Рабочий договор Марты Фриз и двух её приемышей

      Дорога, если верить навигатору, должна была занять максимум три часа - ровно столько, чтобы мозг не успел сдохнуть, а задница не приросла к креслу. Но прошёл уже почти седьмой час, и Марта окончательно перестала понимать, что именно пошло не так: то ли маршрут, то ли сама жизнь. Машина, больше похожая на жестяную бочку на колёсах, гремела и дрожала от каждого камушка, готовая развалиться прямо на ходу. Внутри стоял тяжёлый, липкий смрад, сама железяка пропиталась смертью: смесь сырости, старого пластика и затхлой ванили, которой безуспешно пытались перебить зловоние. Запах въедался в кожу и лёгкие. Её тошнило почти всю дорогу. Знобило, мутило, и каждый резкий поворот вонзал в виски новую волну боли, превращая дорогу в изощрённое испытание на выносливость.       И, как вишенка на этом рвотном торте, сидевший за рулём водитель, вёл так, как участник в ралли по заброшенному карьеру.         А ещё он очень болтливый:       - А ты знала, что некоторые до сих пор считают, будто Третьей мировой войны не существовало?       - Можешь не начинать, - прошипела она, не открывая глаз, - и даже не думай.       - Ага, но всё равно начну, - сладко, с мерзкой самодовольной интонацией.       Зик Мэдсорн - четвёртый человек, который вылез из того корпуса. То ли судьба сошла с ума, то ли кто-то очень жёстко шутит, но этот клоун с вечным словесным поносом оказался знаменитостью среди молодёжи. Той, что предпочитала верить, что их убьёт не скука, а всемирный заговор.       Не дотянув даже до восьмого класса, Зик в пятнадцать вылез из маминой рубахи и прямо в трусы случайным людям - с первыми роликами про заброшенные объекты, про теории заговоров, про всё то, что щекочет нервы, но по факту оказывается пустышкой. Он умел подавать это так, что школьники начинали пересылать друг другу ссылки с таймкодами с его ржущей рожей.        Через какое-то время недоучка быстро нырнул из грязных интернет-подвалов в телевизор: вонючий, дешёвый, с третьесортным шоу, но почему-то с бешеными рейтингами, а с его появлением они ещё и выросли.       Это шоу одно из немногих благодаря которому до с тех пор существует телевещание. В двадцать втором веке.       Марта, конечно, пару раз натыкалась на его шоу - врать не будем, в нём была какая-то своя убогая изюминка, вроде случайной находки в мусорном баке, когда не знаешь, то ли выкинуть обратно, то ли взять домой и дезинфицировать. Но слишком уж оно было... специфическое. Программа для тех, кто верит в чипы под кожей, ящеров в правительстве, всемирный заговор булочников и прочую конспирологическую шелуху, за которую в приличном обществе тебя отправляют лечиться.       Ей хватило первых семи минут, чтобы понять, какой концентрат бреда они там варят. Особенно когда он полез рассуждать про анатомию мар - с таким видом, словно лично препарировал их в гараже между съёмками. Тогда Марта вскипела. Всё, что он нёс, звучало как плевок в лицо, только завёрнутый в дешёвую улыбочку и под соусом «а я просто задаю вопросы». И, конечно, после такого она была уверена, что больше никогда на него не наткнуться.       Хочешь не хочешь, а новости всё равно ловились.       Однажды она случайно услышала, как его почти отменили. Почти - потому что это была из тех историй, где половина сети взвыла от возмущения, а другая - от восторга. Тогда он, в прямом эфире, очень уверенно назвал одну группу людей то ли паразитами, то ли статистической ошибкой. А потом добавил что-то вроде: «А если вам не нравится - значит, я попал в точку».         Последнее новость, которая попалась ей на глаза, его дальнейшие планы. Звезда собирается сделать юбилейный выпуск «в самом необычном месте на свете» и поэтому пропадёт из публичного пространства на три года - что, казалось, должно было звучать как праздник для Марты. Но нет. Вселенная решила иначе. Вместо того чтобы исчезнуть, он теперь сидел за рулём и дышал тем же воздухом, что и она.       Зик болтал с начала поездки какую-то белиберду - про работу, про папу, про каких-то малолетних шлюх - и в голосе его звучала та самая бесстыдная легкомысленность, которую хотелось отшвырнуть. Сразу. Без возврата.        Всё, что он говорил, было пустым звуком. Курдяшка молчала, скатываясь в отрешённую немощь - мутило, а каждая тряска машины качала её, как шторм на серой бескрайней глади.       