хён взбирается в седло, но не оглядывается. Стиснув зубы, он на секунду закрывает глаза. Как бы он хотел, чтобы той чёртовой ночи никогда не случалось.

***

Лошади медленно шагают, под их копытами мягко и непринуждённо шуршит гниющая ещё с прошлой осени листва и постепенно начинающая жухнуть трава. Сонхун за несколько минут верхом, вроде как, освоился и теперь управлял своим жеребцом свободно. Позади него размеренно шагает Бэкхён — великолепный серый в гречку конь Хисына. Скакун, на котором сегодня ехал Пак, не менее прекрасен — тёмно-гнедой с мягкой — как убедился Сонхун — соломенной гривой. Сотрудница клуба сказала ему, что такой окрас лошади называется игреневым. Тишина в лесу почти успокаивающая, слышно, как заливаются пением птицы где-то в тёмной вышине над ними, образованной перекрёстами тяжёлых веток сосен. В траве шебуршат какие-то невидимые зверьки, в отдалении стрекочут кузнечики, возле кустов с какими-то ярко-красными ягодами жужжат шмели и осы. Остальных из группы не видно. Кажется, они слишком опоздали, чтобы теперь нагнать мемберов. Сонхун чувствует одновременно облегчение и иррациональный страх. В окружающей лесной тиши он слышит каждое фырканье лошадей, каждый шёпот листвы над ними. Каждый вдох всадника позади него. Они едут молча уже около получаса. Сколько по расстоянию этот лес, чёрт побери?! Они могли пройти уже хотя бы половину. Не так ли?.. Если нет, то перспектива оставаться наедине с Хисыном неопределённое количество времени, да ещё и на лошадях пугает его больше, чем любой просмотренный с мемберами ужастик. Непрошеные слова опять в голове. Тебя не убьёт хоть раз позволить себе почувствовать. — Сонхун, — его окликают сзади. Пак видимо вздрагивает. — Да? — У тебя конь в заросли сейчас уйдёт, — в голосе знакомая насмешка. Сонхун сначала инстиктивно начинает тянуть повод назад, но вовремя ловит себя на этом и, выровняв спину, нажимает правой икрой на бок лошади, левой рукой слегка потягивая повод. — Чо, дорогой, пожалуйста, давай пока не будем кушать, хорошо? — он мягко уговаривает лошадь, слегка наклоняясь влево телом. Животное отрывается от исследования жадными губами кустарников и послушно возвращается на тропинку. Капелька пота выступает на лбу Пака. Это оказалось сложнее, чем он ожидал. — Хорошо сделано, Хуни. Этого предложения, сказанного этим тихим, мелодичным голосом, достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких Сонхуна. — Выгнись для меня, Хуни. Вот так. Хорошо. Хисын осознаёт, что сказал, только тогда, когда слова уже поздно забирать назад. Горечь из горла переселяется на кончик его языка, с которого только что слетели слова, которые ни в одной из вселенных не должны были покидать его рта. Чёрт. Он видит, какой эффект его слова возымели на Сонхуна. Пак неестественно замер, его позвоночник — прямая, твёрдая линия, его кожа бледная, как мрамор. Почему-то ему всегда казалось, что Сонхун был вырезан из этого материала, но не как рождён, как нормальный человек. Он был произведением искусства, и Хисын так хотел разрушить обманчивую бледность его кожи, что в итоге оказался мастером, недовольным своим творением. На его шее, едва виднеющийся из-за воротника футболки-поло, — уже бледнеющие следы чужих зубов. Чо отходит в сторону, спускается с возвышения, в котором теперь шла лесная тропинка, в заросли и с удовольствием начинает уплетать такую желанную зелень. Грязь травы под ногами пачкает брендовые бриджи парня, превращая белую ткань в непонятно-серую. Хисын обеспокоенно смотрит на него, останавливая своего жеребца. Спешившись, он привязывает Бэкхёна