Зик тем временем продолжал нести чушь с тем мерзко-радостным азартом. С каждым словом он говорил громче, быстрее, наглее - будто сам боялся тишины и пытался перекричать даже чужое молчание.       - ...проблема в том, что Замок как бы не должен был ничего выигрывать. Все ставили на ООН. А потом - бац! - за пять дней законченная война. Ты прикинь? Пять. Дней. После шестидесяти лет! ООН облажались, а мы - контора, которая появилась «чисто по приколу» - вырулили. Американские пиндосы были в таком унижении, что им и не снилось! Марта вжималась в сиденье, пытаясь исчезнуть. Но терпение лопнуло мгновенно. Она не собиралась слушать этот поток грязи и глупостей.       - Зик, - её голос был низким, колючим, почти сквозь зубы, - можешь остановиться? Блондинка продолжала.       - Зик, останови машину, - теперь голос срывался, хрипел, был коротким и резким, как удавка на шее.       - Что, укачало, тётушка? - насмешливо бросил он. - Блин, ну прости. Тут подвеска старая, а я, вообще-то, не обязан тебя везти лично. Мог бы просто выкинуть у границы - и сама бы катилась как хотела. Но я человек великодушный, вот и...       Она пнула его в спинку сиденья. Резко и без предупреждения. Не в шутку.       - Останови машину, - процедила она с такой серьёзностью,  - иначе я сделаю из этого салона объект санитарной катастрофы       - Портишь всё веселье.       Машина рванула так резко, словно в ней проснулась злость, и решила выплеснуть её в последний раз. Женщина качнулась вперёд и ударилась лбом о подголовник - не сильно, но достаточно, чтобы вышибить остатки сил. Желудок сдался первым: тонкая струйка беззвучно вырвалась наружу, оставив на сиденье липкий, горький след поражения. Она не сказала ни слова - просто распахнула дверь и вывалилась наружу, сбрасывая с себя всю эту гниль, чтобы добить остатки у обочины.        Каштанка стояла на коленях, вцепившись руками в землю, это был её последний якорь. Дыхание рвалось обрывками, лёгкие наполнены песком, тяжёлым и сухим. Сердце яростно колотилось в груди, тело мелко трясло, а живот сводило такой болью, что каждая новая судорога приносила очередной приступ тошноты.       Телезвезда остался в салоне, уставившись на спинку сиденья с таким выражением, будто в рот попала грязная жвачка, которую только что кто-то бросил под стол - смесь отвращения, раздражения и явного пренебрежения. Его глаза слегка сузились, как у человека, которому надоело терпеть чужие слабости, но при этом он не собирается показывать ни капли сочувствия.       Он лениво достал из бардачка пару салфеток, вытер край подголовника так тщательно, стирая следы чужой вины, и, скривив губы в мерзком самодовольстве, пробормотал:       - Пятнадцатая остановка за три часа - не рекорд, но в топ-10 точно войдёт. Если б ты дотерпела хотя бы до ворот, Марточка, мы бы эту драму в более цивильных условиях разрулили.       В его голосе звенела ирония - тонкий нож, который не просто резал, а царапал глубже, добавляя соли на свежую рану. Эта наглость, эта мерзкая игра словами становились для Марты последней каплей в этом бесконечном кошмаре.       Он вылез из машины, провёл рукой по щеке, пытаясь стереть с себя остатки собственной мерзости, и посмотрел на неё с таким выражением, вот-вот сам собирался блевануть - но исключительно из эстетических соображений.       - Не, я, конечно, за здоровье коллег и всё такое, но скажи честно: когда вы, наконец научитесь вести себя нормально? Или у вас эта «приличность» - редкий эксклюзивный бонус, который включается разве что по праздникам?       Марта не встала и не смотрела на идиота. Сжав медленно пальцами, почти лениво, не вкладывая в это ни гнева, ни силы, без единого слова метнула камень. Не в лицо, не по ногам, а точно в живот.       Камень врезался в живот с тупым, плотным звуком - не звонко, не эффектно, но так, как бьют по наглости, вырывая из неё воздух; удар был не ради демонстрации, а ради ощущения - тяжёлого, подступающего к рвотному, когда тело само сворачивается от боли, и никакой ответной реплики уже не хочется.       Не потрудившись посмотреть, как Зик сжавшись, инстинктивно обхватил живот руками, скривив губы в карикатурную гримасу обиженной гордости, и только тогда, всё так же глядя в пыль перед собой, едва слышно, но отчётливо проговорила:       - У вас, знаменитостей, всё по шаблону... человечность заменена рейтингами.       Он выдохнул хрипло, с фальшивым смешком, пытаясь спрятать боль под привычным пафосом; поднялся, восстанавливая самодовольство, потерявшееся где-то между камнем и его брюхом, и, всё же хромая в своей наглости, наклонился к ней ближе, приближаясь так, как перед тем, как нашептать остроту, но проговорил вслух, не скрываясь:       - Ты так уверенно говоришь, будто с другими реально общалась... хотя, если честно, не удивлюсь, если именно так с ними и знакомилась.       Идиот выпрямился, сцепил руки за головой, демонстративно поворачивая плечи, словно позировал перед невидимой камерой, и, не дожидаясь ответа, закончил с ухмылкой, в которой сквозила особая злобная радость от своей «шутки»:       - В «Мужском и Женском» тебе точно место - алкашка с послушным списком таких же любовников с большим количеством «маунгли» вместо человеческих детей. Я буду не удивлён если это так на самом деле. Иб по тебе видно с ног до головы.       Звезда тихо рассмеялся, аплодируя самому себе, довольный тем, что сумел укусить, не замечая: она даже не дрогнула. Его слова, как и он сам, уже давно не стоили для неё ни малейших усилий, даже чтобы возненавидеть. Взгляд метался между Мартой и пятнами на обшивке, решая, что доставляет ему больше удовольствия - её слабость или собственное превосходство.       - Слушай, Марточка, - начал он, выстраивая сцену для нового выпуска, - Ты вообще представляешь, сколько таких, как ты, бегают по «Замку»? И не только в нем. В этой чумовой лотерее, за удачный билет, на любую должность убивают даже. Люди сейчас сделаю все, чтоб просто стать продавцом в ларьке с овощами.... Ты не знаешь, что значит -быть на этом дне, но зато, зато несёшь свою драму, как главная героиня каково-то хуевого фанфика про Мери Сью. У тебя там, наверно, какой-то секретный клуб. Поздравляю, ты - член основатель.       Марта посмотрела на него холодно и отстранённо, её мысли где-то далеко за пределами этого гнилого пейзажа. Взгляд был ледяным, пронизывающим. На губах играла едва заметная усмешка - тихая, сдержанная, пропитанная лёгкой иронией. Голос вышел ровным и спокойным, с тенью насмешки, которая делала слова ещё более едкими и болезненными:       - Зик, скажи честно, тебя парень отшил?       Блондин застыл на месте, улыбка с губ съехала и растворилась в воздухе, оставив за собой холодное молчание, которое впервые нарушило его беззаботный поток слов.       Зик на мгновение опустил глаза, стараясь упорядочить мысли, затем лениво потянулся и, не сказав ни слова, вернулся в машину. Марта тоже молча поднялась, устало смахнула пыль с одежды и устроилась в сиденье, ощущая, как постепенно утихают внутренние колебания после их словесного столкновения. Остаток пути они преодолели в плотной тишине - ни один не стремился нарушить этот хрупкий покой. Его обычно резкий и громкий голос притих, уступив место задумчивой паузе, а она погрузилась в собственные мрачные раздумья, ощущая, как мысли тянутся тяжело и медленно, густой вязкой смолой.       «Неудивительно, что с таким характером ему позволили сохранить настоящее имя. », - мелькнула в голове у Марты едва заметная мысль.       Спустя несколько дней после всего того кошмара с марой и медленно отступающего шока Айк пригласил Каштанку к себе - тогда они познакомились впервые. Встреча была важной: он лично поздравил её с новым статусом - полноценного агента «Замка», а это было не просто звучное название, а звание с серьёзным весом и ответственностью.       В руках у него оказался толстый, тяжёлый договор, страницы которого подробно описывали её права и обязанности, а также размер заработной платы и вознаграждений. Особое внимание привлёк раздел с правилами, которые предстояло строго соблюдать, одним из которых было обязательное использование фальшивых имён - не обязательно созвучных настоящим, но с такими же интонациями, чтобы легче было привыкнуть и принять новую роль. Ниже значился срок договора - три года. Объяснений не давалось, отметка лишь указывала, что меньший срок не обеспечивает полноценной адаптации.       Марта задержала взгляд на сумме выплат. Размер был непропорционально большим, настолько, что становилось ясно: платят не только за работу, но и за риск, который придётся выдержать на протяжении всего срока.       - Это не моё дело. - едва слышно побормотала себе под нос медсестра, закрыв при этом глаза.       Через некоторое время машина постепенно замедлила ход, и перед ними возникла высокая каменная стена - могучая и непреклонная. Она выглядела не просто как защитное сооружение, а как живое свидетельство давно минувших эпох, впитавшее память древнего города, случайно оказавшегося на краю света.       Машина медленно ползла, уставшая от дороги, тянуясь к финишу. Впереди поднималась высокая, ровная каменная стена с таким серым оттенком, что он почти терял цвет. Марта смотрела на неё и ловила странную мысль: это не просто стена, а декорация, слишком аккуратная для своей роли. Камни были гладкие, ровные, без мха и трещин, только что сложенные для съёмок исторического фильма.       Ворота распахнулись не грохотом, как следовало для атмосферы, а тихим, сухим щелчком, и это отчего-то показалось ещё более неестественным. Ни ржавчины, ни скрежета - только механическая вежливость. Машина проехала сквозь проём, и всё вокруг изменилось.       Снаружи был шум - ветер, камешки под колёсами, далёкий скрип металла, - но стоило оказаться внутри, как этот шум отрезало. Звуки стали глухими, как если бы на мир накинули толстое одеяло. Даже свет показался другим - холодным, ровным, с лёгкой синевой. Воздух стал чище, прохладнее, но пахнул странно - как в больничных коридорах, где чистота больше похожа на предупреждение.       Каштанка почти ожидала увидеть внутри сырые каменные стены и факелы, может, цепи на стенах. Но за воротами были аккуратные серые здания с панорамными окнами, ровный асфальт, линии дорожной разметки, антенны, солнечные панели на крышах. Всё слишком новое, слишком ровное. Даже трава вдоль дорожек казалась одинаковой высоты. Она ощутила, как по спине прошёл лёгкий холодок. Ей говорили, что здесь безопасно. Но безопасность, выстроенная по линейке, пугала сильнее, чем любая угроза.       На развилке между двумя корпусами Марта впервые заметила живых людей. Ну, если точнее - ноги. Слегка вздрагивая, она перевела взгляд вниз и увидела худощавую девушку, которая безразлично сидела прямо на холодном бетонном асфальте, под тенью тусклого навеса. Её коротко остриженные белые волосы волосы небрежно торчали в разные стороны. Поза была расслабленная, с лёгким вызовом - ей было всё равно, развалится ли над ней потолок или останется на месте.       - Я серьёзно, Лена, - с раздражением донёсся громкий голос, - ты не можешь просто так сидеть на асфальте. Это не зона отдыха, а база. Мы теперь здесь работаем, чёрт побери.       Рядом с фарфоровой куклой стоял мужчина. Высокий, с широкой мускулистой фигурой, он держался с выправкой, присущей тем, кто привык отдавать приказы, а не вести светские беседы. Его брови были плотно сведены, руки упрямо стояли на бёдрах, а лицо выражало строгость и неподдельную серьёзность - настолько, что казалось, он слишком серьёзен для этого места и его обитателей.       Зик медленно свернул машину к ним, машина скрипнула и остановилась. Он бросил Марте короткий взгляд из-под лба,  проверяя, готова ли она к встрече.       - Мы тут сидим уже три часа. Когда они... - Лена вдруг замолчала, заметив машину, и быстро вскочила, едва коснувшись края короткой юбки, словно пытаясь привести себя в порядок перед появлением новых лиц.       Медленно открыв дверь, собираясь выйти, но едва её нога коснулась земли, как дверь резко дёрнули назад - боль пронзила ногу, и она невольно выдохнула, сжимая зубы. В этот момент Зик резко услышал голос мужчины, который с явной раздражённостью и суровостью рявкнул:       - Зик! Не калечь калеку! Ей и так от мары и солдат досталось, зачем ты ещё добавляешь проблем?       Зик фыркнул, не скрывая своего раздражения:       - Она сама виновата, - пробормотал он, - кидается в меня камнями.       Мужчина строго посмотрел на Зика, пытаясь одним взглядом прижать его наглость, а рядом стоявшая Лена повернулась к Марте, глаза её наполнились лёгкой тревогой и искренней заботой. Голос, которым она задала вопрос, звучал тепло и осторожно, стараясь не причинить боль, но одновременно поддерживать:       - Ты в порядке? Он ведь правда это заслужил, да?       