к ближайшему дереву и сбегает по пологому склону в овражек, в котором находятся Чой с Сонхуном. Пак к этому времени обретает понимание, где он находится и чем занимается, но вместо того, чтобы взять в руки поводья и вернуться на тропинку, — чтобы притвориться, что всё в порядке, — он заводит правую руку назад, вообще бросая поводья на холку коня, и касается не до конца зажившего укуса на затылке. Хисын останавливается недалеко от него, несколько позади. Его глаза пригвождены к чужой руке. — Сонхун… Его голос — его сильный, властный и мягкий, когда нужно, а сейчас наполненный такой острой, мучительной болью… Пак вздрагивает. Удар поддых, который он не ожидал. И ожидал одновременно. — Ты знаешь, как давно… как давно я хотел видеть тебя перед собой вот такого… Боже. Ты чёртов демон, ты знаешь это, не так ли? — чужие руки проходятся по его груди, чужие губы целуют под ухом, чужие бёдра прижаты к его собственным, почти болезненное трение кожи о кожи сзади. — Я не могу поверить… — Ты.. не звал меня так давно, — он говорит это, несмотря на горло, зажатое в тиски тревоги. Его рука падает вдоль его бока. Он не чувствует боли в ногах от долгого сидения в седле. Он чувствует только, как волна новых горячих воспоминаний появляется перед его глазами подобно тому, как проявляются фотографии в студии, и захватывают его сердце жестокими руками, сжимая несчастный орган, как тряпку. — Пожалуйста… я… Чужие руки прижимают к себе. Жар чужого тела проникает сквозь каждую клетку его собственного. Он ощущает, как чужие ладони изучают его тело, ласкают его соски, гладят нежную кожу на рёбрах, щипают слегка за бока. Чужие губы облизывают ушную раковину, потом касаются в трепетном, почти целомудренном поцелуе к местечку за ним. — Ты… ведь хочешь этого? Верно? — Послушай, — Хисын тяжело вздыхает, прикрывая глаза и проводя рукой по волосам. — Я понял ошибку. Прости меня. Я.. я больше не твой… я никто, чтобы называть тебя так. Я прошу прощения. — Хён, — Сонхун звучит разрушенно. Его голос тихий, настолько, что Хисын бы не услышал, не будь он по природе настроенным на этот голос. — Я хотел этого. Дятел стучит где-то в глубине леса. Он отстукивает ровно пятьсот шесть раз, когда Хисын наконец-то находит потерянный в прошедшие секунды дар речи. — Что?.. Сонхун проводит ладонью по лицу. — Да. Я хотел. Так же, как и ты, — он сглатывает и впервые смотрит на него за всё время этого странного разговора. Он так и не слез с Чо, который спокойно продолжает покусывать подножный корм. А Хисын стоит в паре футов от него. С таким изумлённым лицом, как будто ему только что вручили Грэмми. — Я… ты потрясающ. Ещё один удар. На этот раз прямо по сердцу. Хисын, ещё не полностью оправившийся от первого, шумно сглатывает и ещё более шумно вдыхает через нос. Он хватается за грудь, чувствуя жжение. Боже. Возможен ли в двадцать четыре года инфаркт? Он сомневается, но всё бывает в первый раз. — Тогда… — он выдавливает из себя, его глотка постепенно заполняется болью, вязкой и липкой, прилипающей к стенкам его горла, как хорошо сделанная липучка. — Почему… ты… — каждое слово даётся с таким трудом, как будто оно скатывается с корня его языка на кончик как камень, который толкает Сизиф. — Ты… боже… ты сказал, что… что не… Сонхун быстро сходит с лошади и подходит к нему. Его ладони на чужих щеках. Чужие руки на его подбородке. Он поднимает подбородок хёна и пытается заглянуть в его глазах. — Посмотри на меня. Хён, посмотри мне в глаза. Хисын почему-то слушается. Знакомый любимый каштан чужих глаз смотрит в ответ. Пристально и изучающе. Его рука