Марта встретилась с её взглядом и вдруг заметила в нём не ту холодную безразличность, что исходила от Зика, а что-то совсем другое - настоящую заботу, почти детскую нежность, настолько редкую и чуждую в этих суровых условиях. Этот взгляд казался маленьким островком тепла в безбрежном холоде окружающего мира.       Она медленно кивнула, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, впервые за долгое время появляется лёгкая мягкость - небольшой проблеск тепла, который хоть и длился всего мгновение, но был достаточно силён, чтобы осознать: здесь, в этом месте, не всё ещё потеряно, и кто-то действительно может понять и поддержать.       Лена улыбнулась чуть шире, мягко кивнула в сторону мужчины и, почти шёпотом добавила:       - Думаю, тебе стоит отдохнуть от этого бестолкового блондина. Пойдём.       Она мягко взяла Марту за руку и повела к ближайшему корпусу, плавно заворачивая за бетонную колонну, словно защищая от лишних взглядов. Через пару поворотов дошли до двери которая подписана её именем.       - Смотри, тут всё есть для отдыха, - сказала Лена, открывая дверь и впуская её внутрь. - Рекомендую хорошенько этим воспользоваться. Или спрятать вещи, потому что в Каллалинини нечего из этого не будет. На столе - базовая информация, а остальное расскажут завтра на общем собрании перед отъездом в три. Попрошу принести ужин в номер. По вашему внешнему виду - вы устали. Так что до завтра, надеюсь, мы сработаемся.       Дверь за Леной закрылась мягко, но глухо, и тишина тут же растеклась по комнате, выжидая момент, чтобы заглушить чужой голос. Свет был приглушённый, тёплый, но не уютный - как в гостиницах, где всё новое, но всё равно чужое. На стенах висели блёклые панно с абстрактными линиями, шкаф с зеркалом отражал пустой коридор в глубине комнаты. Кровать казалась слишком широкой для одного человека, а стол - слишком аккуратным.       Марта подошла к столу и заметила папку в центре, перевязанную тонкой тёмно-синей лентой. Она потянулась, развязала её и достала сложенный пополам лист с заголовком: «Введение для новых сотрудников». Бумага была плотная, слегка шероховатая, а внизу виднелась дата, странно не совпадавшая с сегодняшним числом - напечатана задолго до того, как папка оказалась здесь.       С первых строк документа становилось ясно: после Третьей мировой на Земле появились десятки странных и необъяснимых технологий, происхождение которых никто до конца не понимал. Большая часть данных о них якобы утеряна в хаосе войны. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы мир начал понемногу приходить в себя... но не везде. «Замок» официально значился как организация, занимающаяся восстановлением территорий, разминированием, гуманитарной помощью и устранением последствий разрушений. Они вроде свои. Вроде спасатели. Но не в глазах всех.       Территория Каллалинини жила в другой реальности. Там уцелевшие жители были уверены: случился конец света. Не просто война, не просто катастрофа - апокалипсис. Земля мертва, города исчезли, остался только их анклав, последний оплот человеческой жизни. Любая попытка объяснить, что за пределами есть жизнь, люди, целые города, вызывала у них агрессию. Их вера в апокалипсис единственное, что удерживало их сознание от распада: если конец света был, значит, всё, что они потеряли, не напрасно. Значит, они выжили в аду.       Когда люди из «Замка» пытались сказать правду - что ничего сверхъестественного не произошло, - их считали либо безумцами, либо враждебной силой, подменяющей реальность. Чтобы избежать открытого конфликта, пришлось согласиться с местными. «Да, апокалипсис был. Мы выжили тоже. И пришли, чтобы помочь вам продолжать жить». Ложный компромисс, от которого несло холодом.       На листе был список негласных правил. Помощникам разрешалось перемещаться по Каллалинини без ограничений, но настоятельно рекомендовалось соблюдать комендантский час - с десяти вечера до шести утра. Нельзя спорить с местными о природе окружающего мира. Запрещалось упоминать новости извне, показывать фотографии или карты за пределами анклава. Любая техника, способная ловить радиосигнал, подлежала изъятию. Телевизора, интернета и мобильной связи там нет - и, по мнению жителей, быть не должно.       Внизу страницы кто-то от руки приписал: «Не смейтесь, если они приводят примеры «доказательств» апокалипсиса. Улыбайтесь. Кивайте. И не задавайте лишних вопросов».       Марта выдохнула и перешла к разделу с последними пунктами - о том, как нужно вести себя с местными, что можно говорить, а что лучше держать при себе. Она не знала, сколько времени прошло, пока читала. В комнате стояла тихая, почти стерильная тишина, но она не приносила покоя. Казалось, что кто-то затаился - не за стеной, а прямо в самом теле здания, внутри бетона, стекла и тянущегося по стенам электричества.       Воздух сухой, но с лёгким сладковатым привкусом; свежесть здесь была подделкой - красивой, но фальшивой. Всё вокруг выглядело продуманным, безопасным, новым - и всё же не отпускало ощущение, что за этой «безопасностью» есть кто-то. Не с намерениями, не с угрозой - просто... наблюдающий.       Где-то раздался шорох. Или шаг. Или, может, это всего лишь мозг додумывал тревогу на своих внутренних частотах. Марта вдруг вжалась в холодную стену, словно снова ждала, что дверь распахнётся и в комнату хлынет всё то, от чего она бежала - не телом, а чем-то более хрупким. Воспоминание могло ворваться и потребовать объяснений.       За дверью что-то тихо, почти вежливо, скрипнуло. Марта, не раздумывая, рывком распахнула её - и едва не столкнулась нос к носу с охранником.        - Господи, вы как привидение...- охранник дёрнулся, пятясь назад, и локтем задел стоявший у двери складной поднос. Тот с глухим стуком рухнул на пол, рассыпав по ковру пару салфеток и приборы.       Охранник инстинктивно нагнулся и поднял с пола большую металлическую миску, которую нечаянно сбил, держа поднос с едой. Он крепко сжал миску в руках, полностью сосредоточенный на ней.       - Через тридцать минут вернусь и уберу. Если хотите, чтобы не тревожили, оставьте посуду за дверью, - пробормотал он, ставя поднос на стол.       Он ещё раз посмотрел на гостью, натянуто улыбнулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.       Марта проводила взглядом охранника. Как только дверь захлопнулась, в полутьме у пола на ковре бросилась в глаза чёрная рукоятка. Встав со своего места, подойдя она наклонилась.        - Погодите разве это не... - осторожно взяла в руки и всматриваясь в знакомую форму.       Электрошокер.        Она смотрела на электрошокер так, словно тот был не оружием, а ключом - к чему-то, чего она не хотела открывать, но уже прикоснулась. Слишком знакомый, слишком личный, слишком похожий на то, что когда-то держал в руках Майкл. И это не случайность, не совпадение - а звено в цепи, которую она против воли начала складывать.       В памяти всплыло то самое «мама» - слово, не имеющее права звучать из уст мары, но всё же прорезавшее её насквозь, как ржавый нож. Оно несло в себе чужую привязанность, которой у них не могло быть по определению, и от этого становилось только страшнее, чем любая угроза.       - Что вообще происходит? - выдохнула она, глядя на электрошокер, тяжело лежащий в ладонях, который вдруг перестал быть просто оружием, а превратился в намёк, послание или ловушку - или в нечто, включающее всё сразу, - и в голове всплыло лицо Майкла - не мальчика, каким она его знала, а того, кем он становился в моменты опасности, того, кто пугал её не силой, а тем, как легко умел скрывать эту силу, как будто носил маску, за которой скрывалось что-то куда более хрупкое и ужасное одновременно.       Мысли, как сломанные лопасти вентилятора, кружились и разбивались об стены сознания -бессвязные, хаотичные, не находящие ответа, но настойчиво вертящиеся вокруг одной мысли: если Майкл здесь... если он каким-то загадочным, почти мистическим образом передал ей этот электрошокер - зачем? Чтобы предупредить? Проверить? Оставить тайный след, который будет гореть внутри, не давая покоя?       Ответа не последовало, и она не стремилась его получить, потому что страх перед неизвестным перевешивал любое желание понять. Пальцы впились в холодный металл, внутри росло вязкое чувство, паутина сжимала сердце и мешала сделать вдох.       - Надеюсь, Айк уже разобрался с ним, - подумала она. - Если Майкл на свободе, это будет беда не только для меня.       Она крепче сжала электрошокер, словно могла раздавить вместе с ним и собственные сомнения. Слишком много в них было человеческого - жесты, слова, взгляды, будто настоящие. И именно поэтому они были опаснее любых зверей.       - Схожи они на нас или нет... всё равно. - усмехнулась зло, больше для себя, Марта - В конце концов, они всего лишь звери.