падает с груди. Он позволяет себе оставаться в плену этих глаз. — Хорошо. Хорошо, — глубокий вдох через нос. — Да, я сказал то, что сказал. — Я не хотел. Я не хотел! Ты слышишь?! Я не хочу ничего чувствовать! Я не хочу!.. Хлопок двери ему в лицо. Чужое измученное лицо. — Я не хотел… не хотел… не хотел хотеть тебя. — Я солгал, — он сглатывает. Но его пальцы уже на скулах хёна. — Я хотел тебя, — его большие пальцы на скуловых косточках. По его собственным ручейки какой-то жидкости. На вкус — солоно. — Я.. я не хотел хотеть. Я не хотел чувствовать, потому что… чувства не для меня. Он опускает голову. — Меня никто.. никто не хотел просто за то, какой я. За то, кто я. Все смотрят на лицо и находят его очаровательным, красивым, восхитительным. Но никто не хочет заглянуть за личину. И увидеть, кто скрывается за таким лицом, — он кусает нижнюю губу, во рту появляется вкус меди. — И я думал, ты такой же. Что ты тоже хотел только моё лицо, не меня за ним. Не настоящего меня, — на последних словах голос предаёт и ломается. Чужие ладони оказываются на его плечах. Хватают их, но совсем не сильно. Пальцы сжимают ткань футболки. — С первого дня, — шёпот в установившейся тишине ощущается слишком интимно. Интимней, чем ощущались чужие губы на его плече. В ту чёртову ночь. …Лайв завершился, но напряжение, повисшее в воздухе, отнюдь не собирается исчезать. Чужая рука спокойно отдыхает на его бедре, даже не делая никакой попытки убраться с него. Пак чувствует, как дыхание спирает, и он не может вдохнуть. Не из-за паники — из-за горячего ощущения этой руки. — Ладно, я так полагаю, на сегодня мы закончили, — рука поднимается в воздух, оставляя после себя обожжённое желанием бедро. Ладонь Сонхуна сама собой оказывается на чужом предплечье, скрытом под чёрной кожанкой, и с его губ слетают почти неслышные слова: — Останься.. пожалуйста. Хён замирает и не двигается. Затем медленно поворачивается. Его глаза сразу падает к месту, где пальцы Сонхуна захватили его предплечье. Комната погружается в долгое, тягостное молчание. Прежде чем Сонхун смог хоть что-то понять, он чувствует чужие губы на своих. Чужие зубы, покусывающие его. Шёлк чужих волос под ладонью. Пальцы Сонхуна путаются в чужих, ярко-красных, такого кричащего оттенка, который сам Пак никогда бы в жизни сделал. Его губы на чужих губах, язык проникает в щель между ними и пропадает в тёплой влажности до боли знакомого рта. Чужие руки хватают его под бёдрами. Через секунду Хисын нависает над ним, уперевшись в диван тылом ладоней. Его пальцы сжимают тазовые косточки под денимом джинсов Сонхуна. Его шокированные глаза смотрят в не менее изумлённые глаза хёна. Но вместо того, чтобы остановиться, Ли продолжает. Его язык вторгается в чужой рот. Его губы завоёвывают чужие. Его пальцы сильнее сжимают острые тазовые кости. Сонхун отвечает. Его губы тают, приноравливаясь. Его собственный язык застенчиво касается языка Хисына. Его пальцы оказываются на затылке хёна и сжимают волосы. Хисын улыбается в его губы. Он резко разрывает поцелуй. Вид перед ним слишком великолепен, чтобы не запомнить его навсегда и не убрать в одну из тех коробок памяти, в которых хранится самое дорогое. Лицо Пака, покрасневшее от смущения, его губы, чуть красные от поцелуев, его волосы в совершенном беспорядке на подушке. Но хотя бы сейчас, хотя бы один раз он выглядит, как живой человек. Хисын целует его. Ещё и ещё, беспощадно атакуя уже опухшие чужие губы и оставляя маленькие ранки кровоточить на них. Резко прервав череду поцелуев, он поднимает рот и шепчет ему на ухо, его губы на мочке: — Тебя не убьёт хоть раз позволить себе чувствовать. Его слова. Возле уха, проникают в самое сердце. — Доверься мне. Ты не пожалеешь ни о чёртовой секунде этого… И его губы находят чужие. Сонхун теряет себя в ощущениях. В какой момент с них исчезает одежда, когда Хисын оставляет на его шее плеяду своих следов, сколько времени прошло с тех пор, как они лежали здесь, голые и горячие, целующие друг друга так, будто ничего в мире больше ни имело значения, касающиеся друг друга так интимно, так жарко, так хорошо… Сонхун в жизни бы не смог сказать. — Ты так хорошо это делаешь… — мокрые поцелуи по чужой челюсти. — Такой хороший мальчик, — в чужих глазах отражение ночного демона с горящими в ночи глазами и голодом, танцующим на дне карих бассейнов большим огнём. — Тебе хорошо? Ответь. Ему так хорошо… как не было ещё никогда в его жизни. Но он не может ничего сказать. Его губы снова в плену чужих, его шея скоро оказывается покрытой миллионом маленьких следов от зубов, его ключицы краснеют от внимания. Его собственные ладони на чужой обнажённой спине. Мышцы напряжены под его касаниями, и он чувствует, как теряет голову, когда поцелуи спускаются ниже и ниже, по его груди, от чувствительных сосков к животу. Чужие руки нежно нажимают на его бёдра с внутренней стороны, и Сонхун послушно раздвигает их. — Хён! Господь… Хисын улыбается. Его рука всего лишь касается, а он уже готов прекратить их совместное мучение так быстро. Что же будет, если дать ему наслаждение, которое он так заслуживает? — Хён!.. Уверенные прикосновения и громкие стоны, тихие вздохи, кажущиеся чересчур громкими в тишине номера отеля… всё сплетается в потрясающую мелодию для ушей Хисына. Он снова над ним, его грудь прижата тесно к груди Пака. Его стоны, кажется, поглотили любой оставшийся кислород в этом месте. Слишком тяжело дышать. — Чёрт… Чужие руки прижимают к себе. Жар чужого тела проникает сквозь каждую клетку его собственного. Сонхун ощущает, как чужие ладони изучают его тело, ласкают его соски, гладят нежную кожу на рёбрах, щипают слегка за бока. Чужие губы облизывают ушную раковину, потом касаются в трепетном, почти целомудренном поцелуе к местечку за ним. — Ты… ведь хочешь этого? Верно? — его голос, такой низкий и хриплый, отражается в существе Пака. Он застывает под хёном. Хочет ли он? — Ты знаешь, как давно… как давно я хотел видеть тебя перед собой вот такого… Боже. Ты чёртов демон, ты знаешь это, не так ли? — чужие руки проходятся по его груди, чужие губы целуют под ухом, чужие бёдра прижаты к его собственным, почти болезненное трение кожи о кожи сзади. — Я не могу поверить… Следующее, что Хисын знает, — руки Сонхуна, его сильные предплечья резко отталкивают Ли. Хисын от неожиданности сползает на постель и, облокотившись о постель и сев полулёжа, шокированно смотрит на парня. Сонхун в другом углу кровати. Прижавшись спиной к изголовью, подтянув колени к груди, он смотрит на Ли, как раненое животное, его руки крепко сжимают его голые колени. В его глазах панический страх, ни следа красного на его болезненно бледном лице. Только его нагота и ожерелье из укусов и засосов на шее напоминают о том, чем они занимались пару секунд назад. — Хуни?.. Что… что случилось? — его голос ломается, когда он двигается на кровати и протягивает руку в его направлении, но Сонхун лишь сильнее жмётся к изголовью и пытается спрятать лицо в ладонях. Хисын бледнеет, его рука останавливается на полпути, и он замирает. Минуту назад Пак отвечал на его поцелуи и не менее пьяняще целовал сам, Хисын был между его бёдер, и их тела соединялись. Сейчас Сонхун больше похож на загнанного зверя, чем на человека, который ещё недавно стонал от наслаждения под ним. — Хуни… прошу… умоляю- — Просто! — громкий крик. — Перестань! Хисын замолкает. Сонхун трёт свои колени, потом свои предплечья. Тишина. Какое-то время они оба молчат, никто не предпринимает попыток заговорить. Затем Сонхун медленно поднимается с кровати. Он дрожит. Ему холодно. У него всё болит. Но ещё больше всё горит. Он накидывает на себя плед. Идёт к двери. Открывает. Его рука направлена в тёмный коридор снаружи. Его голос тихий и сломленный, когда он говорит: — Выйди. — Что…? Хисын сжимает ладони в кулаки. — Что с тобой происходит? Какого чёрта? Он резко подрывается с кровати и, надев халат Сонхуна, подлетает к нему. — Что случилось?! Хуни… прошу, поговори со мной, — он пытается коснуться его лица. — Я не хотел, — чужие руки на его подбородке. Остановились. Сонхун сбрасывает их со своего лица и отходит от хёна. — Я не хотел. Я не хотел! Ты слышишь?! Я не хочу ничего чувствовать! Я не хочу!.. Хлопок двери ему в лицо. Чужое измученное лицо. — Я не хотел… не хотел… не хотел хотеть тебя. — С первого дня?.. — Сонхун звучит по меньшей мере шокированно. Хисын криво улыбается. Его ладони оказываются на его челюсти. Пальцы гладят бледную кожу. Глаза следуют за ними. — Да, с первого. С того самого момента после того, как ты поссорился с мемберами, и я успокаивал тебя, — его руки мягкие и ласковые. Сонхун приникает к его ладоням, не отрывая взгляда от его глаз. — Тогда я понял, кто ты. Кто скрывается за твоим лицом, — его пальцы касаются его верхней губы. — Какой человек ты на самом деле. И я не смог устоять. Не перед тобой. Хён опускает руки. Сонхун смотрит в его глаза. Бесконечно долго, совсем забыв, где они и что с ними было. Лошади тихо ржут на фоне, поедая траву. Вечереет. Сумеречный свет окутывает лес одеялом. Солнце почти на горизонте. Где-то среди листвы можно увидеть рои комаров, готовые лететь и высасывать кровь у всего живого. Дятел давно перестал. Сверчки засверчали глубоко в низкой траве. Сонхун больше не позволяет себе думать. Не с хёном. Не с Хисыном. Его губы врезаются в чужие быстрее, чем его мозг успевает построить защитные сооружения вокруг его сердца. Его пальцы вплетаются в такие родные локоны красных волос. Тело привычно прижимается к его телу, возгорание на дне их сердец. Он чувствует руки Хисына, обернувшиеся вокруг его талии в мгновение ока. Он чувствует, как Хисын еле слышно вздыхает в его губы. Он улыбается в ответ. — Никогда бы не подумал, что ты такой, Ли, — Сонхун улыбается ещё шире, когда видит смущение, покрывающее лицо Хисына краской. — Какой ещё я такой? — он тцкает, но улыбка против его воли расцветает на его губах. — Единственное, что я знаю о себе, Хуни, — я твой, — он берёт его руку и проводит ею от стороны собственного лица и до своего бедра. — Каждая часть. Твоя. Сонхун улыбается ещё шире и целует снова, подпрыгивая. Он не ошибается в том, как быстро руки Ли ловят его и пригвождают к себе. Пак обвивает ногами его талию и выдыхает в поцелуй. — Как думаешь, на поиски сразу двинутся или уже подождут до утра? — шутливое предложение, сообщение между строк: мы можем остаться здесь навсегда? Сонхун бьёт его ладонью по спине несильно, и Хисын смеётся. — Я не собираюсь спать на траве или на наших лошадях, ты понял меня? — его руки снова вокруг шеи хёна, на губах глупая улыбка. — Понял я, понял, — бурчит в ответ Хисын, осторожно спуская его на землю. — Только на лошадях едва ли можно спать, аги. — Как ты меня назвал? Только что? — Аги?.. — Я НЕ АГИ НИКАКОЙ ТЕБЕ!